Текст книги "В водовороте волн (ЛП)"

Автор книги: Риа Уайльд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Пятнадцать

Вздох срывается с ее приоткрытых губ, темные ресницы трепещут, и я не могу не смотреть.

«Невыносимо ошеломляюще», – думаю я, когда поднимаю палец и убираю прядь волос с ее щеки, ее голова поворачивается навстречу прикосновению моей кожи к ее.

Я ошибался насчет «маленькой лани». Она не была кроткой, а просто прятала свои колючки. Они были там, и были острыми, и если бы это сделало меня абсолютным тупицей, я бы заставил ее показать эти шипы еще немного.

Ее нежная кожа ощущается как шелк на подушечке моего пальца, такая мягкая, что такому жесткому мужчине, как я, казалось почти преступлением прикасаться к чему-то столь совершенному. И когда ее голова во сне ложится мне на плечо, а тело прижимается к моему, как будто я мужчина, которому можно доверять, я с таким же успехом могу пойти вперед и встретиться лицом к лицу с самим дьяволом, потому что не остановлю это. Я не двигаюсь.

Я продолжаю наблюдать, восхищенный ею и всеми ее глубокими темными тайнами.

Там, где Грейс была спокойной и нежной, у меня возникло ощущение, что эта женщина была такой же бурной, как вода прямо за окном. Меня потянуло к Грейс, когда мы впервые встретились, из-за этой мягкости, из-за этого спокойствия, моя противоположность во всех отношениях, и я эгоистичный человек – взял то, что было не для меня, и это плохо закончилось.

Трагически.

Майя ничем не отличалась. Грейс – полная противоположность, но все равно слишком хороша.

Это любопытство по отношению к ней пройдет. Это было необходимо, ради нее, это было необходимо.

Осторожно снимая ее со своего плеча, я опускаю спящее тело на диван и накрываю покрывалом, которое было на спинке.

Лучше было позволить ей продолжать меня недолюбливать, так было проще, ну, почти во всем.

Я не направляюсь домой, вместо этого запрыгиваю в свой грузовик и еду через город, останавливаясь и глуша двигатель у кладбища. Небо было затянуто плотными тяжелыми облаками, ветер усиливался по мере приближения шторма, но, несмотря на это, мои ноги хрустят по гравию, пока я не добираюсь до травы и не иду по маршруту к этим двум знакомым надгробиям.

Моя спина опирается на надгробие Грейс, и я поднимаю лицо к небу, первая капля дождя падает мне на щеку.

Но мое молчание нарушается, когда первая капля дождя срывается с облаков. Раздается раскат грома, когда мой телефон жужжит в кармане, и я уже знаю, кто это, даже не глядя на экран.

– Ретт, – я отвечаю.

– Я еду на остров.

– Почему?

– Потому что, брат, прошло пять лет, а ты все такой же.

– Ничего не изменилось.

– Ты хоть трахался? – он усмехается.

– Господи Иисусе, Ретт, – ворчу я, – Какое это, черт возьми, имеет значение?

– Потому что ты не можешь гоняться за призраками, Тор.

– Я не гоняюсь за призраком. Грейс и Лео мертвы, этого ничто не изменит.

– Торин, – вздыхает Ретт.

– Это опять из-за гребаной работы?

– К черту эту работу! – он рычит: – Я не знаю, как тебе помочь! Я подумал, что работа может вернуть тебя, ну, знаешь, к тому, что было раньше.

– Я на пенсии.

– Ты ушел на пенсию из-за Грейс и Лео...

– И игнорирование этого привело к их гибели.

– Их убил шторм, Торин, а не ты.

– Во-первых, это из-за меня они оказались на этой чертовой лодке! – я рычу: – Я ушел на пенсию и взялся за работу, хотя сказал, что не буду. Сказал себе, что это не займет много времени, что чек в конце стоил того, поэтому я посадил их на эту чертову лодку. И они умерли!

И даже с этими свежими мыслями, с воспоминаниями, всплывающими на поверхность моих мыслей, я вижу гребаную Майю. Майя убегает на лодке с незнакомцем, Майя становится перед своим ребенком, чтобы защитить ее. Майя, Майя, Майя...

Женщина, которую я не знаю. Женщина, которой я никогда не смогу обладать. Женщина, которая НЕ была моей женой!

Ретт все еще разговаривает, когда я отключаю связь и запускаю устройство через кладбище, при этом телефон ударяется о дерево напротив меня. Я даже не заметил, что дождь стал проливным за то время, пока я разговаривал с Реттом, не заметил, что промок насквозь, пока сидел у надгробий Грейс и Лео.

Гребаная Майя. Сидела в хижине Грейс. Майя, так чертовски мирно спящая на диване, в то время как внутри меня бушует буря.

Я знал, что Ретт придет, ведь ублюдок не знал, когда сдаваться, а я хотел держаться подальше от Майи. Я чертовски нуждался в этом, но какая-то чертова ниточка тянула меня к ней.

Если бы она была умной, она бы прислушалась к тому, что я говорю. Она бы избегала меня, потому что я доказал свою слабость. Слишком чертовски слаб, чтобы игнорировать это любопытство, которое приводило меня к ней каждый чертов раз.

Несмотря на то, что шторм все еще бушует, на следующее утро я выхожу на лодку, чувствуя, как усталость сковывает мои конечности и сжимает грудь. Прошлой ночью я провел безбожно много времени с Грейс и Лео, уехав оттуда где-то около трех часов ночи, облака разошлись дождем, яростно завывал ветер, срывая листья с деревьев и обрушиваясь на маленький остров.

Сегодня небо было угрюмым, грозово-серым, облака клубились из-за продолжающегося ветра, волны в заливе были неспокойными, но это было ничто по сравнению с водой за утесами.

– Торин! – я слышу, как кто-то кричит, и, оглядываясь, вижу, как один из парней отчаянно машет мне рукой: – Это слишком глупо!

Не обращая внимания на старика, я заканчиваю спускать лодку, твердо держась на ногах, чтобы не упасть, когда море раскачивает судно. Он продолжает звать меня по имени, настойчивость, с которой он это делает, растет, пока громкий рев лодочного двигателя не прерывает его, заглушая шум. Я мог справиться с плохой погодой, штормом и бушующим морем, а если нет, то, думаю, было вполне уместно, чтобы море заявило на меня свои права, как и должно было пять лет назад.

Я вставил SIM-карту в старый телефон, когда вернулся домой этим утром, но оставил его, так как Ретт постоянно звонил, вероятно, беспокоясь, что я сделаю что-нибудь, подобное этой глупости.

У меня не было сил разбираться с ним.

Я не отрываю взгляда от горизонта, вздрагивая, когда лодка врезается в каждую большую волну, а дождь хлещет меня по лицу, обжигая там, где он касается.

Шторм той ночи был почти точно таким же, и даже с этим гребаным напоминанием, мои мысли по-прежнему поглощает девушка с каштановыми волосами и глазами лани в хижине.

Так вот где кроется одержимость? Так ли это начинается?

Моргая от дождя, заливающего глаза, я направляю лодку влево, готовясь пройти между большими утесами, стоящими на страже в устье залива. Маяк на краю пристани светит своим светом как раз в тот момент, когда особенно сильная волна встает на дыбы и ударяется о лодку. Меня отбрасывает в сторону, ноги скользят по палубе, я теряю равновесие, и плечом врезаюсь в столб. Сустав хрустит, и по руке разливается боль, которая подсказывает мне, что я только что вывихнул свое чертово плечо.

Я рычу и стискиваю зубы от боли, бросаясь обратно к штурвалу, чтобы попытаться восстановить контроль над лодкой, когда очередная волна пытается опрокинуть меня посреди залива. Вода заливает палубу, когда бьется о борта лодки, и я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль только одной действующей рукой.

– Черт, – ворчу я, мне нужно было вправить плечо, прежде чем я смогу сделать что-нибудь еще.

Я не был неопытен, когда дело доходило до вывихов или переломов, перенес их изрядную долю, но это не делает их менее болезненными.

Когда бурные воды изо всех сил пытаются утянуть меня на дно, я хватаюсь за руку, стиснув зубы так сильно, что кажется, будто могу их сломать, и устанавливаю руку. Мой рев боли заглушается бушующим штормом, когда я с усилием втягиваю плечо обратно в сустав. Пот стекает с моего лба, несмотря на мороз, а сердце бешено колотится о грудную клетку.

Какого черта я делаю?

Черт.

С трудом сдерживая боль, несмотря на смещение плеча, я борюсь с волнами и лодкой, чтобы развернуться, включив полную мощность, поскольку меня непрерывно бьют ветер и дождь. Лодка резко останавливается у причала, и я едва успеваю заглушить двигатель, как ко мне подбегают двое парней, промокших насквозь из-за шторма, чтобы помочь встать на якорь. Мы не обмениваемся ни словом, поскольку делаем это быстро, и, как только все закреплено, я пытаюсь сойти с лодки.

– Приготовиться! – кто-то кричит, но слишком поздно.

Волна ударяет в борт лодки с решимостью мстительного бога, как будто море разгневано, что сегодня оно не может забрать чью-либо жизнь, и лодку дико бросает в сторону. Схватившись рукой за поврежденную руку, я не готов к внезапному наклону лодки, и мое тело заваливается на борт.

У меня нет времени реагировать, нет времени пытаться ухватиться. Мое тело ударяется о борт лодки, выбивая воздух из легких, прежде чем инерция продолжается, и я падаю за борт. Мой висок ударяется о пирс, вспышка боли окутывает мой мозг волной тумана, прежде чем я смутно ощущаю холодный прилив воды, когда море обхватывает меня и увлекает на дно.

Это не Грейс я вижу в темных глубинах океана; и не Лео.

Это не моя жизнь. Или жизни, которые я украл.

Это Майя. И она тянется ко мне. Ее изящная ручка пробирается сквозь бурные воды, как будто она может дотянуться до меня.

И она умоляет. Умоляет.

Она стоит на коленях и просит спасти ее.

Шестнадцать

Я чувствую, как дрожь сотрясает мое тело, мышцы сводит судорогой от того, как сильно они трясутся. Харпер прячется в шкафу позади меня, я слышу ее рыдания, которые она пытается заглушить своей маленькой ручкой.

Стакан разбивается о стену рядом с моей головой, на меня сыплются осколки, крошечные, похожие на иглы, осколки запутываются в волосах и оставляют небольшие порезы на лице там, где они задевают кожу.

– Пожалуйста, – умоляю я, мой голос едва слышен, как хныканье, силы покидают меня.

Слезы не льются, мне больше нечего дать. Все, что я делала, – это плакала, все, что я делала, – умоляла, но это ничего не давало. Ему тоже не нравится, когда я плачу, и, я полагаю, это научило меня не показывать эти эмоции в его присутствии.

– Где ты была?! – требует он, его гнев повышает голос, он стискивает зубы, изо рта вылетает слюна, когда он приближается к моему лицу и прижимает меня спиной к стене, своей грудью к моей.

– Я же говорила тебе! – я кричу: – Мне нужно было лекарство! Харпер нездорова!

– Так где же это, Майя!? – он рычит, прижимаясь носом к моему: – Где оно?

– В моей сумке!

– Ты маленькая лживая сучка, – огрызается Он, его рука внезапно поднимается, чтобы схватить меня за волосы и откинуть голову назад, в то время как он поднимает другую руку, чтобы показать мне стакан, который держит. – Ты сама занималась проституцией, хм? – он выплевывает: – Ты, маленькая грязная сучка.

Его гнев не оставляет места для защиты, не оставляет места для объяснений, и в следующий момент он швыряет стакан в стену, разбивая его вдребезги, одновременно откидывая мою голову назад, чтобы принять удар падающего стекла в лицо.

Я чувствую, как острые кусочки еще глубже врезаются в мою кожу, но есть один, который застрял в моей плоти, на левой брови, и я чувствую, как он прорезает кожу, глубоко разрезая ее, когда кровь мгновенно начинает заливать мои глаза. Мне едва удалось закрыть их, чтобы уберечь глаза от стекла.

– Посмотри, что ты наделала!

Он с силой вырывается из моих рук, пригибая мою голову вниз так, что я чувствую, как она вздрагивает, и мгновенно начинает расцветать боль. Харпер замолчала.

Кровь капает из пореза, который он себе нанес, на ладонь, и я чувствую, как моя собственная постоянно стекает по лицу. Другие порезы поменьше жгут щеки, подбородок, лоб и даже кожу головы.

– Тревор, – мой голос срывается, – я ничего не делала.

Его уничтожающий взгляд пригвождает меня к месту:

– Нет, единственное, на что ты годишься – это лечь на спину и раздвинуть ноги.

Я сглатываю от намерения, которое обещают его слова:

– Тревор...

– Ну же, – рычит Он, – ложись на пол и задери юбку...

Я выныриваю из воспоминаний, когда слышу крики мужчин, доносящиеся снаружи. Они наполнены каким-то непреодолимым ужасом, который заставляет меня вскочить с дивана, где я погрузилась в сон наяву, или, скорее, в кошмар.

Здесь тихо. Спокойно. Я к этому не привыкла, и теперь, когда Харпер в школе, а маленькая хижина, которую я называю домом, пуста, если не считать меня, у моих мыслей есть время блуждать, возвращать меня назад.

Это конкретное воспоминание преследует меня чаще всего по ночам, и это было даже не самое худшее, что он со мной сделал, но оно запало сильнее всего. И я знала почему.

Стряхивая дрожь, которую это оставило после себя, я встаю с дивана и бросаюсь к двери, приоткрывая ее, чтобы посмотреть, что происходит.

Дождь не прекращался с тех пор, как прошлой ночью я проснулась одна на диване. Я не знаю, когда заснула и во сколько ушел Торин, но к тому времени, как я перебралась с дивана на свою кровать, от камина остались лишь тлеющие угольки. Дождь барабанил по крыше так, словно был готов прорваться сквозь нее, от скрипа и стонов дерева в здании у меня по спине пробегали мурашки.

Напротив меня море взметает в небо белые брызги, сердитое серое небо создает зловещий фон за маяком на другой стороне залива, когда волны разбиваются о зазубренные скалы, а ледяная вода поднимается высоко в воздух, прежде чем обрушиться обратно, и делает это снова, и снова.

Я могла видеть океан только рассерженным. Он был сердитым и бушевал, ветер и дождь были его жестокими друзьями.

Но я обращаю свой взгляд на группу мужчин, которые мечутся и кричат, их тела опасно далеко наклоняются над водой, когда они смотрят на что-то под собой.

Мои брови хмурятся, пока я пытаюсь понять, что они делают, но потом я слышу это.

– Торин! – один из них кричит: – Он ушел под воду, я иду!

Кто-то кричит мужчине, чтобы тот остановился, но он не останавливается и прыгает прежде, чем кто-либо успевает его остановить. Я ловлю себя на том, что двигаюсь, ноги несут меня сквозь дождь и лужи, я мгновенно промокаю насквозь, когда сокращаю расстояние между домом и причалами.

Лодка Торина сердито раскачивается на воде.

– Мэм! – кто-то кричит: – Отойдите!

– Торин!? – я ахаю, когда мельком вижу человека, который прыгнул в воду, борясь с бурными водами, держа в одной руке другого без сознания.

Он был таким большим по сравнению с пожилым джентльменом, его тело было слишком большим, чтобы нести таким образом, но мужчине это удается, он проплывает небольшое расстояние к веревочной лестнице, которая исчезает в темноте моря.

Я бросаюсь вперед раньше всех, с хрустом опускаясь на колени, чтобы помочь ухватиться за лежащего без сознания мужчину.

Из его головы текла кровь. Водянистая алая струйка заливала мой живот, когда я пальцами хваталась за влажный материал его белой рубашки, но не могла приподнять. Он слишком тяжелый.

– Тяни! – приказывает кто-то, когда другие руки опускаются, чтобы присоединиться к моим, хватая Торина везде, до чего они могут дотянуться, чтобы вытащить его из воды на сушу.

Он приземляется на спину гораздо сильнее, чем следовало бы, но это мгновенная реакция, и он резко переворачивается, выплескивая морскую воду на землю, когда его тело выбрасывает ее.

– Торин! – я опускаю руку между его сильных плеч, потирая, словно помогая ему опорожнить свое тело от воды, которую он проглотил.

– Штормы слишком сильны, чтобы добраться до материка, – слышу я чей-то голос. – Ему нужна больница, – утверждает другой.

– Никакой. Больницы, – Торин хрипит: – Никаких. Путешествий. Слишком опасно.

– Торин, – вздыхает кто-то.

– Я сказал «нет».

– Торин, – говорю я в надежде привлечь его внимание, пока не оказываюсь перед ним, одна рука все еще на его спине, так что я склоняюсь над ним. – Эй, посмотри на меня. – мягко приказываю я.

– Майя? – он хрипит.

– Да, это я.

Одна влажная рука обвивается вокруг меня, и он пытается притянуть меня ближе, но его силы на исходе, поэтому вместо этого он тащит себя, роняя голову мне на бедра, а его ладонь прижимается к моему позвоночнику, когда я опускаюсь на колени и опираюсь на пятки перед ним.

– Ты в безопасности. – бормочет он.

– Ты ранен, – шепчу я, не понимая, что он говорит о безопасности, но зная, что он не в том состоянии, чтобы задавать вопросы.

– Ты рядом со мной, – продолжает Он.

– Я в порядке, Торин, – уверяю я, даже если замешательство оставляет вопросы, вертящиеся на кончике моего языка, – Нам нужно отвести тебя в дом.

С помощью людей в доках и Рути мы возвращаем Торина домой. Затем все уходят, кроме меня и Рути.

– Глупый, глупый, мальчик, – ворчит Рути, разогревая воду на плите и готовя несколько кружек для чая, который она принесла из домика.

– Что он делал? – спрашиваю я, бросая взгляд в сторону дивана, на котором спит Торин.

Он был в сознании, когда мы вернули его обратно, настолько, что хрюкал и огрызался, исчезая в ванной, чтобы переодеться из мокрой одежды. Я стояла снаружи, готовая прийти на помощь, если услышу, что он в беде, но он в обязательном порядке успел переодеться в низко висящие спортивные штаны и белую футболку и вышел обратно, босой и более сердитый, чем был до того, как вошел. Но затем он плюхнулся на диван с еще большим ворчанием и закрыл глаза. С тех пор он их не открывал.

– Ведет себя как дурак, – отвечает Рути, разливая чай. – Он лучше, чем кто-либо другой, знает, что в такие грозы выходить нельзя. После всего, что случилось, – говорит она тихо, словно разговаривая сама с собой.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Рути смотрит на меня и вздыхает, качая головой, когда протягивает кружку с дымящимся чаем. Я осторожно делаю глоток, поглядывая на Торина на диване. Мы промыли порез у него на голове с помощью врача, который на пенсии, остановили кровотечение и наложили на него марлю, и рана не выглядела глубокой, но, по словам парней у воды, он довольно сильно ударился головой, когда упал за борт. Он также сжимал свою руку, хотя никому не сказал, что с ней случилось.

Даже я знала, что в такой шторм выходить на воду небезопасно, так почему же он это сделал?

Рути занята на кухне, пока я прохожу через комнату, склонив голову набок и глядя сверху вниз на сбивающего с толку мужчину.

Во сне он выглядел моложе, морщины, вызванные постоянным хмурым видом, разгладились, так что он выглядит почти умиротворенным. Но Торин – серьезный мужчина, жестокий, с соответствующей ему красотой. С его крепкими щеками и носом, низко посаженными бровями и густой бородой, обрамляющей незаслуженно пухлый рот, он был человеком, на которого обратил бы внимание любой.

Мокрые волосы по-мальчишески падают ему на лоб, и я ловлю себя на том, что тянусь вперед, гладя пальцем по его теплой коже, когда убираю их с его лица, позволяя тому же пальцу медленно провести обратно по его лбу. Он очарователен.

Внезапный писк срывается с моих губ, когда его рука поднимается и обхватывает мое запястье, дергая достаточно сильно, чтобы чай в моей кружке выплеснулся через край, но затем он морщится и с ворчанием отпускает мою руку.

– Где болит? —

шепчу я.

Он тяжело дышит, нахмурив брови, превозмогая боль, и хватается за руку возле плеча.

– Ты что-нибудь сделал со своим плечом на лодке? – спрашиваю я.

– Вывих, – хрипит он.

– Торин! – я ахаю, срочно ставлю свой чай и опускаюсь на колени на краю дивана, как будто знаю, что делаю.

– Снова вывих, – шипит он, – Просто чертовски больно.

Его стальные глаза встречаются с моими, и даже несмотря на боль, написанную на его лице, кажется, что он изучает меня, его взгляд зацепился за шрам на моей брови. Воспоминание о том, как он появился, все еще живо в моем сознании.

– Посмотрим, смогу ли я достать тебе какие-нибудь лекарства, – я собираюсь встать, но он останавливает меня, опуская свою больную руку и потирая мой шрам кончиком большого пальца.

– Расскажи мне, – говорит он шепотом.

Смутно я осознаю, что Рути наблюдает за нами, ее проницательный взгляд впитывает каждый момент нашего общения, но я, кажется, не могу оторваться, как будто он – паутина, и я запуталась в ней. Его смягчающий взгляд согревает что-то внутри меня, в то же время ускоряя сердцебиение и заставляя порхать бабочек в моем животе.

Когда проходит несколько секунд и ни у кого из нас не остается слов, Рути решает сжалиться и громко объявляет о своем присутствии:

– Мальчик, ты дурак! Как ты думаешь, что ты делал, выходя в такую погоду на воду!?

Он медленно отпускает меня, переключая свое внимание на пожилую женщину, которая протягивает ему чай и пузырек с таблетками, которые он принимает первыми, закидывая пару в рот и проглатывая.

– Работу все еще нужно выполнять, несмотря на штормы.

– Мы с тобой оба знаем, что это чертова ложь.

Я закусываю губу, когда Рути ругает его, и начинаю пятиться:

– Я пойду. Харпер нужно забрать из школы.

Рути фыркает:

– Мне нужно возвращаться в домик, а Торина сейчас нельзя оставлять одного. Ты останься, я заберу Харпер. Уверена, она соскучилась по Пиклз.

– Маринованные огурцы? (Прим. Пиклз это вариант перевода «Pickles», которое дословно переводиться как «маринованные огурцы» или просто «огурцы»)

– спрашиваю я, прежде чем вспоминаю: – О, курица.

– У нее есть курица с именем Пиклз? – спрашивает Торин.

– Ты не обязана этого делать, – говорю я, игнорируя его, – я могу забрать ее. Может быть, Имоджен или Шон смогут присмотреть за Торином.

– Я не ребенок! – он рычит.

– Нет, в закусочной готовятся к фестивалю, так что они будут заняты. Честно говоря, это не проблема, милая, к тому же Харпер хорошая девочка. Я приведу ее после ужина.

– О, эм, – я оглядываюсь на Торина, который приподнялся на здоровом локте и хмуро смотрит в нашу сторону, – Да, хорошо.

Я провожаю Рути на улицу, наблюдая, как она кутается в плащ и под дождем возвращается в коттедж. Идти было недалеко, но к тому времени, как доберется туда, она промокнет насквозь. Я остаюсь там, наблюдая до тех пор, пока она больше не исчезает из виду, и медленно поворачиваюсь обратно к мужчине, с которым я внезапно стала нянчиться.

И он не выглядит довольным.