Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

28. Купальни Шантосе

Они шли вглубь лаборатории, мимо нагромождений книг и приборов, и Анна уже думала, что они направляются к очередному ларцу с зельями или потайному шкафу. Но герцог остановился перед дубовой дверью, украшенной резным знаком, похожим на закрученную раковину.

– Еще один секрет Шантосе, один из многих, – тихо произнес он, просто толкая дверь рукой. Массивная створка бесшумно поддалась, пропуская их внутрь. Герцог шагнул в сторону, приглашая Анну войти первой.

Анна переступила порог и замерла, пораженная. Влажное нежное тепло окутало ее, словно бархат. Она оказалась в просторном помещении, с тончайшими ароматами ночных цветов, которое никак не вязалось с мрачным замком.

Это была купальня, но такая, какую не смог бы вообразить ни один автор рыцарских романов. Стены и пол были выложены темным, отполированным камнем, в котором отражался мягкий свет нескольких бронзовых светильников. В центре комнаты, вровень с полом, был врезан огромный бассейн из черного мрамора. От него лучами расходились каменные каналы, по которым текла и тихо журчала вода – настоящий водопровод, чудо инженерной мысли.

Но самое сильное впечатление производили не технические чудеса, а убранство. Готические стрельчатые окна, обычные для Шантосе, были здесь забраны не витражами, а тончайшими пластинами янтаря, пропускавшими рассеянный, медовый свет. В нишах висели не факелы, а те самые загадочные газовые лампы, отбрасывавшие на стены мерцающие тени. Вода в бассейне была абсолютно прозрачной, а на ее поверхности плавали лепестки роз.

– Древние римляне понимали толк в истинном отдыхе души и тела, – раздался за спиной Анны голос герцога. – Я лишь попытался воссоздать их гениальные идеи, пропустив сквозь призму наших знаний и… моих личных предпочтений.

Анна не могла вымолвить ни слова. Она лишь обвела взглядом это царство покоя и роскоши, сравнивая его с уютной, но простой дубовой лоханью в своей комнате. Между ними была пропасть.

Герцог неслышно приблизился к ней.

– Вода здесь целебная, настоянная на травах, которые растут только в моих садах. Она снимет усталость и очистит мысли. – Он сделал паузу, и в его обычно твердом голосе прозвучала застенчивая нотка. – Позволь мне разделить с тобой эту воду, Анна.

Она молча кивнула, все еще плененная волшебством этого места. Пальцы ее сами потянулись к вороту камизы, но герцог мягко остановил ее, едва коснувшись запястья.

– Позволь мне, – попросил он.

Его движения были неторопливыми и уверенными. Ткань мягко соскользнула на пол, и вот Анна уже стояла перед герцогом, ощущая на своей коже лишь теплый, влажный воздух и его полный восхищения взгляд. Затем герцог так же спокойно снял с себя дублет, шоссы и нижнюю одежду, и они оказались вместе в полумраке у края воды.

Герцог первым шагнул в бассейн и обернулся, протягивая ей руку. Анна приняла ее, и теплая вода обняла ее тело, оказавшись удивительно приятной. Герцог провел ее к небольшому уступу, где можно было удобно сесть, погрузившись по плечи.

– Закрой глаза, – негромко велел он.

Прикрыв глаза, Анна повиновалась. И через мгновение почувствовала, как по ее волосам разливается густая, ароматная пена, пахнущая фиалками. Пальцы герцога принялись нежно массировать ее кожу головы, смывая напряжение последних дней. Анна издала тихий, блаженный вздох и откинулась назад. Никогда еще мытье не казалось ей столь сладостным таинством.

Затем герцог взял с края бассейна пористую морскую губку и кусок мыла цвета слоновой кости. Струйки воды, бегущие по каналам, тут же уносили шелковистую пену, пахнущую сливками, не давая ей застояться.

– Оно сварено из козьего молока и меда, – пояснил он, проводя губкой по ее плечам и спине. – И питает кожу.

И тут Анна вспомнила болтовню служанки Жаннетты: «Монсеньор сам делает духи и масла! У него целая комната под это отведена!»

Теперь она понимала. Эти удивительные составы, эта волшебная купальня – все это было не просто прихотью пресыщенного аристократа. Это была часть его мира, его стремления к красоте, знанию и абсолютному совершенству, доведенного до уровня изящного, магического искусства.

Герцог заботливо омыл ее плечи, руки, спину, словно каждое движение было частью очищающего ритуала. Анна почувствовала, как ее тело, зажатое в тисках постоянного напряжения, наконец расслабляется, а душа наполняется забытым чувством спокойствия и защищенности.

Вода еще хранила тепло их тел, когда герцог мягко коснулся плеча Анны.

– Как бы ни была хороша и целебна вода, можно и замерзнуть в ее объятиях, – сказал он приглушенно и ласково. Герцог поднялся первым, и на мгновение Анна увидела его мускулистое тело, с которого стекали струйки воды. Герцог, не спеша, протянул Анне руку, помогая ей осторожно подняться на отполированный камень пола.

На каменном полу их уже ждали несколько полотенец из отбеленного льна. Герцог взял одно и, не спрашивая, с почтительной бережностью начал вытирать ее спину, плечи, руки. Движения его были неторопливыми, методичными, словно он совершал важный ритуал. Затем он укутал ее с головой во второе полотенце. Только потом занялся собой, смахнув влагу с тела и волос быстрыми, резкими движениями.

– Пойдем, – сказал герцог, снова беря Анну за руку.

29. Новые воспоминания

Покои герцога

Герцог повел ее не назад в лабораторию, а через прикрытый гобеленом проход ведущий прямиком в его покои, те самые, где прошла их первая страстная ночь. На пороге Анна невольно замедлила шаг, и сердце ее сжалось от внезапного воспоминания: перед мысленным взором встал образ герцога, корчащегося в цепях.

Но теперь комнату встретила их мягким уютным светом и тишиной. Огромная кровать была застелена свежим бельем, тяжелый балдахин отдернут. От зловещих цепей на стене не осталось и следа, лишь полированная темная древесина.

– Этой комнате, как и нам, нужны новые воспоминания, – тихо произнес герцог, словно угадав мысли Анны. – И они начинаются сейчас.

Он подвел Анну к небольшому столу у камина, где их уже ждал ужин. Не роскошный пир, а скромная, но изысканная трапеза на двоих: запеченная грудка фазана в винном соусе, теплый хлеб с душистыми травами, тарелка с мягким сыром и грушами. И отдельно, на маленьком блюде, засахаренные сливы и взбитые сливки. Анна вспомнила, что совсем ничего не ела сегодня и с радостью ощутила проснувшийся аппетит.

– Но… как? – прошептала она. – Мы же никого не звали.

Герцог, наливая в два кубка густое темное вино, усмехнулся уголком губ.

– Слуги Шантосе достаточно вышколены, чтобы понимать: если их господин проводит час в купальне с молодой женой, по возвращении им захочется есть. И еда должна быть безупречной. Они слышали наши шаги в коридоре.

Они ели не спеша. Анна, привыкшая к простой пище Монсерра, с наслаждением открывала новые сложные вкусы. Соус был терпким и сладким одновременно, с легкой горчинкой пряностей, хлеб – хрустящим снаружи и мягким внутри. Герцог отрезал кусок самой нежной части фазана и переложил ей на тарелку. Этот простой жест заботы тронул Анну больше, чем все предыдущие клятвы.

Когда дело дошло до десерта, герцог взял засахаренную сливу и поднес к ее губам.

– Попробуй. Говорят, сливы – символ надежды на новую жизнь.

Плод хрустнул на зубах, рассыпаясь сладостью. Анна рассмеялась, и в ответ глаза герцога возбужденно вспыхнули.

Они допили вино под треск поленьев в камине. Страх Анны окончательно отступил, сменившись непривычным покоем. Цепей больше не существовало.

– Я тебе нравлюсь? – голос герцога прозвучал почти неслышно.

Не поднимая глаз, Анна прошептала:

– Ты очень красив, мой монсеньор Жиль.

Герцог потянул Анну за собой на кровать, уложив рядом. Приподнявшись на локте, он поймал ее взгляд.

– Я знаю, что многое в любви для тебя вновинку, – сказал он. – Но я обещаю, буду нежен с тобой, мое солнце.

Его губы легко коснулись ее губ, затем скользнули к уголку рта, к линии подбородка и опустились на шею. Горячее дыхание герцога обожгло чувствительную точку за ухом, и по телу Анны пробежала мелкая дрожь. Когда его рот нашел впадинку у ключицы, она невольно выгнулась и протяжно вздохнула.

Герцог взял ее руку и припал губами к центру ладони. Жест был настолько неожиданным и интимным, что Анна снова вздрогнула.

Герцог уложил ее на подушки, окидывая изучающим взглядом. Кончики его пальцев легли на ее ключицы и медленно провели по груди. Эти едва ощутимые прикосновения, полные сдерживаемой силы, взволновали Анну куда больше явной ласки, заставляя закрыть глаза. Пальцы герцога закружили вокруг одного соска, с каждым кругом сужая спираль, пока все ее тело не заныло от сладкого, томительного ожидания. Анна не удержалась и посмотрела на герцога, встретив его темный, сосредоточенный взгляд.

Пока язык герцога ласкал один напряженный сосок, пальцы принялись за второй, и Анна почувствовала, как груди наливаются густой, томной тяжестью. Ей хотелось чего-то большего, неведомого прикосновения, которое положило бы конец этой мучительной истоме.

– От твоей кожи исходит сладость, – голос герцога прозвучал так близко, что Анна вздрогнула. – Ничто не может сравниться с этим. Скажи, ты чувствуешь то же, что и я?

– О, да… – прерывисто пробормотала Анна.

Уголки е губ герцога дрогнули в торжествующей улыбке.

Его ладонь скользнула по животу, и Анна инстинктивно напряглась, когда пальцы коснулись сокровенного тепла между ее бедер. Прикосновение было осторожным, но настойчивым, создающим ощущения, о которых она сама не ведала.

Анна ахнула, когда пальцы герцога сменили его губы.

– Нет… не надо… – попыталась она запротестовать, но тело уже растворялось в блаженстве.

Герцог поднял голову, и твердо посмотрел на нее.

– Доверься мне.

Анна снова ощутила мягкое и безжалостное прикосновение языка. Смущение и наслаждение сплелись в тугой узел внизу ее живота. Она не понимала, хорошо это или дурно, знала лишь, что не в силах остановить жар, разливавшийся по телу. Когда герцог остановился, она чуть не вскрикнула от досады, но в следующий миг он был над ней, а потом – внутри.

Ее руки сами обвили его шею, впиваясь в мускулы плеч, когда он заполнил ее – полностью, до самых глубин. Анна застонала, пораженная этим. Он был везде.

Ответный сдавленный стон вырвался из груди герцога, когда он окончательно овладел ею. Он двигался медленно, и с каждым движением волна удовольствия накатывала все выше. Вскоре ритм сменился, стал порывистым и неудержимым.

Анна, забывшись, отвечала ему, целиком отдаваясь огненному водовороту, что уносил их прочь от всего на свете.

Тела их были влажными и расслабленными. Герцог лежал на спине, и Анна, прижавшись щекой к его плечу, смотрела, как мерцающий свет камина играет на его коже.

Кончики ее пальцев легко скользнули по его груди, витым линиям татуировок, по бледным шрамам, похожим на следы когтей. Герцог замер…

– Они болят? – тихо спросила Анна.

– Нет, – последовал такой же негромкий ответ, – Уже давно нет. Это просто… память.

Анна приподнялась на локтях, и ее губы коснулись его кожи. Сначала это было почти невесомое прикосновение к старому, белесому шраму на плече. Затем – к темному, похожему на руну знаку ниже ключицы. Каждым прикосновением она словно говорила: «Я вижу твои раны. Я принимаю твои тайны».

Анна ощутила, как под ее губами участился стук его сердца, и переместилась к таинственным знакам на его предплечье, целуя и их.

Герцог сдавленно вздохнул, и взглянул на Анну с облегчением. Казалось, с него сняли тяжесть, которую он носил годами.

– Анна… – его голос сорвался на шепот.

Он прикрыл глаза, засыпая, и его лицо, наконец, стало безмятежным. В молчаливых поцелуях Анны не было страсти, а лишь прощение, дарованное ею, и его безмолвная благодарность в ответ.

30. Сосуд для тьмы

Внутренние помещения Шантосе

Анна провалилась в сон, уносящий последние следы тревоги и усталости. Ее последним осознанным ощущением было тяжелое, ровное и убаюкивающее дыхание герцога у виска и вес его охраняющей руки на ее талии.

Она проснулась внезапно, среди глубокой ночи, от ощущения, что в комнате что-то изменилось. Зимние сумерки, вобравшие в себя огненное зарево камина, лежали на полу серебристым прямоугольником. Рядом на подушке, спал герцог, и его лицо, лишенное иронии и властности, в полумраке выглядело удивительно молодым и беззащитным. Анна взглянула на него и протянула руку, чтобы коснуться, но пальцы замерли в воздухе.

Анна снова увидела ее.

В том самом углу, где в прошлую ночь клубилась живая тьма, теперь стояла знакомая полупрозрачных доспехах из лунного света. Девушка-воительница. Жанна. Она смотрела печально и проникновенно, без тени угрозы.

Сердце Анны дрогнуло, но она не вскрикнула, словно для страха еще не наступило время. Она медленно, стараясь не потревожить спящего герцога, приподнялась на локте, чувствуя голой спиной остывающий воздух комнаты.

– Что тебе нужно? – прошептала Анна, отчего-то уверенная, что призрак ее услышит и поймет.

Призрачная дева не ответила. Вместо этого она подняла бледную, сияющую руку и указала на дверь, ведущую в лабораторию. Затем, не оборачиваясь, поплыла к ней, ее форма таяла и вновь проявлялась в лунных лучах. Это был не приказ, а приглашение следовать за ней…

Анна заколебалась, на мгновение обернувшись на спящего герцога. Решение созрело быстро, подогретое все тем же неутолимым любопытством, что вело ее за призраком в первую ночь. Осторожно сдвинув руку спящего, Анна скользнула с кровати, не глядя нащупывая и натягивая камизу. На цыпочках, она последовала за мерцающим видением.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. Жанна парила в центре комнаты, у массивного рабочего стола, заваленного хаотическими грудами бумаг. Ее сияющая рука вновь поднялась, на этот раз указывая на громадный шкаф из красного дерева, стоявший в самой глубине помещения.

Анна подошла ближе. Призрак коснулся полупрозрачным пальцем одной из резных сфер, и Анна повторила этот жест. Сфера с тихим щелчком отъехала в сторону, обнажив крошечную замочную скважину. Потайной ящик.

Сердце Анны забилось с новой силой. Она оглянулась на спальню, ожидая, что вот-вот в проеме возникнет высокая фигура герцога, и его гнев обрушится на нее за это новое вторжение.

Призрак Жанны уже медленно расплывался, ее образ таял в воздухе, становясь все более прозрачным. Вот от него осталась лишь легкая дымка, а затем и вовсе ничего.

Анна осталась одна в тишине лаборатории, лицом к лицу с загадкой, которую ей подсказало привидение.

Она потянулась к связке ключей, все еще лежавшей на столе там, где ее оставил герцог, и лихорадочно начала подбирать ключ. Один, другой… Логика шептала, что ключ от тайника герцог может носить при себе или прятать в другом месте, но голос интуиции велел продолжать. Наконец, маленький старинный ключик с витиеватой бородкой вошел в скважину и повернулся.

В ящике, выстланном темным бархатом, лежал толстый фолиант, в потертом кожаном переплете. Анна взяла его в руки. Переплет оказался теплым шершавым, как змея. Быстро перелистав страницы, Анна поняла, что это дневник – обрывочные, кратко датированные записи. Плотные, угловатые строки, выведенные уверенной энергичной рукой, были знакомыми, это был почерк герцога.

Анна прижала фолиант к груди, пытаясь унять дрожь. Глаза ее снова метнулись к двери в спальню, за которой спал герцог. Читать его дневник, проникать в самые потаенные уголки его души… это казалось величайшим предательством. Нарушением доверия, куда более серьезным, чем простое проникновение в лабораторию.

«Но он и сам не сказал мне всей правды, – подумала Анна. – Он показал мне звезды, но умолчал о бездне за ними. Эта призрачная дева… она пришла не затем, чтобы напугать, она пришла помочь… и привела меня к очередной тайне».

Анна присела у стола, отодвинув банку с засушенными кореньями, и при свете мерцающих ламп наугад раскрыла дневник на середине.

«Я должна знать, – сказала она себе, – кому или чему я доверила свою жизнь».

Перед ней лежала исповедь души, которую она одновременно боялась и жаждала понять. И в тот миг не было силы на свете, которая могла бы заставить ее отложить это чтение.

Пальцы Анны дрогнули и первая же запись, как которую упал взгляд, заставила задержать дыхание:

'Пусть Реймонд готов отказаться от своих опытов и против продолжения моих. Я призову всю свою боль и ярость, воплощу ее в отдельной о себя разумной сущности и натравлю на короля Карла.

Все, до последней капли, на алтарь мести'.

И почти сразу же за этими строками последовали другие:

«Выкупил меч Жанны у бургундских мародеров. Лезвие зазубрено, рукоять в запекшейся английской крови. Нося его с собой, я ношу и ее память. Пусть все видят и помнят, чьим он был. И за чью смерть им еще предстоит заплатить».

«Память о его первой, недоступной возлюбленной», – подумала Анна, но вместо ревности ощутила лишь щемящее сочувствие.

Герцог не прятал оружие, а носил с собой, как покаяние, ежедневно терзая себя воспоминаниями. В этом не было театральных жестов и поз, а лишь глубокая, неизбывная скорбь. И безжалостная, холодная ярость, направленная на короля-предателя.

«Корабль с бретонским железом отошел к английским берегам сегодня на рассвете. Пусть их кузницы куют оружие против французской короны. Я буду торговать с самим дьяволом, лишь бы ослабить того, на чьих руках кровь Жанны. Что значат честь и верность, когда справедливость мертва?»

Герцог торговал с врагом? Это были уже не заметки колдуна, а мятежного феодала, политика, готового на предательство ради высшей, в его понимании, цели – мести. Эта откровенность поразила Анну. Герцог видел свою аморальность и принимал ее.

Анна вернулась к первым страницам дневника. Среди скупых зарисовок магических знаков и формул нашлась и запись о ней самой:

«Зачатие ее стало актом высшей алхимии. Реймонд и его жена провели ритуал в зените лета, призвав силы, что старше богов, чтобы наделить дитя их мощью. Ее кровь – эликсир, квинтэссенция воли и знания. Тень будет жаждать ее, но и бояться. Ибо в крови Анны де Монсерра – ключ к ее порабощению».

«Мама… она знала и участвовала в этом? Отец…» – Анна задрожала, ощущая, что стены лаборатории начинают медленно сходиться вокруг нее.

Все рухнуло. Ее жизнь и личность, сама ее плоть и кровь – все оказалось не даром свыше, а плодом спланированного ритуала. Она сама была… созданием, сплавом магии и науки, зачатым с единственной, но пока неясной целью.

Перед глазами все расплывалось, но Анна упорно читала дальше:

«Сегодня видел ее в саду Монсерра. Маленькая бретонская фейри с серьезными глазами, копошащаяся в грядках с сорняками, как алхимик у тигля. Она не просто рвала травы, она их рассматривала, нюхала, шептала им что-то. Реймонд говорит, что ей всего четыре, а она уже знает все свойства белены. В ее возрасте я лишь гонял голубей по двору. Удивительное создание».

Анна замерла. Герцог наблюдал за ней? Годами, с раннего детства? Но каким образом?

Но что поразило ее: он писал о ней не как о вещи, не как о будущей жертве или орудии, а с неподдельным восхищением. Словно изучал очередной драгоценный экспонат. Анна лихорадочно пролистывала страницу за страницей, и перед ней представала летопись ее собственной жизни, увиденная чужими, пристальными глазами. Ее первые, еще детские опыты с отварами, горячие споры с учителем латыни, сокровенная печаль после смерти матери – абсолютно все было тщательно запечатлено беспристрастным пером. Герцог писал о ней, как о равной себе.

Следующая запись расставила все по местам окончательно, добив своей откровенностью:

'Ключница. Не разрушитель, а сосуд. Ее сила – не в изгнании, а в принятии. В этом гениальность замысла Реймонда, которого он сам в итоге испугался. Тень нельзя уничтожить, ибо она – часть мироздания. Но ее можно… заключить.

Запечатать в бесконечно сильной душе, способной выдержать ее тяжесть, не сломавшись. Стать одновременно ее хранителем и владыкой'.

Анна откинулась на спинку стула, пытаясь осмыслить прочитанное:

«Ключница… сосуд… заключить…»

Слова кружились в голове, не складываясь в целостную картину. И вдруг понимание накрыло Анну с головой: ритуалы и вся эта подготовка… не про убийство Тени. Кто-то должен был не сразиться с Тенью, а… принять ее в себя. Стать для нее живой тюрьмой и храмом в одном лице. И та «бесконечно сильная душа»… это… была она сама.

И тогда, словно узор витража, в ее сознании сложились разрозненные полузабытые воспоминания. Суровое лицо отца, склонившегося над ее рукой с маленьким серебряным ланцетом. «Для важного опыта, дочка, не бойся, будет совсем не больно». Жгучий порез, и капелька ее крови собрана в тонкий хрустальный флакон. Анна всегда считала это странными, но безобидными медицинскими экспериментами. Теперь она с ужасом понимала: отец готовил ее. С самого начала изучал ее кровь и потенциал.

Анна опустила голову на прохладную столешницу. Рыдания застыли в горле душащим комком, но слез не было, лишь сокрушительная пустота… Герцог не просто ждал, пока она вырастет, он был одним из ее творцов. Он и ее отец. Два гения и два безумца, породившие ее для своей великой и ужасной цели.

Дрожащей рукой Анна перевернула еще одну страницу, и ее взгляд упал на запись, которая заставила кровь заиндеветь в жилах.

'Реймонд предал не только меня, но и великое дело, коему мы когда-то служили плечом к плечу. Узнав о подлинной глубине моих изысканий и той бездне, в которую я заглянул, о Тени, что я призвал из пределов небытия, он отступил, как трус.

И чтобы навеки оградить Анну от моего влияния, обручил ее с этим ничтожеством, де Монфором! Он жаждет похоронить ее божественный дар в затхлых объятиях посредственности, запереть живое солнце в темном амбаре. Но он жестоко ошибается. Она не будет принадлежать пустоголовому графу. Она будет принадлежать мне. По своей воле или по воле слепого рока, но будет. Я слишком долго ждал, чтобы отступать теперь'.

Слова, выведенные с такой силой, что перо порой прорезало бумагу, словно жгли ее своей яростью. Это были уже не заметки ученого, а исступленные признания одержимого. Анна почувствовала, как приступ горькой тошноты. Неужели вся нежность и теплота минувшей ночи, каждый ласковый взгляд и бережное прикосновение – все это было лишь частью чудовищного расчета?

Из спальни донесся тихий стон, словно герцог повернулся во сне. Анна вздрогнула и инстинктивно прижала злополучный дневник к груди. Тяжелое и отравленное знание теперь принадлежало ей, и было тяжелее железных цепей. Она была Ключницей. Ее ждала участь, по сравнению с которой простая смерть показалась бы желанным избавлением. Невыносимое заточение с чуждой потусторонней сущностью внутри, что будет вечно шептаться в сокровенных глубинах ее собственного сознания.

Анна медленно подняла голову и посмотрела на дверь в спальню. За ней спал человек, который любил ее, боготворил как величайшее сокровище и… с холодной жестокостью готовил для нее участь, перед которой бледнела сама смерть.

Анна уже хотела закрыть дневник, не в силах выносить тяжести открытий, когда ее взгляд упал на мелкую торопливую запись, сделанную на полях с такой силой, что перо в нескольких местах порвало пергамент:

'Сегодня снова видел во сне четвертую. Мою нежную лилию, мою Элоизу. Она не проклинает и не упрекает. Она лишь молчит и смотрит.

Каждый раз, просыпаясь после очередного ритуала, я клянусь, что это в последний раз. Что найду другой, менее чудовищный путь. Но Тень голодна, и ее настойчивый, назойливый шепот в моей голове звучит теперь громче голоса разума. Я становлюсь тюремщиком самому себе, но клетка неумолимо рушится изнутри, и скоро уже ничто не сдержит зверя.

Иногда я думаю, что Реймонд был прав в своем бегстве. Лучше бы он убил меня в библиотеке Монсерра, когда впервые узнал, как низко и глубоко я пал. Лучше мгновенная смерть от руки друга, чем этот вечный, изматывающий полет в бездну и гибель всех, кто оказывается рядом. Я не родился монстром, я сделал себя им собственными руками. Я – всего лишь слабый, тщеславный человек, возомнивший себя гением, и плачу за это чужой, невинной кровью. Инквизиция с ее кострами – милосердная кара по сравнению с тем адом, что я ношу в себе'.

Анна медленно выдохнула воздух, словно получила незримый удар прямо в грудь: ее только что выстроенное представление о герцоге как о холодном, бесчувственном чудовище дало очередную трещину, обнажив бездну человеческого страдания. Перед ней была не хроника самодовольного палача, а подлинный, отчаянный крик души в агонии. Она читала не оправдания, не самовосхваление, а искреннее признание в собственном падении, слабости и бессилии.

Перед ее внутренним взором возникла картина: герцог, сидящий за этим же столом в предрассветные, самые темные и одинокие часы, с пером в дрожащей руке. Он не оправдывался, а изливал на бумагу ненависть к самому себе. В этих сбивчивых, обрывистых строках не было и тени того высокомерного фанатизма, что сквозило в более ранних записях. Здесь был лишь пепел сожженной совести и граничащее с безумием отчаяние.

Анну, сквозь весь ее собственный ужас, пронзила острая, жгучая жалость. Она вспомнила лицо герцога, беззащитное и почти юное, каким оно было лишь во сне. Теперь она понимала, что в его ночных ласках была не только страсть, но и какая-то отчаянная нежность, словно в лице Анны он искал не просто наслаждения, а прощения, которого сам себе дать не мог.

Глаза Анны вновь опустились на страницы тайного дневника:

«Сегодня подписал бумаги. Открыл в Нанте приют для сирот, чьи отцы пали в этой этой бесконечной войне. Тридцать детей. Ничтожная капля в безбрежном море моей вины. Но, может быть, хоть одна душа, благодаря этому, избежит тьмы, которую я несу в этот мир».

Среди мрака самобичевания – одинокий, слабый луч искупления. Герцог тихо, без всякой огласки спасал детей, оставшихся без отцов из-за войны, в которой он, как маршал Франции, и сам был косвенно виновен. Анна замерла, снова и снова перечитывая эти строки.

Если предыдущие откровения показывали герцога фанатиком или мучеником, то эти показывали его душу целиком, во всей ее раздирающей противоречивости – разрушитель и благодетель, слитые в одном человеке.

Анна отбросила дневник, но ненависти не ощутила. Да, герцог совершал и замышлял ужасное. Но он и страдал от этого так, как, возможно, не страдал ни один из его врагов. Не как самовлюбленный тиран, а как человек, раздавленный невыносимым грузом вины, заложник созданного им же чудовища.

Анна снова взглянула на дверь в спальню. За ней спал не просто загадочный незнакомец или могущественный колдун. Там спал истерзанный человек, долгие годы проигрывавший страшную войну с самим собой. И роль Анны в этой войне оказалась куда сложнее и страшнее, чем она могла предположить. Она была для него не просто жертвой или орудием возмездия. Судя по всему, в его глазах она была единственно возможным спасением.

Герцог был и воином, и мыслителем, и предателем короны, и мстителем за поруганную любовь. И масштаб его грехов, и отчаянные попытки искупления были одинаково грандиозны, одинаково поражали воображение.

Поднявшись, сжимая в руке тайный дневник, Анна медленным шагом вернулась в спальню. Она замерла у кровати, над спящим герцогом, смотря в его спокойное лицо, и почти беззвучно, прошептала:

«Что же мне с тобой делать, монсеньор… мой Жиль? Что мне теперь делать с тобой и с этой правдой?»

Ответа не последовало. Анна слышала лишь ровное дыхание самого сложного, страшного и несчастного человека в своей жизни.