Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

19. В поисках отсрочки

Сад Шантосе

– Мадемуазель Анна, вы желаете осмотреть сад? – Николь склонилась в почтительном реверансе, – Вам не будет прохладно? Воздух сегодня колюч, словно наточенные иглы.

Сейчас, после тягостной церемонии с обмерами, Анна готова была на все, лишь бы вырваться из каменной темницы замковых покоев, ощутить ветер и увидеть небо.

– Проводи меня, – сказала она, уже направляясь к тяжелой дубовой двери, – Мне нужно на воздух.

– Конечно, мадемуазель, – Николь двинулась следом, ее деревянные башмачки постукивали по каменным плитам. – У нас красиво в любое время года, и…

Она сделала короткую паузу.

– … герцог очень любит проводить там время. Жаль, что цветов уже почти не осталось.

Они пошли через внутренний двор, где ветер гонял по земле последние желтые листья. Анна поежилась, не столько от холода, сколько от ощущения чужих взглядов. Окна замка казались слепыми глазами, следящими за ней. Слуг было не много, но каждый, казалось, смотрел прямо на нее.

– Вот мы и пришли, мадемуазель, – Николь остановилась у массивной бронзовой калитки, ведущей в укромный уголок между высокой стеной и южным фасадом замка. – Прикажете сопровождать вас?

Анна повернулась и снова попыталась непринужденно улыбнуться:

– Нет, благодарю. Я хочу побыть одна.

Когда торопливые шаги служанки затихли, Анна перевела дух.

Она медленно пошла по узкой, посыпанной гравием дорожке, скользя взглядом по подстриженным кустам и оголенным клумбам. Розмарин еще зеленел, несмотря на холод. Игольчатые листья его, даже припорошенные утренним инеем, по-прежнему пахли смолой и морем. Мята рядом совсем увяла, ее листочки были все в рыжих пятнах от первых ночных заморозков.

Рядом цеплялись за землю серебристые кустики тимьяна, а жесткие восковые листья лавра, похоже, не замечали холода.

У стены, под черепичным навесом, стояли горшки с петрушкой, ее кудрявая зелень, прикрытая от мороза соломой, напоминала о том, что даже в преддверии зимы природа не сдается.

«Надеюсь, они успели собрать достаточно пряностей к столу? – взыграл в Анне дух хозяйки. – Покупать травы зимой очень расточительно!»

Она снова припомнила герцога: его вальяжность и легкость среди поистине королевской роскоши замка. Можно было не сомневаться, что его подвалы набиты удивительными и драгоценными сокровищами до самого свода…

Анна вздрогнула всем телом, и точно не от холода, пробирающегося под платье. Сейчас было совсем не время вспоминать про подвалы.

«Но что же я ищу здесь? – подумала Анна. – Что мне может помочь?»

Она прошла чуть дальше, в самый укромный уголок сада, и взгляд ее, скользя по оголенным кустам, внезапно зацепился за один из них – невысокий, с мелкими, пожухлыми, но все еще державшимися листьями знакомой удлиненной формы.

«Бересклет⁈»

Она подбежала ближе, наклонилась, почти не веря своим глазам, но сомнений не оставалось: в этом ухоженном саду, среди розмарина и мяты, росло и нечто иное, темное и двойственное, как и сам его хозяин. Это было именно то, что ей было нужно, наилучший, пусть и отчаянный, вариант для ее зарождающегося, опасного плана.

– Я безумна, если затеяла такое, – прошептала она, осторожно срывая несколько листьев. – Но просто чтобы отсрочить свадьбу. Всего на несколько дней.

Мысль о Жиле де Лавале заставила ее сжать листья в кулаке. Этот человек, который должен стать ее мужем через неделю… Она до сих пор не могла понять, что перевешивает в ее душе: страх или темное, запретное ожидание. Незримое присутствие герцога преследовало Анну даже здесь.

Анна резко оборвала эту мысль и оглянулась. Сад вокруг, несмотря на свое осеннее увядание, был по-своему прекрасен особой строгой и меланхоличной красотой. Розовые кусты, уже полностью лишенные листвы, были рачительно обрезаны, и все здесь дышало спокойным, безмятежным ожиданием зимы. Лишь вечнозеленый, неунывающий плющ карабкался по мшистой стене, цепляясь за малейшие неровности камня, будто пытаясь сбежать из замка.

«Как и я», – подумала Анна печальной улыбкой.

Она опустилась на каменную скамью в розарии. Было тихо, лишь ветер слабо шелестел ветвями. Впервые за долгие дни Анна ощутила покой. Может, не все так страшно?

Анна провела ладонью по холодному камню скамьи, чувствуя под пальцами бархатистые прожилки мха. В это время сад Шантосе был похож на акварель, размытую кистью – прозрачные краски, приглушенные тона и тишина.

«Как странно, – подумала Анна, – что место, которое должно было стать моей тюрьмой, кажется сейчас таким… безмятежным».

Она закрыла глаза, вдыхая воздух глубоко, точно целебный эликсир. Здесь, в этом укромном уголке, можно было представить, что нет никакого иного мира: ни злобного отчима, ни лицемерной сводной сестры, ни гнетущего одиночества…

И тут, словно черная тень, в ее сознании всплыло имя. Жиль де Лаваль.

Скоро герцог станет ее мужем. Скоро его руки – те самые, о которых шептались, что они знают толк и в ласке, и в убийстве, – обнимут ее. Его губы, сжатые в вечной усмешке, коснутся ее кожи…

Анна сорвала последний сухой и уже заиндевевший бутон, и он рассыпался в ее пальцах.

«Я устала бояться, – призналась она себе… – Устала дрожать в своей комнате, устала ждать удара, который, возможно, никогда не последует. Мне нравится здесь… и я хочу любить».

Мысль была такой неожиданной, что Анна рассмеялась. Где-то в ответ каркнула ворона, вспорхнув с ветки.

Анна представила, как герцог сидит здесь же, на этой скамье, его широкие плечи слегка ссутулены, а в руках книга, которую он, возможно, читает в редкие свободные минуты. Вдруг он тоже ищет в этом саду то, чего не может найти в бесконечных коридорах власти: тишину и покой. Возможность ненадолго сбросить маску монстра, в которого его упорно превращают чужие домыслы и сплетни.

Анна задумчиво перевела глаза в сторону готовых к зимовке розовых кустов. Весной здесь должно быть чудесно! Взгляд ее упал на землю, где темнела небольшая каменная плита…

«Боже правый», – дыхание ее перехватило.

Анна вскочила, отпрянув, потом все же подошла ближе, чтобы рассмотреть плоский камень у корней. Сомнений не было, перед ней была могильная плита. Вглядевшись, Анна разобрала глубоко выбитые буквы:

«Катрин де Туар/1408—1429. Reposez en paix»

Мир вокруг Анны поплыл и закружился. Теперь ее глаза начали различать другие, точно такие же камни – не меньше десятка одинаковых серых плит, полускрытых скелетами розовых кустов, будто специально посаженных, чтобы скрыть жуткое зрелище.

«Изабель де Монтрозе»

«Маргарита де Божоле»

«Элоиза де Шательро»

Имена. Даты. Все девушки были совсем юными, цветущими, как эти розы, и так же безвременно срезанными.

– Двенадцать жен, – прошептала Анна, прежде чем разум осознал весь ужас. – Нет! Двенадцать могил!

Анна заозиралась по сторонам, ей почудилось, что из-за каждой ветки, из-за каждой щели в стене за ней следят чужие, недобрые глаза. Она оказалась не в чудесном саду, а на кладбище!

«Он сидит здесь, – пронзила ее мысль. – Сидит на скамье и смотрит на эти камни. Вспоминает ли он? Сожалеет ли? Или… или высчитывает, сколько продержится следующая»?

Сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах. Анна сделала шаг назад, потом еще один, спотыкаясь о гравий дорожки, но не в силах оторвать взгляд от безмолвных надгробий. Сейчас, в гробовой тишине этого страшного сада, она наконец-то призналась себе в самой сокровенной, ужасной истине: ее трепет перед герцогом никогда не был только страхом. В нем всегда таилась тень чего-то иного: темного, запретного и сладкого.

«Что, если…»

Что, если за этой маской холодного расчетливого хищника все же скрывается человек? Тот, кто сажает нежные розы над могилами своих жен не из жестокости, а из раскаяния? Или все же нельзя верить зверю?

Ноги сами понесли ее обратно к замку. Анна бежала, не чувствуя острых камней под тонкими подошвами туфель, не замечая веток, хлеставших по плечам.

– Жаннетта! – Анна ворвалась в свои покои, где младшая служанка поправляла постель.

Анна схватилась за высокую резную спинку кресла, чтобы устоять на дрожащих, подкашивающихся ногах. – Оставь это! Сию же минуту принеси мне травяной отвар! Горячий. И… что-нибудь поесть. Я… я замерзла.

Служанка взглянула на бледное лицо госпожи, на ее дрожащие руки, охнула и кинулась к двери.

– Сейчас принесу, мадемуазель, сию минуту. Вы так бледны! Желаете что-то особенное?

Анна почти не слушала.

– Нет, ромашку, мяту, что угодно, лишь бы очень горячий.

Когда дверь закрылась, Анна разжала кулак, радуясь, что здесь нет внимательной и более опытной Николь. Один лист бересклета остались у нее в руке, она и не заметила, как потеряла остальные пока бежала, не помня себя. Анна спрятала его в складке рукава и присела в кресло.

Озноб сменился тошнотой. Но вскоре, из самой глубины души, поднялось новое, обжигающее и целительное чувство – ярость. Сейчас Анна жаждала увидеть герцога и швырнуть ему в лицо единственный, но убийственный вопрос:

«Хоть одну из них вы любили по-настоящему⁈»

20. Объяснение с герцогом

Комната Анны

Ожидание оказалось недолгим, – менее чем через четверть часа дверь ее комнаты распахнулась без стука. Первой в комнату вошла пунцовая от смущения Клодетт с с тяжелым, дымящимся подносом, от которого струились соблазнительные, пряные ароматы. Следом зашел герцог.

Анна подавила порыв вскочить навстречу. Жиль де Лаваль, казалось, заполнил собой все пространство комнаты, в пальцах он с отстраненным видом вертел багряный лист осеннего бересклета.

– Вы что-то обронили в коридоре? – негромко спросил герцог, буравя ее взглядом.

Анна впилась ногтями в собственное запястье, судорожно пытаясь вдохнуть.

«Все кончено…» – промелькнула в голове удивительно спокойная мысль.

– Клодетт, оставь нас, – не отводя тяжелого взгляда от Анны, приказал герцог, но Анна не была готова поверить этому показному спокойствию.

Она приоткрыла было рот, чтобы приказать служанке остаться, но слова застряли в горле, и Анна беспомощно промолчала, понимая всю тщетность такого жеста. Когда дверь за Клодетт захлопнулась, герцог медленно прошел к камину, разглядывая лист на свет.

– Бересклет. Вызывает тошноту, головокружение… при достаточном количестве даже временный паралич, – он подошел ближе. – Вы хотели заболеть и отсрочить свадьбу. Или, что интереснее, напоить отваром меня самого.

Герцог не спрашивал, он констатировал. Анна опустила глаза, не в силах смотреть на него, не зная, что сказать.

Герцог равнодушно бросил лист на стол. Он сделал шаг вперед, и, прежде чем Анна успела отпрянуть, его руки осторожно охватили ее ледяные дрожащие пальцы.

– Я знаю, что вы видели в саду, и понимаю ваш страх, – его голос дрогнул. – Но клянусь своей честью, по своей воле я не причинял вреда ни одной из них. Я любил каждую.

Его руки были теплее, чем она ожидала. Анна попыталась вырваться, но движение было вялым.

– Вы дрожите, – шепнул герцог.

Анна чувствовала на коже его горячее прерывистое дыхание. Герцог склонился перед ней, невесомо коснувшись губами ее рук. Едва ощутимый, словно прикосновение пера, поцелуй лег на ее ладонь.

«Это неправильно, – Анна задохнулась от смущения и удовольствия. – Он чудовище. Он…»

Второй поцелуй задержался у основания большого пальца. Губы герцога оказались удивительно мягкими.

– Тогда почему они все?.. – выдохнула Анна, не в силах произнести последнее слово: «мертвы».

– Не сейчас, – герцог сжал ее ладонь крепче. – Это долгая история, полная теней. Но вам нужно знать главное: я выбрал вас. Не ради земли… не ради даже наследия вашего отца, – Его дыхание стало прерывистым. – Я ждал… тебя.

Анна замерла, пораженная. В глазах герцога не было привычной иронии, лишь затаенная боль, такая же глубокая, как те могилы в саду.

– Почему я должна вам верить?.. – Анна попыталась с вызовом вскинуть подбородок, но это получилось у нее слабо и неубедительно.

– Я не прошу доверия, – герцог поднял голову, и сейчас в его глазах Анна прочла такую отчаянную мольбу, что у нее снова перехватило дыхание. – Только шанса.

Ее влажная от волнения ладонь лежала в его сильной, уверенной руке.

«Он действительно верит в свою невиновность⁈» – с ужасом осознала Анна. Эта мысль показалась ей одновременно чудовищной и освобождающей.

Третий поцелуй обжег кожу ее запястья, заставив Анну ахнуть.

– Вы… – ее голос сорвался, – Это нечестно!

Герцог усмехнулся, не отпуская ее руку, и в его голосе снова появилась привычная властность:

– Я не играю по правилам, мадемуазель. Я их диктую.

Его зубы слегка сжали мякоть у основания ее большого пальца – не больно, но с таким сладострастием, что ее бедра непроизвольно сжались от внезапной волны желания.

«Что он со мной делает?» – сознание Анны затуманилось, и перед внутренним взором проплыли картины, от которых кровь бросилась в лицо: эти же губы, скользящие выше, по внутренней стороне локтя, к сгибу шеи… дальше…

– Я понимаю, что напугал вас, – герцог выпрямился, но не отпустил ее руку, а принялся медленно, гипнотически поглаживать. – Прошу, дайте мне развеять эти страхи.

В его глазах загорелось что-то дикое, первобытное, и в этом пламени она с изумлением увидела страх. Герцог тоже боялся. Ее гнева и отказа.

– Вы несправедливы, – прошептала Анна.

– Разве это несправедливо, что твое сердце бьется в такт моему? – герцог прижал ее ладонь к своей груди, и под вышитой тканью дублета Анна ощутила бешеный, неровный стук его сердца.

И в этот миг Анна осознала: она готова поверить.

Герцог медленно, почти с благоговением, вновь поднес ее руку к своим губам.

– Время, – прошептал он. – Только дай мне время.

Герцог еще мгновение стоял, затем резко выпрямился. Он подошел к столику, взял что-то, и тот самый, смятый, но целый лист бересклета спланировал к ногам Анны.

– Выбор за тобой, Анна, – герцог повернулся к двери, – Но знай: если выпьешь это зелье… я все равно буду ждать.

Он стремительно вышел. Анна осталась стоять, парализованная бурей, что он посеял в ее душе. Правая рука ее горела, запястье, где касались его губы, казалось, было отмечено незримым, жгучим клеймом. Она машинально прижала к нему холодную и дрожащую левую ладонь, пытаясь остудить этот жар.

«Кто же он? – спрашивала она себя, – Хладнокровный и расчетливый убийца? Или… единственный, кому нужна именно я, такая, как есть. А не титулы и земли…»

Ноги Анны подкосились, и она опустилась на пол возле камина. Пальцы вслепую нашарили злополучный лист бересклета – немой символ ее жалкой, неудавшейся попытки бегства. Герцог смял его, но оставил целым. И его слова прозвучали в памяти с новой силой: «Выбор за тобой».

Какой у нее может быть выбор, если испуганный рассудок напоминает о могилах в саду, а все остальное в ней молит о совершенно ином? Ее тело теперь знало тепло его рук, мягкость его губ и дрожь в его голосе, когда он просил поверить ему.

Герцог боялся. Эта мысль поразила Анну. Он боялся ее отказа. И перед этой уязвимостью меркла вся его мрачная слава.

Анна поднялась, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется решимостью. Ее взгляд снова упал на лист бересклета.

«Если выпьешь этот чай… я все равно буду ждать».

В словах герцога не было ни угрозы, ни приказа, лишь печаль и доверие. А ведь она однажды уже нарушила данное ему слово.

Анна сжала лист в кулаке.

«Я не знаю, кто он. Убийца или несчастный человек. Но я выбираю рискнуть. Я выбираю узнать, – это решение разом вытеснило все сомнения. – Пусть это окажется последней ошибкой в моей жизни. Но это будет мой выбор».

Анна разжала руку. Лист бересклета упал в огонь, вспыхнул на мгновение и обратился в пепел.

«Он говорит, что любит меня, – подумала она, глядя на угасающие угли. – Это безумие. Но я… хочу ему верить. Я хочу стать его женой».

21. Свадьба

Замок Шантосе, несколько дней спустя

День зимнего солнцестояния выдался хрустально-ледяным, но бесснежным. Анна неподвижно стояла перед высоким, в серебряных узорах, зеркалом, а Жаннетта с Николь творили вокруг нее таинство. Сперва на Анну надели тончайшую батистовую камизу, прохладную и невесомую, как утренний туман. Затем – тяжелое, алое платье, ткань которого струилась и переливалась как живая кровь.

«Видела бы матушка, куда повернулась моя жизнь… из скромного Монсерра в эти сумрачные, величественные залы», – пронеслось в голове Анны.

Она еще раз оглядела свадебное платье. Оно было густого оттенка спелого граната или старого вина. По лифу и широким рукавам серебром была вышита причудливая вязь – стилизованные птицы дома де Лаваль, напоминавшие аистов. Волосы Анны убрали в сетку, расшитую мелким речным жемчугом.

Наконец, все было готово.

– Взгляните, мадемуазель… простите, ваша светлость герцогиня, – простодушно улыбнулась Жаннетта.

Николь тоже отошла на несколько шагов, и Анна смогла увидеть свой законченный образ.

В первый миг она не узнала себя. Прежняя девушка в скромном наряде исчезла. Перед ней стояла женщина с высоко поднятой головой, в наряде цвета клятвы на крови. Ее глаза сейчас горели изнутри спокойным и ясным огнем, а жемчуг на груди и волосах матово мерцал, повторяя сияние ее взгляда.

«Это я? Это действительно я?» – мысли Анны трепетали, она дрожала от неясного предвкушения.

Страх не исчез, а лишь затаился на дне души, холодный и тяжелый, как речной камень.

«Пусть это слепо и наивно… но я хочу верить… Хочу дать ему шанс… и себе тоже».

Анна помнила боль в глазах герцога, тот дикий, первобытный ужас потерять ее еще до того, как успел обрести, и снова ощутила под своей ладонью неистовый стук его сердца – сердца воина, мага, грешника, но живого человека.

«Так лгать невозможно! Так притворяться – выше человеческих сил! Я нужна ему. Не ради земель и денег, а ради меня самой».

– Я готова, – сказала она, и голос ее не дрогнул.

Николь подала Анне большой кубок, наполненный темной ароматной жидкостью.

– Выпейте, ваша светлость. Дорога в капеллу долгая, – слова прозвучали как обычная, житейская забота, но в глубине темных зрачков Анна уловила напряженное, ожидание.

«Отказаться? – сверкнула в сознании осторожная, трусливая мысль. – Но тогда они сразу поймут… что я боюсь, что не доверяю ни им, ни ему».

Анна не могла, не имела права показать и тени страха. Собрав всю свою волю, она механически поднесла тяжелый кубок к губам. Напиток оказался горьковатым, с непривычным, терпким послевкусием, оставляющим на языке легкое ощущение жжения.

«Какие-то особые пряности, – попыталась она успокоить себя. – Наверное, герцог привез их из своих заморских странствий…»

Она поймала взгляд Николь и замерла: теперь в темных зрачках служанки плясали колкие, торжествующие искры. Это было так на нее не похоже, что Анна списала все на игру света и собственное возбуждение.

Она сделала еще один, больший глоток, чувствуя, как тепло разливается по желудку, согревая и успокаивая, и это ощущение было даже приятны. Но вскоре тепло стало навязчивым. Стены комнаты начали медлен, неуловимо поворачиваться, словно оказались частью гигантского механизма, а зеркало превратилось в зыбкий портал, ведущий прямиком в тот самый кошмар, что преследовал ее с первого дня в Шантосе.

Звуки стали глухими и далекими, будто доносились сквозь стену. Шуршание юбок, голоса служанок – все слилось в ровный гул, похожий на шум моря в раковине. Ее собственное дыхание, напротив, казалось медленным и неестественно громким.

Анна попыталась поднять руку, чтобы поправить выбившуюся прядь, но пальцы не слушались. Это было жутковато и… будто происходило не с ней, а с кем-то другим, за кем она лишь наблюдала. Острая вспышка паники тут же утонула в новой волне апатичного, всепоглощающего спокойствия.

«Что со мной? – приплыла ленивая и равнодушная мысль, – Я заболела? Или это просто от волнения?»

Анна сделала шаг к двери и покачнулась.

«Дышать… нужно просто… дышать…»

Анна видела, что служанки говорят с ней, их лица выражают беспокойство, но слов разобрать не могла. Их черты расплывались, как свежие картины под дождем. Она хотела успокоить, сказать, что все хорошо, она просто устала, но язык не слушался, он стал мягким и бесформенным, как лоскут шелка.

Пол под ногами колыхался, как палуба корабля в шторм. И сквозь этот нарастающий туман пробилась отчетливая и горькая догадка.

«Меня чем-то опоили. Но зачем?» – вяло подумала Анна.

Но даже эта мысль не могла одолеть барьер безразличия. Она утонула в следующей волне тепла, унося с собой последние попытки сопротивления. Воля, тревоги, страхи – все это безвозвратно уплывало прочь, оставляя после себя послушную и безмолвную куклу, чья парализованная душа была заточена где-то глубоко внутри.

Анна едва ощутила, что ее взяли под руки с двух сторон и куда-то повели. Коридоры, освещенные факелами, сменялись на галереи с причудливым сиянием газовых ламп, но лестниц и ступеней Анна не ощущала. Она словно парила над полом как недавний призрак.

Анна ожидала увидеть замковую капеллу, похожую на ту, что была в Монсерра, сияющую позолотой и радужными бликами витражей. Но ее потянули к узкой винтовой лестнице, что уходила в самое нутро Шантосе.

Наконец, ее провожатые остановились перед почерневшей от времени дубовой дверью, покрытой полустертыми, но оттого не менее зловещими резными знаками.

Священника не было. Смутно знакомый слуга молча отворил перед ней дверь и отступил в тень. Анна медленно переступила порог, и подавленный ужас намертво застыл у нее в горле, перекрывая дыхание.

Это была не часовня. Перед ней расстилался храм древнего, забытого божества.

* * *

Подземелья Шантосе

≼═══════════════════≽𝔊𝔦𝔩𝔩𝔢𝔰 𝔡𝔢 𝔏𝔞𝔳𝔞𝔩 ≼═══════════════════≽

Массивное, давящее первобытным величием помещение было вырублено прямо в скале. Сводчатый потолок тонул в клубящемся сумраке и поглощал любой звук.

Свет давали не свечи, а чаши с темным, густым маслом, где плавали черные фитили. Неровное пламя отбрасывало на стены пульсирующие, рваные тени, оживляя барельефы.

Стены были покрыты грубыми изображениями: гигантский дуб, чьи корни уходили вглубь фундамента, а ветви пронзали каменный свод. Олени, сцепившиеся рогами и застывшие в безысходной схватке. Женщина с перепончатыми крыльями летучей мыши и пустыми глазницами. Казалось, камень страдал, когда его заставили принять эти формы.

Вместо алтаря в центре стоял огромный плоский черный камень-жертвенник. На его отполированной поверхности лежали не привычные атрибуты церемоний, а грубый нож с рукоятью из черненого рога и чаша, выточенная из цельного куска темного агата.

Тишина здесь стояла не благоговейная, а выжидающая, словно воздух перед грозой. Анне почудилось, будто сама скала медленно и равнодушно дышит ей в затылок.

Она замерла, ее великолепное алое платье, еще недавно бывшее символом триумфа, казалось здесь кощунственным чужеродным пятном. Этот наряд был создан для витражного собора, для ликующих труб и солнечных лучей. Здесь же оно выглядело как запекшаяся кровь на могильной плите.

Налитая тяжесть в конечностях начала отступать, сменяясь противным, щекочущим покалыванием. Туман в голове медленно рассеивался, словно невидимые руки раздвигали пыльные гобелены. Мысли, до этого вялые и бесформенные, обретали острые, колкие края. С каждым ударом сердца мир вокруг становился четче и безжалостнее. Иллюзия умиротворения испарилась, обнажив жуткую реальность.

«Все это время это место ждало именно меня!» – озарило Анну.

Страх вернулся и сдавил виски, словно холодный обруч. Это был не явный и понятный страх перед гневом герцога, а глубинный ужас перед неведомым. Перед тем, что было старше и больше ее самой, старше этих стен, старше, возможно, самого человечества.

«Для чего это все?.. Что он задумал?.. Во имя каких сил?»

Анна обвела взглядом сумрачные стены, ища крошечный намек на утешение и надежду, и не находила.

Словно отвечая на невысказанные вопросы Анны,в часовню вошел герцог.

Он был одет с мрачным величием: дублет из черного бархата украшала причудливая вышивка серебром – те же переплетающиеся корни и ветви, что и на стенах, словно он был живой частью этого подземного мира. Он походил не на жениха, идущего к алтарю, а на верховного жреца забытого культа или темного короля в своих владениях.

Но когда герцог подошел ближе, и свет масляных чаш упал на его лицо, Анна увидела в его глазах предназначенную лишь ей одной нежность. Его взгляд, обычно насмешливый и проницательный, сейчас смягчился.

– Анна, – сильный голос герцога заполнил давящую тишину часовни, подчинив ее себе. Он взял ее ледяные пальцы в свои, согревая дыханием, – Ты дрожишь. Не бойся. Никогда не бойся меня в этом месте. Здесь – моя истина.

Он подвел ее к черному камню—жертвеннику. Среди предметов, которые Анна заметила раньше, лежала узкая лента из неотбеленного льна, расшитая причудливыми нечитаемыми письменами.

– Для мира и королевского двора мы уже обвенчаны утром в капелле, – герцог говорил мягко, но в голосе чувствовалась непреклонность, – Обряд для людей мы пропустим. Этот мы совершим для сил, что правят миром из тени. И для нас.

Герцог взял ленту.

– Сегодня, в ночь солнцестояния, мы свяжем судьбы пред лицом Старых Богов, что хранят этот замок.

Он обвил лентой хрупкое запястье Анны, затем, не отпуская ее взгляда, обернул ленту вокруг своего могучего запястья, соединив их руки. Кожа касалась кожи, и в этот миг Анна явственно ощутила: теперь только герцог стоял между ней и мраком вокруг, и только в нем была ее единственная защита.

– Я… – голос Анны сорвался. Этот обряд был так далек от всего, что она знала, что впитала с молоком матери. Разум твердил о вечном проклятии, но жажда познания влекла ее вперед с силой, против которой были бессильны все доводы благоразумия. – Монсеньор… это… законно?

Герцог усмехнулся, и в его глазах сверкнуло то самое пламя, что привлекло Анну с момента их первой встречи. Перед ней стоял человек, для которого не существовало ни земных, ни небесных законов, кроме его собственной воли.

– Мне нет дела до общества с его лицемерными правилами, – отрезал герцог, сжимая ее руку еще крепче,– Для меня – это реальнее любой скрепленной печатью грамоты. Это моя правда. И я хочу, я требую, чтобы она стала нашей общей.

Герцог заглянул в лицо Анны, ища подтверждение своим словам, и она слабо кивнула, еще до конца не понимая, согласна ли на самом деле. Внутри нее бушевала настоящая война между тем, чему ее учили, и тем, что она видела сейчас.

– А что Старые Боги потребуют от меня взамен? – проницательно спросила она.

Образы на стенах… дышащие древней силой барельефы… черный камень-жертвенник… все это было чуждым и пугающим. Привычная, уютная вера назвала бы это не иначе как грехом и падением. А герцог был плотью от плоти этого места. И сердце Анны рвалось к нему, к этой мощи и тьме, в то время как разум цеплялся за последние обломки знакомого мира, шепча о кощунстве, ереси и вечном проклятии. И лишь рука герцога, твердая и теплая, казалась единственной точкой опоры в этом колдовском, завораживающем мраке.

– Только то, что ты готова дать, – ответил герцог, – И все, что я смогу им предложить вместо тебя.

В его взгляде не было торжества или холодной уверенности хищника. Только лишь нежность, та самая, что Анна слышала в его голосе, когда герцог клялся ей у камина. И этот контраст – мрак святилища и человеческое тепло его рук, грубые символы на стенах и беззащитная дрожь в его голосе – раскалывал ее защиту надвое.

Герцог предлагал ей не падение в грех, а иную законность, глубинную и доисторическую. Пришедшую из эпох, когда языческие боги ходили по земле и разговаривали с людьми на языке грома и шелеста листьев. И герцог не требовал, чтобы Анна отреклась от себя, лишь приглашал вспомнить что-то более древнее и потому – более истинное.

Анна отогнала последние уговоры сомнений и посмотрела на их соединенные руки. На эту простую полосу ткани, что связала ее с этим мужчиной перед лицом сил, что были старше самого времени.

Она бесстрашно подняла на герцога глаза.

– Монсеньор… – с трудом заговорила Анна, – Я не боюсь. Это совсем не та жизнь, к которой я привыкла, но что-то внутри меня хочет стать частью этой силы. Это то, чем занимался мой отец…

Герцог молчаливо кивнул в ответ на ее слова, и это одобрение придало ей сил…

– Моя душа… она не так хрупка, как вам кажется, – выдохнула Анна, непроизвольно зажимая в кулаке ленту. – Я уже здесь. Я уже все это вижу. И не смогу притвориться, что этого не было. Но, перед тем, как согласиться… мне нужно понять.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

– Расскажите мне. Что должно здесь произойти? Что от меня потребуется? Я не испугаюсь. Но мне нужно знать.

Герцог попытался было что-то сказать, но Анна твердым голосом продолжила:

– Я вошла сюда с открытыми глазами, пусть и в мороке ваших зелий. Но иллюзии закончились. Я хочу знать всю правду, какой бы горькой и страшной она ни была.

Что от меня потребуется? Я не испугаюсь, я буду учиться и наблюдать. И только тогда я решу, стану ли частью того, что вы зовете своей истиной.

В глазах герцога вспыхнула яростное ликование. Он не закружил ее, а одним плавным и властным движением притянул к себе.

– Я не ошибся в тебе, Анна де Монсерра, – воскликнул герцог, – И сегодня я сделаю тебя полностью своей.

Поцелуй герцога обрушился на нее. Это был властный, страстный, языческий поцелуй, полный голода и обладания. В нем была вся тьма Шантосе, его тайн и запретных знаний. Поцелуй растворил остатки последних сомнений.

Герцог словно пил ее душу, и Анна отдавала ее добровольно, отвечая той же страстью, чувствуя аромат дыма и граната на его губах. Рвались последние нити, связывающие ее со старым миром. Они вместе летели в бездну, но это было падение в ту самую правду, что теперь казалась единственно верной.

В тот миг, когда их губы встретились, краем глаза Анна заметила, как пламя в чашах вздрогнуло и вспыхнуло ослепительно-белым светом и застыло на мгновение. В подземелье прозвучал тихий, удовлетворенный вздох, исходящий от самого камня.

Герцог оборвал поцелуй и слегка отстранился, тяжело дыша. Анна перевела взгляд на их соединенные руки, на ленту, что символизировала нечто гораздо более древнее и нерасторжимое, чем привычный брак. Отступать было некуда. Да она и не хотела.

Герцог не стал развязывать ленту. Вместо этого он лишь ослабил петлю, и осторожно, как самое хрупкое сокровище, притянул Анну еще ближе.

– Моя жена, – негромко произнес он. – Моя герцогиня. Моя жизнь.

Герцог оторвал взгляд от лица Анны и посмотрел вглубь зала, где все еще пульсировали тени и отблески огня. Он замер на мгновение, и едва заметно почтительно кивнул кому-то, кого видели только его глаза

Анна заметила этот странный жест и успела поймать в его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, тень скорби. В эту минуту она увидела герцога неожиданно уязвимым, и ее сердце снова сжалось от тревоги и пронзительной жалости. Сейчас она была готова поклясться, что из самой сердцевины подземелья за ней следит чей-то бесконечно древний и безжалостный взгляд.