Текст книги "В водовороте волн (ЛП)"

Автор книги: Риа Уайльд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Шесть

Мои ноги хрустят по мертвым и засохшим листьям, когда я пробираюсь через очень маленькое кладбище на окраине города, деревья, окружающие древний район, голые и похожие на скелеты, тянутся к серому небу, где, как утверждала Рути, надвигался дождь с грозовыми тучами, несущимися с океана.

Тишина тяжело оседает вокруг меня, когда я останавливаюсь у двух надгробий, хотя им было всего пять лет, стихия брала верх, мох и грязь прилипли к темному камню. Бросив припасы, я сначала убираю мусор, засоряющий места захоронений, прежде чем проводить обычную ежемесячную очистку их надгробий.

Здесь не было смотрителя, только одинокий священник из маленькой церкви, который жил в крошечной хижине на опушке леса. Я не был религиозным человеком, никогда, но в те долгие месяцы после потери моей жены и сына я оказался в этих старых каменных стенах, стоя на коленях и умоляя ответить, почему моя семья была наказана за мои поступки.

Потому что так оно и было, не так ли?

Это было мое прошлое, мой жизненный выбор и кровь, запятнавшая мои руки, которые убили Грейс и Лео. Именно мой эгоизм и отсутствие контроля привели нас к тому, что мы оказались на той лодке в тот день.

И это был способ наказания Вселенной меня.

Но даже когда я умолял и молился об ответах, я все равно не верил в Бога. Если бы Бог существовал, то он бы забрал меня. В конце концов, это было бы правильно.

Моя смерть послужит платой за множество жизней, украденных теми самыми руками, которые сейчас ухаживают за могилами его семьи.

Отметки. Цели. Контракты. Это не имело особого значения.

Меня вырастили убийцей. Охотником. Я пополнил свой банковский счет кровавыми деньгами и расплатился с долгами между людьми, за которые не я должен был расплачиваться.

На моих руках были сотни смертей.

Жестокие, кровавые смерти, а также тихие и быстрые. Я убивал мужчин, которым едва разрешалось пить, и мужчин, которым казалось, что если бы мои контакты подождали всего год или два, природа взяла бы свое, и им не пришлось бы расставаться с огромной суммой денег, которую я обычно требовал за свои услуги.

Но человеческая раса в целом нетерпелива. Время было врагом, все нужно было делать сейчас, а не позже, и именно время закрывает нам глаза на общую картину.

Если бы я знал, что у меня отнимут время, время с моей женой, ради которой я молча поклялся уйти на пенсию, время с моим сыном, который рос и превращался в прекрасного маленького мальчика, я бы не провел эти последние минуты на проклятой лодке в разгар шторма после того, как принял тот последний контракт.

Постоянная боль в моей груди болезненно разгорается, тошнота прокатывается по животу настолько, что я наклоняюсь сгорбившись перед этими надгробиями, имена Грейс Эйвери и Лео Эйвери все еще там, даже после того, как я закрываю глаза.

Я встретил Грейс после того, как мы с братом решили основать здесь базу. Это было изолированное место, о котором никто не слышал, и оно идеально подходило для побега в перерывах между миссиями. Раньше он приходил и уходил, но с того дня это случалось реже. Он все еще был крупной фигурой в кровавом подполье и не согласился с моим решением уйти в отставку после того, как я женился на Грейс и она забеременела нашим сыном.

Мне не следовало оставаться здесь, но я предположил, что это был мой способ наказать себя. Постоянные напоминания о жизни, украденной слишком рано из-за принятых мной решений. Наблюдать, как город оплакивает потерю женщины, которая провела здесь всю свою жизнь из-за того, что я сделал.

Если смерть не заберет меня, то это был единственный способ покаяться в моих преступлениях.

Это была последняя работа. Последний выброс адреналина. Последний прилив энергии.

Предполагалось, что я проведу день с Грейс и Лео, но позвонил мой брат, и ему не потребовалось долго убеждать, чтобы уговорить меня выполнить задание, которое ему только что поручили. Три ценные мишени с ценником в сто тысяч за каждую голову. Разделить поровну между мной и моим братом было несложно. Пока работа не была выполнена, деньги не были переведены, и я каким-то образом убедил Грейс пойти со мной, солгав о том, что выполняю поручение и оно будет выполнено примерно через час. Я не ошибся со временем, но не проверил погоду, не проверил, не надвигается ли шторм, и именно моя недостаточная осмотрительность закончилась трагедией.

Я чувствовал, что задыхаюсь перед могилами, мои легкие изо всех сил пытались вдохнуть достаточное количество кислорода, поскольку все вокруг отключалось, а стены надвигались.

Но потом я чувствую этот запах, почти призрачный шепот аромата. Весна. Обещание полевых цветов и теплого дождя, и эти узелки немного ослабевают.

Я оседаю на холодную землю, вспоминая машину и Майю, ее синяки, ее мягкую натуру, которая, кажется, скрывает тлеющий огонь, который, если его разжечь, я не сомневался, может разгореться.

Итак, я сосредотачиваюсь на ней, таинственной женщине, которая сбежала на лодке со своей маленькой дочерью, чтобы остаться на материке.

Определенно.

Она сбежала.

Но от чего она убегала, задавался я вопросом, когда снова начал убирать надгробия, проводя руками по именам, аккуратно выгравированным на камне.

Любопытство – это сука, не так ли?

Оно сидит на краю сознания, заставляя вас смотреть немного больше, немного глубже, соблазняя вас маленькими проблесками, чтобы удержать ваше внимание.

Меня не удивило, что эта женщина оказалась в руках Рути, эта женщина была заботливой, не имело значения, как и кто, она помогала. Я должен был предвидеть это, когда приехал в сторожку сегодня утром, но все равно был удивлен, когда увидел их.

Но то, что меня интригует, – это прошлое, события, которые привели к этому моменту, и то, как много Майя скрывает под своей мягкой и тихой внешностью.

Теперь, когда боль притупилась до знакомой постоянной пульсации, к которой привык, я собираю чистящие средства и возвращаюсь к грузовику, когда начинают падать первые ледяные капли дождя. Я слышал плеск волн, море становилось неспокойным и неумолимым, а ветер набирал силу. Я был уверен, что это будет ужасный шторм.

К тому времени, когда я останавливаюсь на обочине возле магазина, дождь уже такой сильный, что дороги начало затоплять, а деревья гнутся под порывами ветра, угрожая сломаться. Но я сижу там пять минут, потом десять, жду, наблюдаю, но женщина не появляется.

– Черт возьми, – ворчу я, выключая двигатель и направляясь внутрь, прикрываясь от шторма.

Прошло не меньше часа с тех пор, как я высадил ее, и хотя это был самый большой магазин в городе, он был не таким большим, она уже должна была закончить.

Когда я захожу внутрь, там почти пусто, с ботинок капает вода на линолеумный пол.

Я обыскиваю каждый проход в поисках нее, и при таком расположении ее было бы невозможно не заметить. Ее здесь больше не было.

Чтобы дойти отсюда до коттеджа, потребуется по меньшей мере двадцать минут, но в такую погоду хрен знает, сколько еще.

– Черт возьми, женщина, – ругаюсь я, забираясь в грузовик.

Я медленно направляюсь обратно к домику, прищурившись, смотрю в окно, высматривая одиноко идущую фигуру, и когда я замечаю ее, промокшую с головы до ног, с несколькими сумками в руках, пытающуюся бороться с ветром, что-то во мне щелкает.

Не знаю что, но мне это чертовски не понравилось.

– Майя! – я кричу, останавливаясь: – Залезай в чертов грузовик!

– Я в порядке, – упрямо отвечает она.

– Залезай в грузовик, женщина.

– Не смей, блядь, называть меня женщиной, – огрызается она в ответ, прежде чем тут же застыть, напрягая позвоночник. – Прости.

Мои брови хмурятся:

– Что?

– Это было грубо.

– Залезай в грузовик, – приказываю я снова, почему-то мягче, чем раньше.

В конце концов, я не хотел, чтобы она замерзла до смерти.

Я беру у нее сумки, которые она сразу отдает, кладу их на заднее сиденье и наблюдаю, пока она, наконец, не забирается на пассажирское сиденье:

– Я намочу твои сиденья.

– Мне все равно, – ворчу я в ответ, протягивая руку вперед, чтобы включить печь в машине. – Тебе не следовало гулять в такую погоду, почему ты не подождала?

Тишина отвечает мне. Бросив взгляд через салон, я вижу, что она опирается на дверцу, сохраняя между нами как можно больше расстояния, и смотрит в окно.

– Ты меня слышала?

– Я не знала, как долго ты задержишься. Когда я уходила, дождя не было.

– Штормы здесь налетают быстро, – говорю я ей, – Будь внимательна.

Она смотрит на меня, ее темные брови низко нависают над зелеными глазами, с волос стекает вода на лицо, и она открывает рот, чтобы заговорить, но затем снова закрывает его, повторяя движение, прежде чем у нее вырывается вздох, и она отвечает простым: «Хорошо».

Семь

Прошла неделя.

Целая неделя пребывания под крышей Рути, с завтраком по утрам и укладыванием спать Харпер, неделя исцеления и в то же время неудачи.

Я часто задавалась вопросом, сделала ли я правильный выбор. В глубине души я знаю, что это так. Ситуация была... неприятной. Это было сказано так чертовски легко, что меня затошнило, но я знала, что так оно и было, даже если я сидела там, рядом со спящей Харпер, в постели в незнакомом городе посреди ночи, думая обо всей своей жизни.

Я тихо плакала. Держала себя в руках, обхватив себя за туловище, как будто этого было достаточно, чтобы сохранять спокойствие, и я наблюдала, как синяки на моем лице менялись и трансформировались, меняя цвета, как какая-то садистская радуга. Они были менее болезненны. Немного болели, но терпимо, но все еще виднелись. Напоминание о том, от чего я убегала.

Но все было тихо.

Так чертовски тихо, что у меня в животе заныли нервы.

С тех пор, как я приехала, было два шторма. Один – на второй день пребывания здесь, другой – только прошлой ночью, и я слушала шум воды за окном, меня успокаивал проливной дождь, который барабанил по крыше домика и окнам, как будто это была мелодия, соответствующая бурным эмоциям внутри меня.

Меня воспитали быть тихой. Учения быть увиденной, а не услышанной, быть грациозной и бесшумной, делать то, что говорят, следовать приказам и отдавать их, когда от меня этого требуют, вбивали в меня так часто, что было трудно бороться с необходимостью кричать. Я хотела наброситься. Хотела взбунтоваться. Быть громкой.

Было ли это потому, что я наконец-то отошла от правил?

Но, конечно, были бы последствия, и именно угроза тех, кто держал меня в узде.

Но неделя была долгим сроком, не для многих, но для меня она казалась целой жизнью. Этого времени у меня никогда раньше не было.

С Харпер все было в порядке.

Она была счастлива. Она больше улыбалась, больше играла, была ребенком. Она помогает Рути по утрам, даже подружилась с курицей, которая поставила меня в тупик, заставив замолчать, когда она рассказала мне, она даже назвала ее Пиклз. По словам Харпер, курица Пиклз подошла прямо к ее ногам, как будто узнала ее, и Харпер посидела с ней, поглаживая ее перья, как собаку, и птице, казалось, это понравилось. Я не знала, нормально ли это, но я не собиралась отнимать это у своей дочери, даже если это было странно.

И Рути. Эта красивая женщина – настоящая находка.

Я больше не видела Торина с того первого шторма, Рути упоминала раз или два, что он был рядом, но я всегда скучала по нему, не то чтобы мне было что сказать этому человеку. Он был подобен водам, окружающим этот маленький остров в разгар шторма, бурным, неспокойным и непредсказуемым.

Я ему не нравилась, это было очевидно, но я предполагала, что сама напросилась на это. Рути говорит, что он такой со всеми, но я подумала, не говорила ли она это просто для того, чтобы пощадить мои чувства.

– Как к тебе относятся в Рэйвенпик-Бэй? – спрашивает Имоджен, когда я сажусь, Харпер проскальзывает на другую сторону кабинки, и Рути присоединяется к ней.

– Здесь чудесно, – улыбаюсь я, говоря правду. – Совсем не похоже на то, к чему мы привыкли, не так ли, Харпер?

– Да! – она усмехается: – Но я скучаю по школе.

Я вздрагиваю, опускаю голову и рассеянно смотрю в меню передо мной.

– Ну, вы задержитесь здесь ненадолго? – спрашивает Имоджен.

– Думаю, да, – киваю я, не в силах побороть чувство вины, которое, я знаю, они увидят на моем лице.

Какой вред я причинила своему ребенку, убегая?

– У нас есть школа. Она маленькая, так как здесь не так много детей, тебе следует записать ее туда.

– Здесь есть школа?! – удивленно выпаливаю я.

Я ни одной не видела.

– Конечно, есть, но она действительно маленькая, всего с двумя преподавателями, но зарегистрирована.

Харпер задыхается:

– Можно, мамочка?

– Я имею в виду, – я сглатываю, – эм, да?

Харпер взволнованно визжит, подпрыгивая на стуле, а Рути хихикает.

– Теперь определенно останетесь здесь, – комментирует Рути.

Я слегка улыбаюсь и наклоняю голову, соглашаясь.

После того, как мы поели и оплатили счет, Рути показывает мне школу, она была закрыта, так как сейчас было вечернее время, но она пообещала отвести меня утром, чтобы записаться. Вечер был ясный, холодный, но безветренный, поэтому мы решили прогуляться пешком от сторожки до закусочной, чтобы поужинать.

– Послушай, милая, – говорит Рути, – я не знаю, что привело тебя сюда, и это не мое дело, но я не думаю, что тебе стоит возвращаться.

Харпер скачет впереди нас, на виду, но достаточно далеко, чтобы тихие слова Рути не достигли ее маленьких ушей.

– Возвращаться – это не вариант, – честно признаюсь я, – я просто не могу.

Я бросаю взгляд на пожилую женщину, но она смотрит на исчезающие синяки на моей щеке.

– Нет, милая, ты не можешь.

Воцаряется уютная тишина, и мы почти возвращаемся в коттедж, когда Рути замедляет шаг. Харпер убегает через ворота сторожки впереди, направляясь вокруг здания, а не внутрь, вероятно, к цыплятам на заднем дворе.

– Раз уж ты остаешься здесь, нам, наверное, стоит подыскать тебе место для ночлега, а?

– Я не могу снять квартиру, Рути, – съеживаюсь я, – Только не со всей этой бумажной волокитой.

– Я понимаю, – кивает она, – На мое имя есть свободная хижина недалеко от пристани, она принадлежала кому-то очень особенному, кто оставил ее мне после того, как они скончались. Это был дом дочери моего лучшего друга.

– Я не могу, Рути!

– Он пустовал пять лет, Майя, – вздыхает Она. – Я знаю, она бы хотела, чтобы ею пользовались и жили.

– А что насчет дочери?

Рути быстро отводит взгляд, прежде чем снова поднять его на меня.

– У меня есть ключи, дом меблирован, но, вероятно, не помешала бы хорошая уборка.

– Рути...

– Тебе нужно где-то обосноваться, – говорит она, – Это место идеально.

Я прикусываю нижнюю губу:

– Сколько стоит аренда? – я спрашиваю, и когда Рути ахает, готовая драться со мной, я перебиваю: – Нет! Сколько стоит арендная плата? Я не буду жить бесплатно.

– Хорошо, как насчет того, чтобы пойти посмотреть ее завтра утром, и если тебе понравится, мы сможем обсудить аренду после?

Я прищуриваюсь, глядя на нее, пытаясь сообразить, как она будет спорить со мной по этому поводу завтра, но, думаю, сейчас я могла бы согласиться:

– Хорошо, да.

Она торжествующе улыбается, ее темные глаза сверкают:

– Ну, хорошо, давай зайдем внутрь, ладно? Мы можем обсудить это подробнее утром.

Восемь

Сон преследовал меня.

Майя.

Я не мог убежать от этой женщины, она была в сторожке, в городе, появлялась везде, куда бы я ни повернулся, а теперь она здесь, в доках, прогуливается с Рути и своей дочерью, скачущей впереди. Они не смотрят на меня, когда я стою в лодке, готовый отправиться на утреннюю рыбалку, но я вижу их. Ее.

По прошествии недели синяки на ее лице стали намного светлее, ее кожа менее бледной и впалой, как будто просто пребывание здесь в течение недели было для нее лучшим лекарством. Она лучезарно улыбается всему, что говорит ей Рути, и, черт возьми, все ее лицо светится, когда она улыбается.

А потом я ругаю себя за то, что заметил такую гребаную глупость.

С усилием, немного превышающим необходимое, я бросаю свое снаряжение и бросаюсь к штурвалу, заводя двигатель, прежде чем отъехать от причала.

Я не знал, почему ее присутствие так сильно беспокоило меня или почему при виде нее по моему телу пробегала боль иного рода, но мне это не нравилось. Ни капельки.

Остаток утра я провожу на лодке, возвращаюсь сразу после обеда, обнаруживаю, что в доках снова тихо, и бросаю якорь, выгружаю дневной улов с лодки и направляюсь к хижинам, распродавая его городским предприятиям, прежде чем отправиться домой.

Я был потным, уставшим и чертовски хотел принять душ, но эта улыбка на лице Майи не давала мне покоя этим утром. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как она отдает все в своих улыбках. И я хотел, чтобы эта улыбка была адресована мне.

То, что она занимала мои мысли, и то, что мое любопытство начинало брать верх над моими импульсами, было как-то нехорошо. Что я хотел заставить ее улыбнуться так, как она улыбнулась Рути сегодня утром.

Дверь с глухим стуком открывается, когда я вхожу в дом, бросаю ключи в стеклянную тарелку на столе у входа и скидываю ботинки. Дом был изолирован, единственным соседним зданием была двухместная хижина, которая пустовала уже пять лет и, вероятно, еще долго будет оставаться пустой. С того дня я ни разу не заходил в старую хижину Грейс, даже отказался от нее, когда ее мать, да упокоится она с миром, пыталась передать ее мне после своей смерти, и теперь она стоит, как темный дом с привидениями, напротив моего.

Хотя этот дом преследует меня каждый день, я не мог уехать отсюда. Этот дом, в котором я нахожусь, был построен исключительно для нас, недалеко от воды, чтобы Грейс могла наблюдать за штормами на море, как она любила делать, из окна во всю стену на верхних этажах. Это было достаточно далеко от города, чтобы меня никто не беспокоил, и достаточно близко к воде, чтобы быстро выбраться к ней утром. Помогло и то, что я был недалеко от троп, которые вели меня через, казалось бы, бесконечные леса, доминирующие в этом маленьком городке, вплоть до Рэйвенпик, откуда на многие мили открывается чистый вид на океан.

У моего брата была хижина в лесу, хотя чаще всего она пуста.

Как будто он знал, что я думаю о нем, хотя бы на секунду, его имя всплывает в моем телефоне, устройство громко жужжит на дубовой стойке.

Эверетт был на три года моложе и женат на своей работе.

– Ретт, – отвечаю я за секунду до того, как линия обрывается.

Он просто продолжал бы звонить.

– Тор! – он шумно приветствует меня.

Мой младший брат так и не повзрослел, и я одновременно любил и ненавидел это в нем.

– Ты уже выходишь на пенсию?

– Отвали.

Он усмехается:

– Тебе нужно убираться с этого проклятого острова, брат, он сделал тебя мягче.

– Этот остров меня вполне устраивает, Ретт.

– Послушай, я дал тебе пространство, время, что еще тебе нужно? Киска? Я могу это устроить.

– Чего ты хочешь? – я нетерпеливо вздыхаю, падаю на диван и откидываю голову на подушки.

– Прошло пять лет.

– Сейчас Грейс не имеет никакого отношения к моему жизненному выбору.

– Чушь собачья. Она умерла. Это печально. Но не то чтобы мы раньше не сталкивались со смертью.

– Она была моей женой, – рычу я. – Мой сын умер!

Между нами повисает тишина.

– И прошло уже пять лет.

– Я не вернусь на работу, так что оставь это.

– Они спрашивают о тебе, – он говорит: – Наши старые контакты, черт возьми, даже новые, они хотят знать, что случилось с печально известным Торином Эйвери. Человеком безжалостным. С тем, кто никогда не промахивался. Предлагают двойную плату, чтобы заключить с тобой контракт.

Он пытался насытить давно умершее эго. Конечно, от этого дерьма тогда у меня бы закачалась кровь, забилось сердце.… Вселять страх в круг людей, которые знали, кто мы такие, нас разыскивали по громким делам, потому что они чертовски хорошо знали, что я выполню работу без лишних вопросов.

Это то, что привело меня на ту чертову яхту в день смерти Грейс и Лео.

– Черт возьми, у меня даже есть контракт прямо сейчас, предлагающий заплатить втрое большую цену, потому что хочет, чтобы ты это сделал.

Я невесело смеюсь, он хотел, чтобы я остался на работе, чтобы обналичить эту зарплату.

– Свяжись с Кольтеном, он такой же востребованный.

– Колт был арестован несколько месяцев назад, ублюдок встал и ушел, и с тех пор его никто не видел.

– Он мертв?

– Этот ублюдок, блядь, не умрет, Торин, это не в его натуре. – Кольтен, хотя и не Эйвери по фамилии, был воспитан как один из них. Мой отец нашел его, когда он был ребенком, и вырастил так же, как и нас.

– Ну, я не буду этого делать, Ретт, найди кого-нибудь другого.

– У тебя нет ни малейшего искушения? Почувствовать этот порыв.

– Нет.

Это были долгие пять лет. Когда тебя воспитывают убийцей, смерть становится зависимостью. Ты жаждешь ее. Мне это нужно.

Но, как наркоман на реабилитации, я был чист в течение некоторого времени, и я бы не вернулся без чертовой причины, а прямо сейчас таковой не было.

Никакое количество времени не очистит мои руки от запятнавшей их крови, я знал это. И если Ад существует, я не сомневаюсь, что там есть огненная камера с моим именем на ней, но кровь моей жены и моего сына была последней каплей, коснувшейся этих ладоней.

Я вешаю трубку через пять минут, пока Эверетт пытается убедить меня заключить контракт, в память о старых добрых временах, как будто мы играли в футбол, а не отнимали жизни, и устраиваюсь поудобнее на диване, задрав ноги.

Предполагалось, что я посплю всего несколько минут, но, когда я просыпаюсь, прошло уже несколько часов, день давно закончился, и луна находится высоко и выделяется на фоне черного бархатного неба.

Со стоном я потягиваюсь, глядя на воду и серебряное отражение волн, набегающих на берег, прежде чем отправиться на кухню за пивом. Но я останавливаюсь прямо перед холодильником, мое внимание привлекает свет за кухонным окном.

Здесь не должно быть света. Никакого гребаного света.

Мне требуется слишком много времени, чтобы понять, что свет исходил из хижины.

Хижина, которая должна быть пустой.

– О, черт возьми, нет, – рычу я, хватая Глок из-под прилавка и обуваюсь в ботинки, которые оставил у двери.

Сначала безбилетник на моей чертовой яхте, а теперь вор.

Что за дерьмовое шоу за неделю.

Темнота доков скрывает меня, когда я пробираюсь через них, низко пригнувшись, хотя знаю, что они не заметят меня, пока не станет слишком поздно. Я добираюсь до домика, заглядывая через окно внутрь. Дом был освещен, но небольшая гостиная и кухня пустовали. Все выглядело так же, за исключением того, что с мебели были сняты чехлы и смыта пыль.

Значит, скваттеры.

Не сегодня.

Дверь открывается легко, но со скрипом, который заставляет меня остановиться. Когда никто не появляется, чтобы выяснить причину шума, я делаю последний шаг внутрь и тихо закрываю за собой дверь. Не было найдено никаких вещей, ничего, что указывало бы на то, кто взял на себя смелость украсть этот дом, но я слышал, как льется вода и как она плещется о края ванны.

Все двери, кроме главной спальни, закрыты, а дверь в ванную была слегка приоткрыта, пропуская мягкий свет в затемненный коридор. Я знал этот дом. Я знал, что из коридора не смогу разглядеть ванну за дверью, поэтому собирался застать этого человека голым.

Не медля ни секунды, я распахиваю дверь и врываюсь внутрь.