Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

35. Голос Тени

Покои герцога

Анна проснулась от непривычной тишины. Не было слышно ровного и успокаивающего дыхания герцога. Она потянулась рукой к его половине кровати – простыня оказалась холодной, значит, он проснулся давно.

«Наверно, ушел в лабораторию, – догадалась она. – Уже работает».

Мысль наполнила ее предвкушением. Анна отбросила одеяло и встала. Мягкий ворс турецкого ковра обнял босые ступни. Она направилась к стулу, где была аккуратно сложена ее одежда.

И тут за дверью послышались негромкие, но оживленные голоса. Суховатое ворчание Николь и звонкий, как колокольчик, голосок Клодетт. Анна замерла, прислушиваясь, потом подошла к двери и распахнула ее.

На пороге застыли Николь, с каменным лицом державшая роскошное платье, и Клодетт с подносом.

– Мадам! Вы уже проснулись! – выпалила Клодетт, округляя глаза, полные восторга, – Мы так скучали! Правда-правда! Все в замке только и говорят, что о вас! Мы так рады, что вы… – она запнулась и тут же перескочила на другую мысль: – Монсеньор велел принести вам завтрак и чистую одежду. Сказал, что учит вас очень серьезным, важным вещам и вам нужен покой! О, мадам, вы будете делать духи, как и он?

Николь стояла молча, ее тяжелый оценивающий взгляд скользнул по растрепанным волосам Анны, по ее босым ногам. Лицо служанки, обычно невозмутимое, сегодня было омрачено хмурой складкой между бровей.

«Они… скучали? Все в замке говорят… обо мне?» – мелькали мысли Анны.

– Спасибо, Клодетт, – наконец нашла она в себе силы ответить. – Я… тоже рада вас видеть.

Она посмотрела на Николь, пытаясь поймать ее взгляд, но та отвела глаза.

– Монсеньор ждет меня в лаборатории. Мне нужно одеваться, – напомнила служанкам Анна.

– Конечно, мадам! – тут же встрепенулась Клодетт. – Мы вам поможем! Мы пренесли ваше новое голубое платье! А запеченные яйца от повара, просто пальчики оближите! Он так старался для вас!

Анна осталась стоять у дверей. Для слуг Анна больше не была невидимой пленницей. Она стала центром внимания. Сделав глубокий вдох, Анна закрыла дверь и повернулась к служанкам, готовясь принять свою новую роль хозяйки Шантосе.

«И Машкуля, и Тиффожа» – завершил внутренний голос.

Взгляд Анны скользнул по безмолвной Николь. Та принялась поправлять уже только что идеально заправленную кровать.

– Николь, все хорошо? – осторожно спросила Анна.

Старшая служанка обернулась, и ее холодные глаза встретились с взглядом Анны.

– Все в полном порядке, мадам.

Клодетт, почуяв напряжение, снова засуетилась.

– Мадам, вы все это время были здесь с монсеньором, в лаборатории? Раньше никто там не бывал, кроме Жака! Прямо как ученые! Это же так интересно! Духи и мыло… Настоящее волшебство. И монсеньор такой знаток. – Она сделала паузу, глядя на Анну с надеждой. – Если вам вдруг понадобятся свежие травы или совет… Моя мама всем помогает. Она не только повитуха, но и лекарка, вся деревня у нее лечится. Она знает все свойства растений, даже самые тайные. Недаром же сам герцог уже годы заказывает у нее цветы и коренья для своих трудов.

Николь бросила на младшую служанку такой взгляд, что та мгновенно прикусила язык.

– Болтать о делах господина – дурная привычка, Клодетт. Не стоит отвлекать мадам.

Анна смотрела на Николь и в душе ее зрело странное чувство.

«Что я сделала? Я никогда не была с ней груба. Может, она сравнивает меня с прежними… женами? Или…»

И тут Анну осенило. Она вспомнила первые дни в Шантосе. Николь тогда смотрела на нее не со злобой, а с… жалостью. А теперь эта жалость исчезла.

«Она ждала, что я разделю участь других. А я… выжила. Более того, я завладела вниманием герцога. Я вошла в его лабораторию. Я стала не жертвой, а… ученицей. Настоящей хозяйкой».

Возможно ли, что Николь видела в ней не невинную жертву, а угрозу и нарушительницу устоявшегося порядка?

Николь, закончив с кроватью, повернулась к Анне. Клодетт закончила одевать Анну в новое платье и отступила в сторону.

– Вам больше ничего не потребуется, мадам?

– Нет-нет, Николь, благодарю тебя.

Старшая служанка кивнула и вышла. За ней молчаливо посеменила пристыженная Клодетт.

Дверь закрылась. Анна осталась одна, и на душе у нее было холодно. Она понимала, что приобрела возлюбленного и учителя, но, возможно, потеряла что-то другое. И эта тихая, неприметная враждебность пугала ее.

Анна медленно провела ладонью по шелку голубого платья.

«Все в замке только и говорят, что о вас…»

Слова Клодетт звенели в ушах. Анна де Монсерра не была больше именем без лица, а стала центром всеобщего внимания.

Анна подошла к зеркалу. Отражение смотрело на нее большими, чуть испуганными глазами. Аккуратная прическа, нарядное платье – кукла, которую приготовили для визита к кукловоду. Кто она теперь? Ученица? Госпожа? Или просто более ценная пешка, чем были прочие до нее?

Она потянулась к гребню на туалетном столике. И в этот момент в зеркале за ее спиной проплыло движение. Чей-то вздох, не больше.

Анна замерла, сжимая в пальцах костяной гребень. Сердце вздрогнуло, остановилось и судорожно забилось. Она обернулась.

Комната была пуста.

И тогда из-за двери в лабораторию донесся тихий, знакомый голос:

– Что же ты медлишь, моя звезда? Разве знания, которые я тебе предлагаю, могут ждать?

Это был голос герцога, и Анна сделала осторожный шаг, но что-то настораживало.

Дверь в лабораторию резко распахнулась. Анна моргнула, на мгновение показалось, что за дверью клубится черный туман, но тут же на пороге показался герцог.

– Я не хотел тебя тревожить, – сказал он, – Но я не мог не прийти.

Он вошел, и его шаги были бесшумными. Герцог приблизился вплотную, взирая на Анну, точно видел ее впервые. Анне захотелось отшатнуться от его пальцев, которыми герцог провел по ее щеке, словно это были руки незнакомца.

– Что ты? – со страхом спросила она, судорожно пытаясь припомнить все, чему училась всего пару дней назад. Мел… травы… символы.

– Он запугал тебя, – прошептал кто-то в теле герцога его голосом, – Он говорит тебе о пределах, о долгом пути… потому что сам достиг потолка своих сил. Он боится того, кем ты можешь стать.

Его рука скользнула с ее щеки на шею, к плечу. Там, где касалась его кожа, возникало странное, щекочущее тепло.

– Внушать людям, что они видят кота, – он усмехнулся. – Как мило. Куда безопасней, чем внушать им пронзить свое сердце кинжалом. Разве его примитивное обучение достойно тебя? Я смотрю на тебя и вижу пламя, способное растопить металл. Зачем довольствоваться тайным уродцем, когда ты можешь создать воина? Любовника, который будет равен тебе по силе?

Его слова лились, как мед, обволакивая, проникая внутрь.

– Он испугался настоящей мощи и власти, но самая яркая сила – всегда твоя собственная. Да, это больно. Это опасно. Но то, что ты создашь, будет насквозь твоим. Я могу помочь тебе перенести эту боль. Сделать этот прыжок в бесконечность возможным.

Анна отступала, и нечто с внешностью и голосом герцога следовало за ней. В какой-то момент. Анна повернулась лицом к зеркалу. В нем отражалась она сама, испуганная и завороженная. Отражался интерьер комнаты.

Но герцог, ее муж, не отражался в зеркале.

Волна изморози прокатилась по телу Анны, смывая чары. Острый ужас впился в нее и вытеснил овладевшее ею запретное очарование.

Анна медленно, как во сне, отстранилась. Ее глаза были прикованы к пустоте в зеркале.

– Ты… не он, – выдохнула она.

Существо, носившее облик герцога, не изменилось в лице. Оно лишь широко и неестественно улыбнулось

– Я – возможность, Анна. Та, которую он тебе никогда не даст.

Анна стояла, зажатая между парализующим ужасом и пьянящим искушением. Тень давала ей выбор. И Анне было страшно от того, что она готова была предпочесть.

В этот миг хрупкое равновесие нарушилось, чьи-то сильные руки грубо встряхнули ее за плечи, и голос, теперь настоящий, полный боли и сдержанной ярости, прорезал дурман, окутавший ее сознание:

– Анна! Очнись! К черту эти видения, взгляни на меня!

Анна моргнула, и образы смешались: пустота в зеркале поплыла и растаяла, а перед ней возникло бледное, искаженное неподдельным страхом, лицо герцога. Виски были влажными от пота, а в глазах читалась не притворная забота Тени, а искренняя тревога. Герцог прерывисто дышал, а пальцы так впивались в ее плечи, что обещали оставить синяки.

– Я… я видела… – бессвязно прошептала Анна, все еще ощущая на губах сладкий яд обещаний, сулящие власть.

– Это был не я, – сказал герцог отрывисто, но в голосе слышалась неуверенность, будто он и сам не до конца понимал, где заканчивается его воля и начинается влияние Тени. – Ты должна научиться отличать правду от наваждения, иначе она сожрет тебя изнутри, не оставив и следа от той Анны, которую я…

Он не договорил, но по тому, как дрогнуло его лицо, и как он потянул ее к себе, прижимая к груди, Анна все поняла. Это было настоящее. Шероховатая ткань дублета герцога под ее щекой, запах кожи, въевшегося горького полынного дыма и взволнованный шепот где-то над ее головой: «Прости, прости, я не уберег…»

И этот внезапный, обрушившийся на нее шквал ничем не приукрашенных эмоций оказался страшнее любого наваждения. Ее сознание, уже истощенное борьбой и готовое было поддаться соблазну легкого пути, не выдержало этого резкого перехода. Свет в комнате поплыл перед Анной, расплываясь в мутные пятна, голос герцога доносился будто издалека. Последнее, что она ощутила, прежде чем тьма поглотила ее, отчаянный, сорвавшийся крик герцога, в котором слились страх, ярость и мольба.

36. Ритуал

Мир наваждения

Тьма, в которую провалилась Анна, была тягучей, словно воды стоячего болота. И сквозь эту муть перед ней возник силуэт – женственный и печальный, окутанный саваном из тумана.

Анна узнала ее по портрету – Элоиза. Лицо, лишенное и жизни, и покоя смерти, смотрело на Анну с жалостью, а тонкая, прозрачная рука манила за собой, не произнося ни слова.

Анна, повинуясь не собственному желанию, а какой-то посторонней воле, пошла вперед, не ощущая под ногами пола.

Наконец они остановились.

«Ты видела лишь то, что он сам решил тебе показать, – прозвучал в сознании Анны голос, – Он не всегда был жесток, о нет. Иногда он был так нежен, что сердце разрывалось от жалости к нему».

Стены тумана вокруг них сгустились, превратившись в стены знакомой спальни в Шантосе, но в иное время и при ином освещении. Анна увидела саму Элоизу – живую, с румянцем на щеках и блеском в глазах, сидящую за туалетным столиком и с надеждой смотрящую на дверь. Вошел герцог. Но не тот ироничный и горделивый аристократ, которого знала Анна, а другой – с темными кругами под глазами, с напряженной, почти лихорадочной энергией в движениях. Он подошел к Элоизе.

«С каждым днем он становился все более нетерпеливым, – голос Элоизы в голове Анны был полон горькой нежности. – Он искал в нас не утешения, а подтверждения своей силы. Он рассказывал о своих планах, о мечте обуздать Тень, и глаза его горели таким огнем, что в него невозможно было не поверить. Мы верили. Мы думали, что наша любовь, наша преданность станут тем щитом, который спасет его. Мы не понимали, что он готовил нас не для своего спасения, а для жертвоприношения».

Анна стояла среди тишины и пустоты, словно зависнув между обмороком и реальностью, а голос Элоизы, доносящийся неизвестно откуда, не отпускал ее сознание:

«Он изучал нас, – шептала Элоиза. – Искал, чья кровь лучше подходит, чья душа окажется крепче. Он давал нам зелья, водил по звездам, заставлял повторять странные слова. А мы видели, как он страдает, как Тень пожирает его изнутри, и готовы были на все, лишь бы дать ему еще один шанс, еще немного времени. Мы сами протягивали ему руки, когда он подносил к ним лезвие».

И снова перемена декораций. Мрачная церемониальная зала, похожая на храм древних богов. Элоиза, в простом белом платье, замерла в центре начертанного на полу круга. Герцог стоял напротив. В его глазах уже не было ни капли той нежности, что сияла прежде. Лишь холодная, неумолимая решимость клубилась в глубине его зрачков.

«В последний момент, когда он воздевал руки, чтобы начать перенос, мы всегда видели Тень в его зрачках и понимали, что это уже не он. Что тот, кого мы любили, уже ушел, осталась лишь одержимость и голод. Но было уже поздно. Он брал то, что ему было нужно, и выбрасывал опустошенную оболочку, как выжимают и бросают лимонную корку».

Образ Элоизы повернулся к Анне.

«Он назовет это искуплением. Но мы, те, что стали ступенями на его пути, знаем другую правду. И теперь ты знаешь ее тоже».

И комната поплыла в тягучем танце, когда границы между явью и кошмаром истончаются до прозрачности паутины, и сознание, утратив всякую опору, скользит в бездну.

Анна провалилась в сон, но это был не отдых, а иное бодрствование, где реальные воспоминания смешивались с чем-то древним, выплеснувшимся из самых потаенных глубин замка. И из этого хаоса проступила знакомая пещера, место ее венчания, теперь оскверненное новым, куда более жутким таинством. Алтарь исчез, а в центре зала пылал костер, чьи тени казались живыми существами, сплетающимися в сладострастной агонии.

Анна увидела, и сердце ее сжалось, отказываясь верить. Элоиза, прекрасная и бледная, как лилия, лежала на холодном черном камне, ее распущенные волосы струились по складкам темной ткани на полу, а тело, лишенное покровов, изгибалось в немом, почти инфернальном призыве.

И над ней, словно жрец, готовящий жертву, склонился герцог. Он стоял на коленях между ее бедер, но в его позе была лишь сосредоточенность хирурга, вскрывающего живое тело.

Его пальцы с отвратительной нежностью втирали в ее кожу масло, пахнущее миррой и чем-то гнилостно-медвяным – в трепетный изгиб талии, во впадину живота, в сокровенную мягкость внутренней стороны бедер.

Каждое движение было частью ритуала.

Затем его пальцы окунулись в небольшую чашу, стоящую на полу и, когда он вынул их, они были алыми от крови. Эта кровь, чужая или его собственная, легла поверх блестящего от масла тела, выводя на бледной коже сложные руны. Контраст алого и белого был одновременно отвратителен и прекрасен, словно само тело стало пергаментом для записи заклинания.

И только тогда, когда плоть Элоизы превратилась в идеальный, налитый магией проводник, он вошел в нее. Это не было любовным соединением. Это был завершающий акт ритуала, слияние, лишенное всякой нежности, но наполненное магическим напряжением. Движения герцога были не порывистыми, а медленными, размеренными. Элоиза издавала сдавленные, хриплые звуки, будто ее душили изнутри, а ее ноги, обвившиеся вокруг его бедер, казались судорогой, последней попыткой удержать ускользающую жизнь.

Анна стояла в темном проеме, невидимая, парализованная ужасом и странным очарованием, чувствуя, как ее собственное тело откликается на этот мерзкий спектакль.

«Смотри, – прозвучало в сознании Анны шепот, – в каком объятии он ищет свое спасение. Видишь, как плоть становится вратами?»

Герцог положил ладонь на лоб Элоизы. И из его пальцев, из глаз и рта выползла черная, плотная дымка. Она не вырывалась на свободу, а перетекала, изливалась в Элоизу через это соприкосновение, как яд по крови. Тело женщины выгнулось в немой, дугообразной судороге, глаза закатились, открывая белесые белки, и тонкая струйка крови вытекла из уголка ее рта.

'Он использует нас… как губку, чтобы впитать яд, разъедающий его самого, – нашептывал голос, и Анна, завороженная, смотрела, как жизнь покидает Элоизу не в одно мгновение, а постепенно, в такт все тем же ритмичным толчкам.

На искаженном лице герцога не было ни жалости, ни сожаления, лишь ненасытный голод и мрачная, полная экстаза, сосредоточенность ученого, наблюдающего за удавшимся экспериментом.

«Ты сильнее меня, – донесся до Анны замолкающий шепот Элоизы. – Но станешь ли ты мудрее? Сможешь ли разглядеть возлюбленного и учителя в том, кто способен на такое?»

Герцог поднял голову. Его взгляд, теперь уже целиком заполненный Тенью, устремился прямо на Анну, словно все это время он знал, где она стоит. Он видел ее.

– Ты следующая, – прошептал он,– Ты… вечная.

Анна резко села на кровати. Вокруг была знакомая спальня, стоял предрассветный сумрак и тишина, нарушаемая лишь собственным прерывистым дыханием.

37. Последняя правда

Покои герцога

– Нет… нет… – вырвалось у Анны, ее широко распахнутые глаза безумно бродили по комнате, выхватывая знакомые очертания.

Герцог сидел на краю постели, Его лицо было бледным и напряженным, в глазах сквозила тревога. Одна его рука легла Анне на плечо, пытаясь удержать ее беспорядочные метания, а другой он поправил сползшую с ее лба прохладную тряпицу.

– Анна, ты в безопасности, это всего лишь дурной сон, —голос герцога был нарочито ровным, но в нем проскальзывала интонация, выдавшая его собственное потрясение.

Анна не слышала, ее уносило обратно в липкий кошмар.

– Она показала мне… все! – Анна забилась, пытаясь вырваться из сильных рук,– Ты… был над ней… и Тень… она текла из тебя в нее! Я видела! Я все видела!

Анна закашлялась, давясь собственным жаром и ужасом. Герцог, не выпуская ее плеча, другой рукой поднес к ее губам серебряную чашу с водой.

– Пей. Маленькими глотками, – приказал он мягко, поддерживая ее голову.

Анна сделала несколько жадных, неуклюжих глотков, вода пролилась на подбородок и шею. На мгновение ее взгляд прояснился, и она увидела герцога. Глаза его были запавшими от длительной бессонницы, челюсти крепко сжатыми.

– Зачем? – выдохнула она,– Зачем ты позволил ей показать мне это?

Герцог не ответил сразу. Он отставил чашу, его пальцы нашли руку Анны и сжали.

– Не она показала, – тихо ответил он. – Это была не Элоиза. Это была Тень. Она всегда находит самые слабые места и самые свежие шрамы. Тень показала мой грех, чтобы ты возненавидела меня. Чтобы мы оба остались одни. Я – в своей тьме, а ты – в своем страхе.

Анна снова зажмурилась, пытаясь осмыслить его слова.

– Я не хотела этого видеть, – прошептала она, – Я не хочу этого знать.

Герцог наклонился ближе.

– Знание – это единственное оружие, что у нас есть против Тени. Даже если это знание причиняет страдания. Особенно тогда.

Он снова намочил тряпицу в тазу с водой и аккуратно положил Анне на лоб. Прохлада обожгла кожу, но это было ощущение из реального мира, осязаемое и простое. Герцог глубоко вздохнул, словно решаясь на что-то.

– Я не стану говорить, что не я это делал. Что это была Тень. Это был я. Моя воля, мое отчаяние и одержимость. Каждый жест, каждое прикосновение… они были рассчитаны. Я использовал плоть как врата, а душу – как плату. – Он сделал паузу, давая Анне прочувствовать смысл. – И да, часть меня… наслаждалась этим. Властью над жизнью и смертью. Возможностью отодвинуть собственную погибель еще на один день.

Герцог медленно отвернулся, поднялся и подошел к окну.

– Но ты видела лишь половину правды. Ты видела ритуал, но не видела его цены для меня.

Он медленно расстегнул манжеты и засучил рукава. Его предплечья были испещрены старыми шрамами: тонкие, ровные линии порезов, ожоги от брызг кислоты, застарелые следы более серьезных ран.

– После каждого такого… соединения… я запирался в лаборатории и пытался выжечь из себя всю память. Тень получала свою жертву, но я пытался принести свою: часть своей плоти. Своей крови. Рассудка. Чтобы заплатить вдвойне, чтобы хоть как-то искупить, – герцог позволил Анне рассмотреть шрамы, как уродливый дневник его мук. – Это не оправдание. Я платил за каждую из них своей болью, но это не помогло. Ничего не искупило.

Герцог снова посмотрел на Анну взглядом, лишенным всякой надежды.

– Я не прошу у тебя прощения, Анна. Я не заслуживаю его, и ты не сможешь его дать. Я прошу возможности не искупить, а прекратить все это.

Он подошел вплотную и опустился перед кроватью на одно колено, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Ты видела ад, который я создал. И у тебя есть выбор – уйти. Тогда этот ад будет продолжаться для меня одного. Я буду искать другой способ, и, не найдя его, принесу еще одну жертву. И еще. Потому что я не смогу остановиться, я слишком глубоко зашел.

Он замолк на несколько мгновений:

– Или ты можешь остаться и помочь мне запереть дверь в этот ад навсегда. Не как жертва или орудие, а как палач для того монстра во мне. Помоги мне убить его. Возглавь этот ритуал. Направь мою руку. Стань не моей жертвой, а моим судьей и моей сообщницей в одном лице.

Герцог больше не пытался прикоснуться к Анне. Он безмолвно смотрел на нее, обнажив перед ней всю бездну своего порока.

– Ты спрашиваешь, почему ты должна верить мне? Не верь. Возненавидь. Возглавь эту ненависть и направь на Тень, что сидит во мне. Используй меня, как я использовал других. Но сделай это ради цели, которая положит конец этому кошмару. Ради того, чтобы никто больше не лег на тот черный камень.

Анна молчала. Герцог предлагал ей присоединиться к нему в самом мрачном деле – в уничтожении той части его самого, что породила этот ужас. Он не манипулировал, не оправдывался. Герцог давал ей власть над ним и над судьбой всех, кто мог прийти после.

Герцог посмотрел на нее с такой мукой, что у Анны перехватило дыхание.

– Они умирали не ради того, чтобы ты заняла их место. Они умирали, чтобы у тебя был шанс никогда его не занять. Чтобы у нас с тобой был шанс.

Герцог поднялся и отступил назад.

– Теперь ты знаешь. Я лишь хочу, чтобы ты поняла – тот человек, что стоял над Элоизой… это был не настоящий я. Я был как раб, пытающийся купить своему господину еще один день в надежде, что завтра найду ключи от своих цепей.

Герцог помолчал.

– Я превратил свой замок в бойню, чтобы однажды привести в него не очередную жертву, а единственную, кто мог бы помочь мне прекратить это. И в этом – вся моя вина.

«Он дает мне выбор между двумя формами ада, – подумала Анна, – тем, что будет продолжаться, и тем, что мы можем прекратить вместе».

Герцог стоял у камина, опершись о мраморную полку, и его обычно горделивая фигура казалась теперь пустой скорлупой, из которой вынули: гордыню, и ярость, и саму душу, оставив лишь изможденную оболочку.

Анна приподнялась на кровати, движимая не мыслью, а каким-то глубинным инстинктом, и медленно встала. Она приблизилась к герцогу на ватных ногах и положила ладони на его спину, ощутив под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы. Он не обернулся, не дрогнул, лишь его дыхание на мгновение прервалось. Все его тело отозвалось на это прикосновение содроганием.

– Анна… – его голос оборвался.

– Молчи, – негромко приказала она, разворачивая герцога к себе и заставляя встретиться с ней взглядом. Ее холодные и чуть дрожащие пальцы нашли шнуровку его дублета. Движения были неуверенными, пальцы путались в тесемках.

Герцог не помогал ей, но и не сопротивлялся, позволив ей раздеть себя, молча и с опущенными глазами. Когда одежда упала на пол, она снова увидела шрамы: старые, белесые и свежие, розовые полосы. Анна провела ладонью по самому длинному, пересекавшему ребра.

Герцог сжал ее руку.

– Ты не должна, – прошептал он. – После всего, что ты узнала… после того, что видела…

– Именно поэтому и должна, – перебила его Анна, – Чтобы помнить. И чтобы ты помнил.

Она потянула его за собой, к груде подушек. Их соитие не было любовью, это был молчаливый, тяжелый обряд, противопоставленный тому, кощунственному ритуалу, который ей пригрезился.

Прикосновения герцога были осторожными, почти робкими, будто он боялся запачкать ее своей скверной. Анна смотрела в потолок, чувствуя его вес и его дыхание на своей шее.

Когда все закончилось, герцог отстранился, но Анна нашла его руку и прижала к своей груди, туда, где бешено и громко стучало сердце.

– Теперь мы связаны, – тихо сказала она, глядя в отсветы пламени на потолке. – Не браком и не магией, а этой последней правдой.

Герцог молча прижался горячими губами к ее плечу. Анна закрыла глаза. Она не чувствовала себя ни жертвой, ни госпожой. Она чувствовала себя до неприличия, до боли живой. И от этого осознания было не по себе.