Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

58. Мрачное милосердие

Площадь Нанта

Внезапно взгляд Анны упал на корзину, полную сухих лучинок и бересты, приготовленную у самого края костра. Она поняла, для чего они. Бытовые, практичные детали приготовления к убийству. И в этот миг готовый приговор, о котором ей говорил Клод Буле, перестал быть просто словами. Он обрел плоть, стал неотвратимым, как восход солнца.

Хрупкая надежда, что теплилась в душной лавке цирюльника, исчезла. Анна поняла, что опоздала – неумолимое колесо Фемиды уже сдвинулось с места, воплотившись в ведрах со смолой и раскаленных углях. Болтовня толпы превратилась в часть неумолимой силы, готовой уничтожить все, что ей противоречило.

Анна остановилась, ее взгляд уперся в неподвижную фигуру палача.

– Мне нужно поговорить с ним, – негромко, но с отчаянной решимостью выдохнула она.

Клод Буле попытался остановить ее, но безуспешно. Ему ничего не оставалось делать, как проследовать за госпожой, следя только, чтобы толпа вокруг не навредила Анне. Та ринулась вперед, скользя между телами, не оглядываясь на приглушенные чертыхания. Анна шла, словно загипнотизированная, к тому, кто олицетворял собой самый мрак ее отчаяния, к единственному человеку, в чьей власти были теперь последние минуты жизни ее мужа.

– Мэтр Анри, мы закончили! – крикнул один из подручных палача, подскакивая ближе.

Палач ожидал у подножия эшафота, облаченный в потертый багровый камзол, отмеченный знаками его мрачной гильдии. Он стоял, бесстрастно взирая на суету, и его обветренное лицо напоминало потрескавшуюся глину.

– Мэтр Анри… – повторила Анна и ее едва слышный голос замер в воздухе.

Палач медленно обернулся на нее, и в его запавших глазах не читалось ни гнева, ни любопытства, лишь привычка к чужим мольбам. В ее опрятном, хоть и поношенном платье, в бледности ее лица и в том, как она сжимала свой жалкий сверток, не было ничего от знатных господ, что приходили к нему с угрозами или золотом.

– Убирайся, женщина, – прохрипел он,– Не место тебе здесь. Его участь решена. Ты кто ж ему, служанка?

Палач бросил еще один взгляд на Анну, словно оценивая ее молодость и красоту.

– Я его жена, – выдохнула Анна, делая шаг вперед, и комок жалости к самой себе и к нему, закованному где-то там, в монастырских казематах, сдавил ей горло.

«Не сейчас, ради всех богов, не сейчас…»

Палач шагнул ближе, нависая над Анной и бросая взгляд на остановившегося рядом шевалье Буле. Мэтр Анри взглянул на нее пристальнее, и его взгляд дрогнул, но не сочувствием, а лишь усталой горечью.

– Жена колдуна и еретика. Ищешь приключений на свою голову?

Анна поняла, что палач ей не верит.

– Он не колдун! – выкрикнула она, и горячие, искренние слова, наконец, полились рекой, – Он ученый и врач! Он изучал строение тела человека, травы, свойства металлов… Он искал способы лечить лихорадку, заживлять раны, а не призывать демонов!

Она умолкла, переводя дух. Палач не перебивал ее, он смотрел сквозь нее куда-то далеко.

– У меня была дочь, – неожиданно и глухо ответил он, – Умерла. Простая царапина, потом жар… Не помогли ни знахари, ни святые мощи. – Он коротко взглянул на Анну и снова отвел взгляд, – Ей были бы сейчас твои годы… может, и жива бы была, найдись тогда такой врач, как твой муж.

Сердце Анны сжалось от внезапной, чужой боли, которая вдруг стала мостом между ними. Она видела, как сжались могучие плечи палача, несущие вину множества жизней, но лишь одна смерть имела для него значение.

– Я не могу остановить колесницу правосудия. Но я могу… облегчить участь того, кто в нее попал. Огонь – жестокая смерть. Духи пламени не спешат забирать души, они любят помучить плоть. – Палач помолчал, давая ей понять. – Я могу сделать так, что он не почувствует огня. Помогу ему уйти с миром. Это единственное, что в моих силах.

Анна зажмурилась, и по ее щекам, наконец, покатились слезы – по мужу, по их несбывшимся надеждам, по той девушке, что умерла от царапины, по всей этой безжалостной жестокости мира. Не было ни сделки, ни торга. Это была последняя, мрачная милость, которую мог предложить этот человек, в чьей душе, зачерствевшей от крови и пепла, еще тлел уголек памяти о дочери.

Рука Анны, дрожа, скользнула в сумку. Она вынула тусклый серебряный перстень, и на мгновение в ее памяти вспыхнул образ улыбающейся матери, прежде чем она, не глядя, с силой, будто отрывая от сердца, протянула его палачу. Палач не бросил на него жадного взгляда, не взвесил в руке, он лишь медленно и тяжело кивнул, и взял. Анна ощутила, как в ее душе что-то окончательно и бесповоротно обрывается.

– Это… все, что у меня есть, – почти беззвучно прошептала она, – Он… он не должен был так умирать. Он хотел только помогать людям…

– Ступай, женщина, – ответил палач, – Ты больше не увидишь мужа. Но я сдержу слово.

Анна, не оборачиваясь на безмолвно следующего за ней шевалье Буле, и ее плечи снова опустились, как тогда, на улице Плотников, но теперь душе не осталось ни проблеска надежды.

59. Судилище

Ратуша в Нанте

Зал суда в ратуше Нанта утопал в торжественном полумраке. Лучи света из высоких окон разбивались о темноту под сводами. За массивным столом, покрытым алым сукном, восседал судья, а его подручные замерли по сторонам, готовые в любой миг исполнить молчаливый приказ. В стороне от прочих, расположились истец – Жюстин де Монфор, чье юное, надменное лицо выдавало холодную уверенность в своей правоте. Его дядя, граф де Бросс, сидел рядом, молчаливо утверждая, что истинная власть в этом процессе принадлежит отнюдь не судье.

В центре зала, на убогом деревянном стульчике для подсудимых, сидел Жиль де Лаваль. Он не выглядел ни сломленным, ни испуганным. Его осанка, даже в простом, лишенном знаков отличия дублете, сохраняла врожденную аристократическую выправку, и это раздражало больше, чем любое открытое неповиновение. Лишь тень под глазами выдавала ночи, проведенные в сырой темнице, но ясный и насмешливый взгляд был направлен на обвинителей.

Тучный судья тяжело поднялся, возвышаясь над остальными.

– Жиль де Ре де Лаваль-Монморанси! – гулко прокатился его голос по залу. – Вам вменяется в вину, во-первых, ересь – отрицание бессмертия души и божественной сути мироздания, потакание дьявольским наукам!

Герцог слегка склонил голову, будто принимая комплимент.

– Ваша честь, я поражен. Не думал, что мои скромные изыскания столь сильно заняли ваш суд. Разве изучение творения господа, будь то течение крови в жилах или движение светил, не есть высшая форма восхваления его мудрости? Или вы полагаете, что всевышний создал мир для того, чтобы мы, закрыв глаза, твердили лишь заученные молитвы?

В зале прошел сдержанный ропот. Судья, не меняясь в лице, продолжил, ударяя пальцем по лежащему перед ним свитку.

– Не уводите речь! Во-вторых, в замке Шантосе найдены запрещенные книги и диковинные инструменты, чье назначение темно!

– Ах, книги! – воскликнул Жиль с притворным ужасом. – Этот ужасный порок – чтение. Что до инструментов… Разве лекарь, вскрывающий тело, чтобы понять причину хвори, совершает грех? Или вы предпочитаете лечить молитвой сломанную ногу?

– Вам также вменяется в вину торговля с Англией в период войны! Вы поставляли врагам металл для их мечей и зерно для их армии!– продолжил судья, его голос стал тверже и громче. – А это уже государственная измена!

На лице герцога появилась улыбка.

– Металл и зерно… Увы, ваша честь, здесь я бессилен что-либо отрицать. Голод – плохой союзник, а пустая казна – худший советник. Я лишь… способствовал тому, чтобы английские печи плавили металл, а их солдаты были сыты. Разве не сказано в писании: «Возлюби врага твоего»? Возможно, я понял эту заповедь слишком буквально. – Он сделал паузу, – Иногда, чтобы одержать окончательную победу, нужно сперва помочь врагу встать на ноги… чтобы затем с чистой совестью свернуть ему шею. Или, как показала история, – его взгляд стал особенно пронзительным и острым, – иногда достаточно просто подбросить дров в уже готовящийся костер. Некоторые огни, как известно, горят слишком ярко, чтобы их можно было безопасно наблюдать.

– Люди пропадали в ваших владениях! – завопил де Монфор, уже не скрывая ярости. – Вы проводили над ними чудовищные медицинские эксперименты!

Воцарилась тишина. Даже епископ перестал перебирать четки. Жиль де Лаваль медленно поднялся. Теперь казалось, что это он возвышается над своими обвинителями.

– Пропадали, – тихо, но внятно повторил он. – Да. В моих землях, как и по всей Франции, свирепствовала чума. Люди умирали десятками. Их тела, чтобы не распространять заразу, было велено сжигать. Я же… просил отдать мне тех, у кого не осталось родни. Я рисковал собой, прикасаясь к зараженным трупам, чтобы зарисовать ход болезни, чтобы понять, как она убивает. Да, я вскрывал их. Я изучал. И каждое такое тело было впоследствии предано огню. Я хоронил их пепел. Я не экспериментировал на живых. Лишь пытался найти ключ к спасению живых. – Он обвел взглядом зал,– Вы обвиняете меня в жестокости? Я видел, как ваши солдаты вешают крестьян за подозрение в воровстве. Я видел, как жгут еретиков. Вся эта страна – один большой, кровавый эксперимент над человеческой плотью и духом. Я же всего лишь пытался… хоть немного облегчить.

Он сел. Де Монфор побагровел, епископ сурово смотрел на герцога, прочие перешептывались. Но приговор, и все это знали, был вынесен еще до начала заседания. Суд был лишь мрачной необходимостью на пути к уже сложенному на площади костру. И герцог де Лаваль, со своей смертоносной иронией и неуместной правдой, был на этом ритуале неудобной и опасной деталью.

– Моя жена Изабо не болела чумой! – выкрикнул Жюстин, – Или герцог станет утверждать обратное? Он честно признался, что даже тела мы не увидим!

В зале повисла тишина, все ожидали очередного умного и вызывающего ответа герцога, но тот молчал. Его взгляд, скользнув мимо фигуры разгневанного де Монфора, упал на высокое стрельчатое окно, за которым лепились крыши Нанта. На главную площадь, гд суетились, словно трудолюбивые муравьи, десятки людей. Он увидел, как они сбивают из грубых досок нечто вроде помоста, как сгружают с телег охапки хвороста, как черной, блестящей лентой стекает по поленьям смола из опрокинутого ведра. Зрелище это было настолько откровенным и циничным в своей будничной деловитости, что на его губах снова заиграла усмешка.

– Я вижу, ваше правосудие не только скорое, но и предусмотрительное, – нарушил тишину герцог. Все взгляды снова устремились на него. – Вы уже построили для меня… сцену. Для финального акта этой комедии.

Он снова медленно поднялся, и замер с выправкой воина, героя битв, о котором еще пели менестрели.

– Пожалуй, мне нечего возразить на последнее обвинение, – сказал он откровенно, – Но я предлагаю вам более достойный финал, мессиры. Я требую божьего суда. Пусть меч решит, на чьей стороне правда. Я бросаю вызов графу Жюстину де Монфору. Если господь видит мою невиновность, он дарует мне победу. Если же я грешен… что ж, тогда ваш закон получит свое, но уже не измученного узника, а павшего в честном бою солдата. Или вы боитесь вручить мой приговор воле всевышнего?

Слова герцога выбили последний камень из-под ног его обвинителей. Все повернулись к судье, ожидая резких слов и зачитывания приговора. Но случилось неожиданное.

Председательствующий судья, обычно охающий от пронзительной боли, в это утро оказался в удивительно благостном расположении духа. Впервые за много лет он провел ночь в глубоком, целительном сне, а день встретил без привычной ломоты в суставах. И все благодаря какой-то новой мази, о которой нашептал его цирюльник. И сейчас, в этом состоянии непривычного покоя, идея поединка не показалась ему возмутительной.

– Гм… – промычал он, поглаживая подбородок. – В этом есть своя… логика. Божий суд… Да. Это куда нагляднее, чем простая казнь.

Епископ Нантский, до этого момента хранивший молчание, с одобрением кивнул, и его пальцы снова забегали по четкам. Мысль о том, что сам господь протянет руку, чтобы покарать еретика, тоже пришлась ему по душе. Это было куда богоугоднее, чем работа палача – необходимого, но все же грешного ремесленника.

– Промысел Божий неисповедим, – изрек он, обращая взор к распятию. – Если герцог виновен, господь низринет его. Церковь не станет препятствовать такому решению.

Все взгляды устремились на Жюстина де Монфора. Тот растекся по креслу, тело его обмякло, лицо покрылось мертвенной бледностью. Он видел Жиля де Лаваля на поле боя. Помнил, как тот словно не сражался, а танцевал со смертью, как его клинок выписывал смертоносные узоры, а глаза горели холодным огнем.

«Маршал Франции и герой войны… Он убьет меня. Он разорвет меня как мясо на бойне».

Жюстин ощутил на плече чью-то сильную руку. Он повернул голову, встречаясь с пронзительным взглядом своего дяди, графа де Бросса. Тот склонился к уху племянника.

– Соберись, – прошипел де Бросс, – Посмотри на него. Он столько просидел в сыром подвале на хлебе и воде. Он тень былого воина. Ты одолеешь его. Это будет проще, чем заколоть связанного барана, – де Бросс сжал его плечо, и Жюстин поморщился. – И помни: если ты откажешься сейчас, ты покроешь позором нашу семью, и тогда я сам тебя прикончу. Понял? Выбора у тебя нет.

Жюстин де Монфор замер. Перед его мысленным взором проплыл образ Анны, прекрасной и недоступной, а затем – богатства и земли герцога де Лаваля, которые можно будет поделить после его смерти. Страх перед дядей и жажда наживы оказались сильнее страха перед клинком. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и, стараясь придать своему голосу твердость, выступил вперед.

– Я… принимаю вызов! – выкрикнул он,– Да свершится воля господня! Пусть меч рассудит нас!

Судья, все еще пребывающий в благостном расположении духа, одобрительно кивнул. Епископ перекрестился. Жиль де Лаваль, стоя посреди зала, лишь усмехнулся про себя, глядя на бледное, вспотевшее лицо своего обвинителя. Театр суда сменился театром боя. И на этот раз ставкой была не только истина, но и жизнь.

60. Поединок чести

Главная площадь Нанта

Площадь Нанта в это февральское утро представляла собой зрелище одновременно величественное и жуткое. Деревянный помост, на котором совсем недавно возводили костер для герцога де Лаваля, теперь был огорожен прочными перилами, а городская стража утаптывала снег. Толпа зевак плотной стеной окружила место поединка в ожидании кровавого спектакля.

Под алым балдахином, защищавшим его от нависших туч, восседал председательствующий судья. Его тучные пальцы поглаживали резные рукояти кресел, а на губах играла сытая улыбка.

– Ну что, монсеньор, – обратился он к епископу, сидевшему по правую руку, – сегодня мы станем свидетелями не просто битвы, а явленной воли господней. Разве не прекрасно, когда правосудие столь зримо и стремительно?

Епископ ответил, не отрывая взгляда от приготовлений:

– Наблюдать за смертью – дело не благочестивое, ваша честь. Мы здесь лишь дабы узреть истину, какой бы горькой она ни была.

– О, истина всегда горька,– с неприятным смешком вступил в разговор граф де Бросс, развалившись в кресле с непринужденностью человека, пришедшего на представление. – Но иногда ее можно подсластить зрелищем. Я верю в военную ловкость моего родича.

В это время на площадь под конвоем стражников вывели Жиля де Лаваль. Герцог был бледен, но держал голову высоко. Его обвинитель, Жюстин де Монфор, облаченный в сверкающие доспехи, смотрел на герцога с надменным превосходством.

Епископ, поднявшись и воздев руки к небу, воззвал:

– Господи, прими молитвы рабов твоих и ниспошли свою благодать, дабы рука правого восторжествовала в сем споре! – Затем, окропив святой водой клинки обоих, он благословил их. – Да направит вас господь.

Судья тоже встал, и его голос гулко разнесся над замершей площадью:

– Поединок сей да свершится до смерти одного из противников! Воля господа да проявится в силе и искусстве бойцов! Если победит герцог Жиль де Лаваль, он будет признан невиновным и оправдан по всем статьям обвинения! Да свершится правосудие!

Принесли массивное евангелие в посеребренном окладе. Первым к нему прикоснулся де Монфор.

– Клянусь сражаться честно, без хитростей и колдовских козней, – произнес он громко, бросая вызывающий взгляд на герцога.

Герцог де Лаваль положил ладонь на холодный переплет. Его голос прозвучал тихо, но четко:

– Клянусь. И да простит небо того, кто сегодня станет орудием лжи.

Жиль де Лаваль принял из рук оруженосца предложенный клинок. Он взвесил его на ладони, сделал пробное движение, и его лицо исказилось гримасой презрительного недоумения. Лезвие было несбалансированным, тяжелым в гарде, а рукоять ложилась в ладонь чуждо и неудобно. Это была грубая подмена, попытка лишить его и последнего шанса.

Он не стал кричать о несправедливости. Вместо этого он резко опустил клинок острием в замерзшую землю и, подняв голову, громко и четко выкрикнул:

– Этот кусок металла не знает моей руки, а моя рука не знает его. Я не могу вверить честь и жизнь незнакомцу. Принесите мне мой меч!

Судья нахмурился, его благодушное настроение начало таять.

– Все оружие осмотрено и благословлено, де Лаваль. Не время для капризов.

– Каприз? – герцог усмехнулся, – Нет, ваша честь. Я требую того, что по праву мое. Того, что был выкован в иные времена, для иных битв.

Он повернулся к оруженосцу, и его голос прозвучал как сталь, рассекающая воздух:

– Принесите меч, с которым меня арестовали. Вы его узнаете. Он принадлежал… одной славной воительнице. Той, что вела Францию к победе, пока не была предана огню и клевете. Ее клинок не должен ржаветь в чулане. Он должен свершить правосудие, которое когда-то было ей обещано.

По площади прошел гул. Слова «воительница», «Франция», «предана огню» были понятны каждому. Епископ побледнел. Граф де Бросс, ухмыляясь, наклонился к судье:

– Что вы ему сделаете? Откажете? При всем честном народе? Он требует свое оружие.

Судья, сжав губы, кивнул стражнику. Прошло несколько напряженных минут, наконец, стражник вернулся, неся длинный предмет, завернутый в черное сукно. Развернув его, он подал герцогу простой, но величественный длинный меч. Стальной клинок, лишенный украшений, слабо мерцал в сером свете.

Герцог сжал рукоять. И странное дело – меч будто ждал его. Он стал продолжением его руки, легким, живым и смертоносным. Он поднял его, и сталь пропела в воздухе.

– Теперь, – тихо произнес герцог де Лаваль, глядя на побледневшего де Монфора, – мы можем начать. И да простит небо того, на чьей стороне нет правды.

Влажный ветер, гуляющий между домами, трепал знамена на ратуше и заставлял зрителей плотнее закутываться в плащи, в то время как двое мужей в центре площадки замерли один против другого.

Жиль де Лаваль, облаченный в поношенный стеганый дублет и простые латы, был бледен, под глазами его залегли тени, но держался он твердо. Его осанка оставалась прямой, а рука, сжимавшая рукоять меча, не дрожала.

Жюстин де Монфор пришел на ристалище, закованный в сияющие доспехи. Его лицо, скрытое под опущенным забралом, было залито потом страха и напряжения. Он переминался с ноги на ногу, и его новый, богато украшенный клинок описывал в воздухе неуверенные, суетливые дуги.

Поединок начался с яростной, но безрассудной атаки де Монфора, который ринулся вперед, надеясь сокрушить истощенного противника одним ударом. Его меч, свистя, рассек воздух, но Жиль де Лаваль, движимый инстинктом, отступил на полшага, и лезвие прошло в сантиметре от его плеча, вонзившись в пустоту.

«Грубо. Прямолинейно. Слишком много энергии на замах», – холодно анализировал его разум, уже забыв о головокружении. В ответ его собственный легкий и послушный клинок метнулся вперед, пока лишь для изучения – и только скользнул по стальному нагруднику де Монфора.

– Стоять, черт тебя дери! Дай же сразиться! – взревел де Монфор, снова занося меч для нового, еще более размашистого удара.

Жиль де Лаваль ушел от удара, двигаясь с ленивой грацией хищника. Он заставлял де Монфора разворачиваться, тратить силы, кружиться на месте, словно медведя, которого дразнят собаки. Де Монфор снова ударил, Жиль вновь уклонился и легко прикоснулся мечом к бедру противника, где сталь доспехов сменялась кольчугой. В толпе, сначала затаившей дыхание, теперь прокатился откровенный хохот.

– Эй, сиятельный, ты что, мух отгоняешь? – пронзительно крикнул молодой парень с повозки.

– Маршал уморит его насмерть, пока тот в своих доспехах не сварится! – подхватил другой, и по площади понеслись насмешки.

Де Монфор, багровея от ярости и стыда, чувствовал, как тяжелые латы становятся его пыткой, а каждый промах лишь приближает его к изнеможению. Он тратил силы, а этот ходячий труп в стеганке, лишь копил их, и в его бледном, неподвижном лице читалась нечеловеческая решимость.

Каждый собравшийся понимал, что изящная игра в кошки-мышки не может длиться вечно, и рано или поздно она должна была перерасти во что-то более стремительное и кровавое. Жиль, все так же двигался с расчетливой экономией сил, его клинок то и дело находил прорехи в защите де Монфора, демонстрируя военное превосходство. И к молодому графу, на смену ярости постепенно приходило осознание неминуемого поражения, а затем и отчаянная решимость избежать его любой ценой.

Его лихорадочно бегающий взгляд, скользнул по краям площадки, где грязный, притоптанный снег смешался с землей и соломой, превратившись в мерзлую, зернистую кашу. Сделав вид, что окончательно выбился из сил, де Монфор пошатнулся и начал неуклюже отступать к самому краю огороженного пространства, к тому месту, где белый снег был особенно густо испачкан грязью. Его плечи сгорбились в преувеличенном утомлении, а меч опустился, словно он вот-вот готов был признать свое поражение.

– Неужели сдаешься, благородный рыцарь? – раздался крик из толпы.

Де Монфор наклонился, рукой в латной перчатке сгреб с земли ком мерзлой снежной крупы, и швырнул лицо Жилю.

«Ослепни, чертов еретик!» – проревел он мысленно.

Удар был точен. Ледяное крошево впилось в глаза Жиля. Он отшатнулся с глухим, сдавленным стоном, его меч бессильно опустился, а свободная рука яростно и беспомощно вцепилась в лицо. Мир погрузился в мутную, болезненную мглу, и герцог теперь лишь слышал нарастающий и возмущенный гул толпы.

На мгновение воцарилась оглушительная тишина, прерываемая лишь тяжелым, хриплым дыханием де Монфора и сдавленным стоном Жиля, ослепленного болью. Затем, словно сорвавшись с цепи, молодой граф, с лицом, искаженным гримасой ярости и страха, ринулся в атаку, поднимая свой клинок для одного-единственного, размашистого удара.

Мир для Жиля сузился до белой, жгучей агонии в глазах, но адреналин, вскипевший в крови, заглушил боль, обострив иные чувства. Он не видел надвигающейся смерти, но слышал движения соперника и его яростное, прерывистое дыхание.

Тело герцога сработало само – рука с мечом взметнулась вверх, инстинктивно находя ту единственную точку в пространстве, где на него должна была обрушиться сталь.

Оглушительный лязг, отозвался в теле Жиля, и его отбросило назад, заставив споткнуться о неровности грунта. Боль в плече, принявшем на себя всю мощь удара, пронзила его, но была тут же поглощена всепоглощающей волной воли к жизни.

– Стой же, проклятый! – завопил де Монфор, готовясь обрушить на Жиля новый удар.

Но Жиль не стоял на месте. Продолжая отступать, он двигался на звук, его ослепленная фигура изгибалась в уклонениях, которые казались толпе почти мистическими – он отшатывался, приседал, смещался в сторону, точно тень, ускользающая от солнечного луча. Его меч был уже не оружием, а продолжением слуха. Он вел свою игру, окончательно выматывая разъяренного, тяжело дышащего противника. Несколько драгоценных секунд, и жгучий туман перед его глазами начал понемногу рассеиваться.

Де Монфор уже не видел ничего, кроме обессилевшей фигуры перед собой. Его ярость, подпитанная страхом и унижением, дошла до предела, движения стали грубыми и размашистыми. Он с силой занес свой клинок для очередного сокрушительного удара.

И в этот миг мутная пелена перед глазами Жиля наконец рассеялась, превратившись из ослепляющего огня в терпимую, слезную дымку. Вся накопившаяся ярость и вся холодная решимость человека, у которого отняли все, кроме воли к жизни, сконцентрировались в одном движении.

Его тело взорвалось молниеносным выпадом вперед и вбок. Сталь, встретив на мгновение сопротивление колец кольчуги, проломила их и вошла глубоко в плоть.

Де Монфор замер, его широко раскрытые глаза, в которых еще пылала ярость, вдруг остекленели, наполнившись немым ужасом и неверием. Из его приоткрытого рта вырвался короткий клокочущий звук. Пальцы разжались, и клинок с оглушительным лязгом упал на окровавленный снег. Сначала Жюстин тяжело осел на колени, а затем, словно подкошенный, рухнул лицом в грязь, и его сияющие доспехи померкли.

На площади на несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. Десятки глаз были прикованы к одинокой фигуре Жиля де Лаваля, стоявшего над поверженным врагом, и к темному, медленно растекающемуся пятну на песке. Правосудие свершилось.

Жиль стоял, тяжело опираясь на окровавленный клинок, его грудь прерывисто вздымалась, а в глазах, воспаленных и покрасневших от боли, медленно возвращалось осознание реальности – он был жив, а его клеветник лежал бездыханным у его ног. Его взгляд медленно поднялся и устремился на возвышение, где сидели судьи, и в этом было лишь требование, что было ему обещано.

Судья, слегка опешивший от такой стремительной и кровавой развязки, попытался сохранить благодушное выражение лица. Он тяжело поднялся, поправляя складки алой мантии, и его густой самодовольный голос разнесся над замершей площадью.

– Да возблагодарим господа за явленное чудо! – возвестил он, воздевая руки к небесам. – Воля его свершилась! Сила и истина были на стороне герцога де Лаваля, и в этом споре он побеждает! Отныне и навеки он оправдан и свободен от всех предъявленных ему обвинений! Да будет так!

Епископ, бледный и торжественный, поднялся следом и, простирая руку, осенил Жиля де Лаваля широким крестным знамением, шепча слова благословения, которые терялись в нарастающем гуле.

Толпа взорвалась. Но для Жиля этот гул сливался в единый отдаленный шум – он стоял, глубоко дыша, и смотрел в хмурое небо, чувствуя, как тяжелые цепи обвинений наконец размыкаются.

На самом краю площади, где толпа редела, уступая место грязному снегу и покосившимся домам, стояла небольшая группа людей, чье молчание было красноречивее любых криков. Бледная Анна, закутанная в темный плащ, замерла статуей. Клодетт всхлипывала, прижимая ко рту угол своего передника и беззвучно шепча слова благодарственной молитвы. Рядом неподвижно возвышался Клод Буле, и в его прищуренных глазах, читалась не радость, а холодное удовлетворение. Чуть поодаль, тесным кольцом, стояли его солдаты, их лица, обветренные и суровые, теперь освещались редкими, скупыми улыбками, и они переглядывались, коротко кивая друг другу.

Когда же слова «оправдан и свободен» наконец прозвучали, Анна вздрогнула, и ее тело внезапно обмякло. Она сделала неуверенный шаг вперед, и Клод Буле мягко поддержал ее за локоть.

– Видите, мадам, – негромко сказал он, – справедливость, бывает, и опаздывает, но не промахивается.

Но Анна уже не слышала его. Ее взгляд был прикован к одинокой фигуре на окровавленном песке. Отчаяние рухнуло, и ее хлынувшим через край чувствам не было названия – это была и дрожь облегчения, и страх, что это мираж, и безумная, почти невыносимая радость. Она просто смотрела, пытаясь привыкнуть к невероятной реальности, где ее муж был жив, свободен и победоносен. И впервые за долгое время она позволила себе ощутить, как лед в груди тает, уступая место робкому, но настоящему теплу надежды.

И в этот миг, когда гул толпы начал стихать, а небо над Нантом, казалось, вздохнуло с облегчением, произошло нечто, видимое лишь одному человеку. Жиль, все еще стоявший с затуманенным взором, вдруг почувствовал странную тишину и поднял голову.

Над площадью, словно из самого света, возникла фигура его первой возлюбленной. Не той, что горела в руанском пламени, а какой он запомнил ее в самые светлые дни: в простых доспехах, с лицом полным воли и мудрости. Ее прозрачный силуэт парил в воздухе, не касаясь земли, и от нее исходило сияние, подобное отсвету далекой звезды.

Она смотрела на Жиля, и в ее глазах не было упрека, лишь бесконечная благодарность. Ее губы тронула едва заметная улыбка, и герцог понял без слов: его долг перед ней исполнен. Затем ее взгляд скользнул через всю площадь, через головы невидящей толпы, и остановился на бледном лице Анны. В этом взгляде было столько нежности и покровительственной любви, что сердце Жиля сжалось. Он ощутил, как благословение перетекает от призрака к Анне, касаясь не только ее, но и не рожденного ребенка.

Потом призрачная дева снова посмотрела на Жиля, медленно покачала головой, прощаясь, и начала таять. Последним, что увидел Жиль, была ее улыбка, полная безмерного покоя, и он понял, что на этот раз, и навсегда, она обрела свободу.

… еще не конец