Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

31. Новые откровения

Покои герцога

Анна, завороженная и парализованная, стояла в дверном проеме. В руке она сжимала кожаный переплет, как доказательство преступлений герцога.

Анна сделала крадущийся, неслышный шаг вперед, ковер под ногами надежно гасил все звуки. Герцог не проснулся. Она приблизилась, затаив дыхание. Как странно, что монстр может иметь такое человеческое, усталое лицо. Ресницы темными полумесяцами лежали на щеках, губы были слегка приоткрыты.

«Ключница. Сосуд. Запечатать».

Слова из дневника стояли перед глазами, до боли сдавливая виски. Анна протянула руку, чтобы коснуться обнаженного плеча герцога, но замерла. Что она скажет? Что все теперь знает? Разве слова что-то изменят.

Герцог шевельнулся, его рука инстинктивно потянулась к другому краю кровати, нащупывая тепло Анны. Встретив пустоту, он приоткрыл глаза.

– Анна? – хрипловато спросил он. – Почему ты ушла?

Герцог приподнялся на локте. Его взгляд, затуманенный сном, упал на Анну, замершую у камина, и на знакомый переплет в ее руках. В глазах мелькнула мгновенная, дикая вспышка паники, тут же сменившаяся холодным, обжигающим гневом.

– Ты рылась в моих вещах? – резко и гневно выкрикнул герцог.

Он рванулся с кровати, забыв о наготе и шрамах, покрывающих тело. В эту секунду он снова стал маршалом Франции, защищающий свою неприкосновенность.

Анна не шевельнулась, в упор глядя на герцога. Его горящие гневом глаза столкнулись с ее холодным немигающим взглядом. Внезапно герцог обмяк плечами, его кулаки разжались, и пальцы беспомощно задрожали.

– Ты все прочла, – устало констатировал он.

Анна кивнула. Горло сдавил спазм, и она сглотнула ком, не в силах произнести ни слова.

– Значит, теперь ты точно уверилась, что видишь перед собой чудовище, – надломлено констатировал герцог и тяжело сел обратно на кровать.

– Я вижу… человека, – ответила Анна, – который сделал меня орудием. С самого моего рождения.

– Орудием? – герцог горько усмехнулся, – Нет, Анна, я никогда бы не посмел завершить это. Ты была… единственной надеждой. Моим искуплением. Проклятие я сам на себя навлек, а ты оказалась единственным возможным спасением от него.

– Спасение? Я? – голос Анны дрогнул, и она сделала шаг назад, к стене, будто ища опоры. – Ты собирался запечатать эту Тень, во мне? И это ты называешь спасением? Это спасение для тебя или вечная казнь мне?

– Не в тебе! – герцог снова одним коротким движением рванулся вперед, но замер, не коснувшись Анны, – Никогда в тебе. Я искал способ… использовать твою силу, твой дар, чтобы создать иной сосуд. Чтобы остановить это. Чтобы больше ни одна невинная душа не пострадала из-за моего безумия.

Он говорил страстно, почти задыхаясь, глядя ей прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь стену ее ужаса.

– Анна, эти записи… – он с силой провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. – Это были черновики безумца! Планы, которые я строил, когда не знал тебя. Когда видел в тебе только функцию, инструмент, последнюю соломинку! Я не смел бы… Я не смог бы осуществить это, узнав тебя по-настоящему!

Анна не перебивала. Да она и не могла вклиниться в этот страстный, обжигающий монолог.

– Я… хотел рассказать тебе все, – продолжал герцог, – Но боялся. Всей правды, высказанной разом, не выдержал бы никто. Я хотел уберечь тебя. Дать тебе время… привыкнуть ко мне. К той тьме, что неотступно следует за мной по пятам.

– Уберечь? – Анна пыталась говорить спокойно, – Монсеньор, вы мой муж. Между нами не должно быть больше тайн. Я не буду терпеть ложь. Даже ложь во спасение. Даже полуправду. Я уеду…

Герцог сжал покрывало.

– Анна, – его голос сорвался, – ты единственное, что у меня осталось.

Анна смотрела в сторону, покусывая губы, и молчала. Герцог отвернулся.

– Хорошо,– сухо сказал он, – Я отдам тебе Тиффож. Брак состоялся, и мы не сможем его аннулировать. Но я готов ответить на твои вопросы. Теперь действительно на все.

Он снова взглянул на нее и Анна молча кивнула, показывая, что принимает его предложение.

– Я недоговаривал, – сказал герцог без былой уверенности, – Но не лгал о главном, о своих чувствах к тебе.

– Я уже привыкла к тебе и твоей тьме, – тихо ответила Анна, – Но теперь привыкать придется к правде. Иначе между нами так и будет стоять это, – она кивнула на дневник в своей руке.

Герцог склонил голову.

– Я пытался защитить тебя от ужаса, а в итоге причинил еще больше боли, – сказал он с привычной иронией. – Но ты права, – он выдохнул, смиряясь. – Больше никаких тайн.

– Ты наблюдал за мной. Все эти годы, – воскликнула Анна. – Всю мою жизнь!

– Я наблюдал за чудом, – поправил герцог, снова оборачиваясь к ней, – За единственным светом, который оставался у меня в жизни. Да, это было грешно и безумно, но я не мог остановиться. Прости.

Но по тону можно было ощутить, что на прощение герцог не рассчитывает.

– Что же нам теперь делать? – прошептала Анна, глядя в окно, где занимался новый день. Ее мир в который раз пошатнулся и рухнул, и в этих руинах нужно было как-то обживаться.

– Я не знаю, – бесконечно устало ответил герцог. – Решай ты. Остаться… или уйти. Я не удержу тебя силой и не посмею даже пытаться.

Анна не шевельнулась, оставшись стоять в стороне от кровати. Герцог поднялся с кровати и поворошил кочергой догорающие в камине угли.

– Как? – выдохнула Анна, скользя взглядом по профилю герцога и пытаясь найти след очередного обмана. – Как ты мог наблюдать за мной все эти годы? Я бы… обязательно увидела тебя.

Герцог отвел глаза. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, словно подбирая слова для самой странной исповеди в своей жизни.

– Твой любимец… – начал он, – Тот огромный черный кот, что ходил по Монсерра, словно полноправный хозяин. Сидел с твоим отцом в библиотеке, когда тот работал. Тот, кого ты зовешь Обсидианом.

Анна застыла. Конечно, она помнила своего кота, с угольно-черной, отливающей синевой шерстью и пронзительным, почти человеческим взглядом. Который появлялся и исчезал, когда ему вздумается, и никто в Монсерра не смел его обидеть.

– Это был не просто кот, – спокойно продолжал герцог, – С детства я хотел власти… не только над людьми, но и самим мирозданием и его тайнами. Я много путешествовал, учил языки живые и мертвые, чтобы читать книги иных народов, чтобы беседовать с их мудрецами. Я нашел записи о гипнотических возможностях разума и воли. О силе внушения, способной изменить само восприятие реальности.

Глаза Анны расширились, но она не перебила.

– Это не то оборотничество, о котором болтают в деревнях, – герцог говорил медленно, подбирая слова для лучшего объяснения, – Я… скорее, внушал окружающим, заставлял их разум видеть то, что я хотел. Они видели кота, ощущали его тепло, слышали его мурлыканье, но это была лишь оболочка, маска, под которой скрывался я. Так я мог проходить там, где меня не должны были видеть. Так я приходил в Монсерра годами.

Анна задохнулась. Пытаясь осмыслить слова герцога и сложить их в единую картину.

«Кот… Обсидиан… годы…»

А потом память начала возвращать воспоминания. Вот Анна читает вслух стихи в своей комнате, а неподвижный Обсидиан слушает ее с непроницаемым видом. Вот она плачет в подушку после очередной унизительной выходки отчима, и лапа кота осторожно касается ее руки. Она переодевается перед очередным приездом Жюстина де Монфора, а золотистые кошачьи глаза наблюдают за ней…

«Боже правый… Он все видел. Все слышал. Каждую мою слезу, каждую дурацкую детскую тайну».

Анна ощутила себя униженной. Ей захотелось закричать, разбить что-нибудь, сбежать из этой комнаты, из этого замка, из самой своей кожи. Это было в тысячу раз страшнее, чем планы о Ключнице. То было покушение на ее будущее, а это – кощунственное, гнусное вторжение в ее прошлое, в самое сокровенное, что есть у человека.

– Ты… Ты шпионил за мной, – сказала Анна с такой болью и гневом, что герцог невольно отступил на шаг. – Все эти годы… Наблюдал, как за насекомым?

Она ждала, что он начнет оправдываться, и готова была разнести в щепки все его доводы. Но герцог молчал, склонив голову, и в этой тишине ее гнев растаял, сменившись щемящей теплотой. Да, герцог следил за ней, но он был единственным свидетелем ее одинокого детства. Жестокий обман оказался и единственным утешением, и эта двойственность сводила ее с ума.

– Ты был единственным, кто слушал, – вдруг вырвалось у Анны сквозь сдавленные рыдания. – Все эти годы я думала, что я одна… а это был ты. Это ужасно. Это отвратительно. Но…

– Прости, – снова сказал герцог.

– … ты всегда был рядом… – закончила Анна.

Повисла недолгая тишина.

– А теперь? – спросила Анна, делая шаг к герцогу. – Что будет, если я останусь? Ты… все еще хочешь сделать из меня Ключницу?

Герцог резко поднял на нее взгляд, и его глаза вспыхнули болью.

– Нет! Никогда! – воскликнул он так страстно и искренне, что у Анны отлегло от сердца. – Эта идея… использовать тебя как сосуд… я отказался от нее, едва узнал тебя по-настоящему. Понял, что не смогу. Что это будет хуже любого убийства.

Он с силой провел рукой по лицу.

– Сейчас в лаборатории… есть другое создание. Гомункул. Бесформенный сгусток плоти, выращенный в алхимических растворах из праха элементов и моей собственной крови. В него-то я и планирую поместить Тень. А твоя кровь… всего несколько капель… станут лишь печатью и магическим замком, навеки удерживая ее там. Но не твоя душа. Никогда твоя душа. Только сила твоей крови, унаследованная от отца.

На лице Анны медленно проступало облегчение. Герцог не просто раскаялся, он нашел другой путь. Пусть опасный и запретный, но не требующий принесения ее в жертву.

Она медленно, преодолевая остатки страха и недоверия, подошла к герцогу.

– Значит, ты все это время искал способ… спасти меня от себя самой? От той судьбы, для которой меня создали?

– Я искал способ спасти нас обоих, – негромко поправил герцог. – Искупить свою вину и дать тебе… просто жить. Быть моей возлюбленной женой… Анной…. А не орудием магии и мести.

Герцог так и не решался коснуться ее. Анна перевела взгляд на его руки, на старые белесые шрамы на запястьях: следы алхимических опытов и невыносимых страданий от собственной тьмы.

И тогда она сама потянулась к нему и накрыла ладонью его пальцы. Это выглядело как новый, хрупкий договор, заключенный взамен старых клятв. Пальцы герцога слабо дрогнули, словно он прикоснулся к живому огню. После секундного промедления герцог ответил легким пожатием и прижал руку Анны к своей груди.

Анна не сводила с герцога сияющих глаз.

– Тогда, наверное, нам стоит начать все сначала, – едва слышно сказала она, боясь спугнуть хрупкое примирение.

«В который раз – снова…» – закончила она про себя.

32. Тайны Реймонда де Монсерра

Герцог сидел напротив Анны в глубоком кресле у камина, и пламя бросало резкие тени на его изможденное лицо. Сейчас он был как никогда мрачно прекрасен. Больше он не оправдывался и не умолял о прощении. Казалось, герцог истощил запас земных страстей и теперь говорил ровным, монотонным голосом, уставившись на огонь, словно рассказывал давнюю, чужую историю, чьим невольным участником оказался.

– Ты хочешь знать, с чего все началось? С мечты о силе… но не о той, что дают титулы или войны. Скорее, о силе, которая меняет мироздание по воле слова. Тень была и путем, и самой этой силой, как нам с Реймондом казалось поначалу. Мы с твоим отцом искали способ прикоснуться к ней и прикоснулись… но приоткрыть завесу не значит обуздать. Она была как ураган. Попытка подчинить ее напрямую сожгла бы разум.

Герцог замолчал, собираясь с мыслями.

– И тогда твой отец предложил решение, гениальное и бесчеловечное. Если нельзя схватить руками бурный поток, нужно построить плотину, которая сможет выдержать его напор и направить силу. Но не обычную, из камня и дерева, а живую и сознательную. Посредника или, как мы назвали это позже, Ключницу. Это было бы существо, рожденное с единственной целью: не просто вместить Тень, а стать ее повелителем.

Герцог поднял глаза на сидящую в соседнем кресле Анну.

– Так появилась ты. Венец наших с Реймондом многолетних изысканий.

Он отвел взгляд и продолжил рассказ. Анна слушала, не в силах произнести ни звука.

– А потом… Реймонд предал меня. Не из малодушия или страха, а из той самой, простой и всепобеждающей человеческой любви, которую мы не учли. Он увидел в тебе не инструмент, а своего ребенка. И он ужаснулся. Он понял, что цена за управление сущностью иного мира – это полное, безвозвратное растворение твоей собственной воли. Ты перестала бы быть Анной де Монсерра, став лишь марионеткой в руках силы, которую должна была усмирить. Твоя душа не была бы уничтожена – это было бы куда милосерднее. Она была бы навеки заточена в самом сердце бури, которую должна была держать в узде, вечно борясь и никогда не побеждая.

И он… отступил. Спрятал тебя в помолвке с ничтожеством де Монфором, надеясь, что твой дар, не находя выхода, зачахнет и умрет. Для меня, одержимого своей целью, это было величайшим предательством всего, ради чего мы жили, ради чего я принес столько жертв.

Герцог сжал резные подлокотники кресла.

– Но я уже не мог остановиться. Тень уже была здесь, и она требовала платы. Наш первоначальный план рухнул. Мне нужна была сила для моей мести королю, а Тени – пища. Так начался мой спуск в бездну.

Герцог мрачно взглянул на бледную безмолвную Анну.

– Тогда я создал гомункула – искусственную жизнь. Пустую форму лишенную разума и воли. И твоя кровь, что предназначалась для управления Тенью… стала последним ингредиентом для его окончательной материализации.

Анна смотрела на герцога, широко распахнув глаза, но не перебивала. Герцог отстраненно продолжил:

– Но не для управления, а для заточения. Чтобы насильно запереть Тень в этой бездушной плоти и похоронить ее. Это был уже не дерзкий замысел, а план отчаяния. Признание моего полного, окончательного поражения.

Герцог снова помолчал.

– Я женился на тебе не для того, чтобы сделать тебя жертвой. А потому что ты была единственной, кто мог дать мне хотя бы шанс прекратить этот кошмар. Положить конец череде смертей, что тянулась за мной. Искупить… хоть ничтожную часть той вины, что разъедает меня изнутри, как проказа.

Он замолк окончательно. Анна смотрела в сторону, за окно, за которым бушевала зима. Исповедь герцога не была оправданием, это была неприглядная правда о падении и одержимости. Но и отчаянная попытка найти выход из того ада, который он сам же и создал.

Анна тоже молчала, хотя внутри нее все кричало и рвалось наружу: ужас ребенка, которого видели лишь средством достижения цели. Боль за отца, предавшего слово ради любви к ней, своей дочери. И проклятая жалость к тому почти отчаявшемуся монстру, что сидел перед ней. Анне потребовалось несколько тягучих минут, чтобы в очередной раз собрать рассыпавшиеся обломки своей реальности в нечто целое.

Она поднялась с кресла.

– Я хочу видеть его… – голос сорвался, она сглотнула и твердо продолжила: – Я хочу видеть это существо.

Герцог машинально кивнул и тоже встал.

– Он… оно… в самой глубине моей лаборатории. Там, куда ты не дошла в первый раз. Я отвлек тебя тогда.

– Ты заманил меня туда, монсеньор… мой Жиль, – обличительно напомнила Анна. – Ты и призрак женщины, за которую ты жаждешь отомстить.

Герцог лишь невесело улыбнулся и первым сделал шаг к двери.

33. Рукотворное существо

Тайная комната в лаборатории

Снова войдя в огромную, заваленную книгами и приборами, комнату, герцог быстрым шагом направился к дальней стене, где между массивными шкафами висело старое, потертое гобеленовое полотно.

– Здесь, – он резким движением откинул вышивку, за которой оказалась не каменная кладка, а еще одна дверь, небольшая, дубовая, лишенная ручки, настолько искусно вписанная в стену, что заметить ее было почти невозможно.

Герцог нажал на едва заметный резной орнамент. Раздался тихий щелчок, будто сработал хитрый механизм, скрытый в стене. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход, откуда пахнуло неподвижным воздухом с приторно-сладковатым оттенком тления. Анна снова невольно сглотнула.

Герцог шагнул внутрь первым и зажег единственный факел в железном держателе на стене. Неровный огонь выхватил из тьмы небольшое каменное помещение, больше похожее на склеп. В центре, на массивном каменном постаменте, стоял стеклянный сосуд, похожий на колбу, но больше человеческого роста.

Анна замерла на пороге, вцепившись пальцами в косяк, не в силах сделать ни шага внутрь.

Внутри колбы, заполненной мутной зеленоватой жидкостью плавало нечто. Почти бесформенный, бледный комок плоти, пронизанный густой сетью тонких, синеватых прожилок. Оно ритмично, лениво пульсировало, как огромное сердце, и в этом была чуждая и отталкивающая, но своеобразная жизнь.

– Гомункул, – негромко и отрешенно произнес герцог

Он подошел к колбе и положил ладонь на холодное стекло. Его лицо в отсветах пламени выражало сложную смесь отвращения и болезненной отеческой нежности.

– Оно… живое? – прошептала Анна, не отрывая глаз от вязкой плоти.

– В нем есть жизнь, – поправил герцог, не глядя на нее. – Но нет души, разума и воли. Он – чистая, первозданная форма. Глина, ожидающая своего ваятеля. Или… темница, ожидающая вечного узника.

Анна, преодолевая оцепенение, сделала неуверенный шаг вперед. Ужас начал понемногу отступать, сменяясь острым будоражащим любопытством.

– И в него… ты собираешься поместить Тень? – ее голос дрогнул.

– С твоей помощью, – герцог обернулся к ней, и в полумраке склепа его глаза вспыхнули знакомым Анне янтарным блеском. – Твоя кровь запечатает Тень здесь, и это будет конец.

Он говорил о конце кошмара, о долгожданном освобождении, но взгляд, прикованный к существу, был полон сосредоточенного внимания. Анну пронзил новый страх —не к гомункулу, а к той бездне, что таилась в душе человека, его создавшего.

– Зачем? – выдохнула она,– Для чего ты изначально создал это?

– Для мести, – глухо сказал герцог, – не для простого убийства. Смерть для короля Карла была бы милостью, а я жаждал большего. Я хотел, чтобы он увидел, как рушится все, что он ценил, как его королевство погружается в хаос, а его имя в летописях становится синонимом безумия и позора.

Герцог повернулся к Анне, и в его глазах вспыхнуло пламя застарелой ярости.

– Он должен был стать им, – герцог указал на гомункула коротким, резким жестом. – Этот сосуд чист. В нем нет души, совести, жалости. Я планировал подменить короля. Посадить на трон Франции это существо, которое по моей воле издавало бы безумные указы, разоряло бы казну, губило бы страну. Вложить в этот сосуд часть сознания самого Карла, связав его волю с этим телом, чтобы он был вынужден наблюдать, как его собственное отражение губит все, что он создавал. Чтобы в тот день, когда я все же отниму у него жизнь, он уже был бы сломленным, опозоренным, всеми презираемым стариком.

Анна содрогнулась.

– Но… что-то пошло не так? – прошептала она.

– Он несовершенен, – с горькой усмешкой констатировал герцог, – и его форма нестабильна. Он не выдержал бы долгой иллюзии. Так что он остался в своем стеклянном гробу уродливым памятником моему неудавшемуся безумию.

Он сделал шаг к Анне, и его взгляд смягчился.

– Но теперь ты здесь. Тень… она привязана ко мне, я ее источник жизни, но она требует жертв. Но это существо… может стать для нее новой клеткой и ловушкой.

– Ты хочешь… переселить ее? – Анна с трудом верила в то, что говорит.

– Это один из путей, – кивнул герцог,– и самый опасный. Или… я могу предложить ей сделку – ее свободу в обмен на мою. Она уходит в свой мир и навсегда оставляет мой. Но такие древние сущности не идут на сделки без гарантий. Бездушное, но живое существо, созданное магией… это идеальная приманка. Плата за разрыв договора.

Герцог смотрел на Анну, и в его глазах пылала безумная надежда затравленного зверя.

– Ты понимаешь? Гомункул больше не орудие мести, теперь он… ключ к нашему спасению. Я смогу запереть Тень в этой плоти и уничтожить ее вместе с ней. Или откупиться ею. И тогда… я буду свободен.

Анна посмотрела на гомункула. Теперь это бесформенное существо казалось не просто чудовищем, а трагическим и жутким символом освобождения.

– Это безумие, – прошептала она.

– Да, – без тени сомнения согласился герцог. – Но безумие – это единственное, что у нас осталось. Я потратил всю свою жизнь, пытаясь обрести власть над собственной судьбой и судьбами других. Теперь я прошу лишь одного шанса: использовать плоды собственного падения, чтобы подняться из преисподней.

Он протянул к ней руку, не касаясь, а лишь предлагая.

– Поможешь мне запереть дверь в ад, которую я сам же и открыл?

Анна медленно перевела взгляд с гомункула на лицо герцога – на этого грешника и гения, предлагавшего ей смертельно опасную авантюру. И, как ни парадоксально, этот отчаянный шаг казался ей теперь единственно возможным и верным путем сквозь тьму, что их окружала.

Она кивнула.

И в этот миг губы гомункула дрогнули. Это было неловкое, механическое, лишенное всякой естественности движение. Из бесформенного горла существа вырвался не звук, а нечто вроде влажного выдоха, который с невероятным усилием выкристаллизовался в слово:

– Ма-ма…

Слово прозвучало противоестественно, но ясно и отчетливо. Анна отпрянула,.

– Что… что это? – выкрикнула она, отступая к герцогу, ища его защиты, – Почему оно… так меня называет?

Герцог не сразу ответил. Он подошел к колбе и положил ладонь на холодное стекло, словно утешая свое творение…

– Потому что в его создании… есть часть тебя, Анна, – признал он, не оборачиваясь, – В нем твоя кровь, та самая, что твой отец, Реймонд, годами собирал во время своих «экспериментов». А я использовал ее в финальных ритуалах созидания, чтобы оживить плоть.

– Вы… вы использовали мою кровь, чтобы сотворить это чудовище? —голос Анны дрожал от смеси обиды и шока.

– Нам пришлось! – резко обернулся герцог, – Твой отец передал мне образцы давно.

Он снова посмотрел на гомункула.

– Он инстинктивно признает в тебе родственную сущность, источник своей жизни. Ты – его «мать» в самом сакральном смысле. И именно поэтому… именно поэтому он может стать совершенной тюрьмой для Тени. Потому что твоя кровь, кровь истинной Ключницы, – единственное, что может удержать ее, связать навеки.

– Он признает в тебе родственную сущность. Ты – источник его жизни, его «мать» в самом алхимическом смысле. И именно поэтому он может стать совершенной тюрьмой для Тени. Потому что твоя кровь, кровь Ключницы, – единственное, что может удержать ее.

Он подошел к Анне, стараясь поймать ее взгляд.

– Я не хотел, чтобы ты узнала это так. Но теперь ты видишь… это доказывает главное: мой план может сработать. Тень, вселенная в эту плоть, будет заперта там навеки. Не потому, что стены ее темницы прочны, а потому, что в самой ее основе будет часть тебя.

Анна смотрела на гомункула, и первоначальный ужас постепенно начал сменяться пониманием. Это не было чудовище, жаждущее ее смерти. Это было… дитя. Уродливое, искусственное, лишенное души, но в каком-то извращенном смысле – ее дитя. Плод крови и магии.

– Он… оно будет страдать? – почти неслышно спросила она.

– У него нет души, Анна, – мягко, но твердо ответил герцог. – Нет сознания. В нем есть лишь базовая, растительная жизнь и… этот инстинктивный, магнетический отклик на тебя. Его высшее и единственное предназначение – стать щитом. Для нас и нашего будущего.

Герцог осторожно коснулся ее руки.

– Прости меня за эту тайну. И за ту боль, что причинил тебе твой отец.

Анна не ответила. Она снова посмотрела на гомункула. Существо успокоилось, его пульсация стала ровной и почти незаметной. И теперь, сквозь отвращение, ей показалось, что это зрелище не столько ужасно, сколько бесконечно грустно.