Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23

Я входила в квартиру в каком-то безумном приподнятом настроении, словно вся ночь наполнила меня особым, священным светом. Музыка ещё звучала в ушах – не музыка, но ритм слов, волны мысли, что текли из его уст, обволакивая, пронизывая, оживляя каждую клеточку моего существа. Я была опьянена – не вином, но чем-то гораздо более опасным. И даже немного забыла, что дома ждёт Полина...

Квартира была темна и тиха. Я уже готова была пройти в свою комнату, когда заметила свет в гостиной. Дверь была приоткрыта – щёлочка золотистого света, словно ждущая, чтобы я заметила. Когда думала наравиться туда, внезапно дверь открылась, и вышла Аполлинария.

Я вздрогнула от неожиданности.

– О господи, как же ты меня напугала, сестрица, – выдохнула я, всё ещё стоя в полумраке прихожей, чувствуя, как волна опьянения медленно уходит, уступая место смутной тревоге.

Аполлинария глядела на меня. Я обратила внимание на её лицо – осунувшееся, серое, как если бы человек долго болел или долго не спал. Её глаза в свете лампы из гостиной казались чёрными – не тёмными, а именно чёрными, как две дыры, через которые смотрит в мир отчаяние. Она смотрела долго, не шевелясь, не произнося ни слова. В этом молчании было больше обвинения, чем в любых словах.

– Я думала, ты спишь, – продолжила я неловко, замечая, что сестра даже не переоделась в ночнушку.

Полина медленно двинулась в гостиную. Не зная, что делать, я последовала за ней.

– А что же ты ещё в платье? – спросила я осторожно. – Время-то уже какое. Давно спать пора.

Полина медленно наклонила голову, не отводя от меня взгляда.

– Да, сестра, – произнесла она тихо, но с такой тяжестью, что у меня по спине пробежал холод. – Время позднее, и спать уже давно пора. А не по гостям засиживаться.

Щёки мои вспыхнули мгновенно, точно их обдали кипятком. Я опустила глаза в пол, чувствуя, как жар разливается по шее и ушам. Стыд – глупый, детский, невыносимый – обжёг меня до самых корней волос. И при этом я понимала: стыдиться-то, по сути, нечего. А всё равно хотелось провалиться сквозь землю.

– Да я как-то совсем забылась о времени, – пробормотала я. – Так бывает.

– Да, – эхом отозвалась Поля. Она стала медленно, почти церемониально, обходить меня по кругу, как будто участвовала в каком-то древнем ритуале. С каждым шагом моё сердце ускорялось. Я стояла посредине гостиной и чувствовала себя пойманной в сети. – Так бывает. В приятной компании. Голос её был ровен, почти ласков. – А что, сестрица, правда же приятной была компания?

Полина остановилась прямо напротив меня. Расстояние между нами было невелико, но казалось – пропасть.

Я сглотнула. Сердце стучало где-то в горле. Лгать не хотелось. Да и смысла не было – она уже всё знала или почти знала. Слово «компания» было произнесено с лёгким ударением, будто в нём скрывалась целая история, целый роман о предательстве.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхивают, словно я лежала под летним солнцем без защиты. Стыд поднялся волной, горячей и удушающей. Я опустила глаза, не в силах выдержать её взгляд.

С одной стороны, казалось, что нечего мне особо стыдиться – я действительно только обсуждала литературу, только слушала его идеи. И всё же... с другой стороны, стыд жгал меня так, будто я совершила нечто страшное, нечто неверное. Может быть, и совершила...

– Да. Компания была приятной, – ответила я, и эти слова прозвучали так жалко, так безнадёжно, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Полина остановилась.

– А не расскажешь ли, с кем ты была? Или это секрет?

Вопрос был задан тихо и будто бы нежно, но под этой нежностью скрывалась такая холодная сталь, что я ощутила её физически – как если бы прямо в спину мне упёрся кончик клинка.

Я долго молчала.

Можно было солгать. Можно было придумать имя, выдумать историю, спасти себя. Но когда смотрела на сестру, я понимала, что ложь будет последним ударом по уже разбитому сердцу.

– Да, от чего же секрет? Никаких секретов. Я гостевала, – сказала сдавленным голосом.

Полина медленно прошлась по мне взглядом.

– У кого?

Я не могла больше держать это в себе. Слова вырвались из меня, быстрые, торопливые, словно я боялась, что сейчас же передумаю и всё скрою.

– У Федора Михайловича. Я была в гостях у Достоевского.

Полина смотрела на меня долгим, тяжёлым взором. Челюсть у неё напрягалась, сжималась. Затем она сделала глубокий вдох – медленный, как если бы набирала воздуха, чтобы выплыть из небытия, – и произнесла на выдохе:

– Благодарю, что не лукавишь. Уже за одно это стоит мне быть благодарной.

В её словах не было гнева. Было что-то гораздо худшее – была благодарность за честность. Благодарность за то, что я подтвердила то, что она уже знала. Это было хуже любого крика, любого обвинения.

Полина сделала шаг, чтобы направиться в свою комнату, но я не могла позволить ей уйти так. Не с этой холодной благодарностью, не с этим взглядом, полным смирения, которое гораздо страшнее гнева.

Я протянула руку и сдержала её:

– Поля, ты, кажется, всё совершенно неправильно поняла.

Она остановилась, но не оборачиваясь, только спросила:

– Да полно тебе. Чего ж тут непонятного-то? Я так и знала, так и подозревала.

Её голос был полон горькой уверенности, как у человека, чьи страхи подтвердились в худшем виде.

Я начала оправдываться, стараясь говорить быстрее, громче:

– Нет, нет, ты ничего не знаешь, ты даже понятия не имеешь. Я не сделала ничего дурного, Полина. Я действительно была в гостях у Фёдора Михайловича. Он очень интересный человек. Всё, как ты говорила, необычный, удивительный... Пожалуй, даже чересчур необычный, но не смей думать чего лишнего. Ты же знаешь, что я бы никогда...

Я не договорила.

– Отчего же «никогда»? – спросила она шёпотом. – Ты ведь теперь женщина свободная. Обязательствами не скованная.

Она произнесла это с нажимом, как будто сама себя уговаривала, пытаясь поверить в свои же слова.

Но я не могла смириться. Я протестовала, уже не помня, что говорю:

– Да нет же, послушай, Поля. Я правду тебе говорю. Может, и могло у нас что-то закрутиться такое...

Как только произнесла эти слова, тотчас пожалела о них. Полина резко скинула голову – неосознанно, рефлекторно, как если бы я её ударила. Её рука вздрогнула, и я слышала, как тихо она вдохнула.

Но я уже не могла остановиться. Слова текли, пытаясь защитить то, что было неверным по самой своей природе:

– Но поверь, я поставила твёрдые границы. У меня с Фёдором Михайловичем нет и не может быть ничего сверхмерного. Мы только лишь обсуждали его новый роман!..

Полина повернулась ко мне. На её лице было такое выражение – такая смесь надежды и отчаяния, такое полное опустошение, – что я ощутила: что-то во мне сломалось вместе с этим взглядом. Казалось, сестра сейчас вообще лишится чувств. Рука её дрожала. Ноги, кажется, едва держали.

Полина сделала шаг в сторону, и вдруг неловко покачнулась. Я бросилась к ней, подхватила под локоть, пытаясь удержать:

– Поля, что с тобой?! – крикнула, в панике от страха, что она упадёт, что она сломается прямо передо мной.

Она опёрлась на мою руку, дрожа всем телом:

– Ничего, ничего. Что-то голову мою затуманило. Бывает, бывает...

Но это было не затуманение. Это была боль, физическая боль, словно каждая мышца её тела кричала от раны, что я нанесла ей.

Я попыталась выяснить:

– Ну скажи мне, как есть, как на духу, сердишься ты на меня?

Полина долго не отвечала. Она смотрела куда-то в пустоту перед собой, где-то в темноту гостиной, в ночь, что смотрела на нас через окна. Когда она наконец переспросила, в голосе её прозвучало что-то новое – не гнев и не боль, но нечто более глубокое, более страшное:

– Роман, говоришь? Свой новый с тобой обсуждал?

И такая боль, такая щемящая, кровоточащая грусть сочиталсь в этом вопросе, в этих словах. Как будто на губах у Полины лежало лезвие – тонкое, острое, невидимое – и оно резало ей и губы, и горло, и всё внутри.

И только тогда до меня дошло – по-настоящему дошло, – насколько это было для неё важно. Интимно. Свято. То, что он доверил мне свои мысли, свои замыслы... Для неё это было настоящим предательством.

Я попыталась исправить положение:

– Поля, мы ведь только в общих чертах обсудили, знаешь. Ничего особенного, я даже толком не знаю ничего...

Но слова эти звучали жалко, беспомощно. Полина кивала – бессмысленно совершенно, как болванчик, словно голова её движется по инерции, независимо от воли. При этом она всё-таки шла на выход, шла к себе, отворачиваясь от меня.

Я не могла её отпустить. Я бросилась вслед, едва ли не крича:

– Поля, я обещаю, с этим мужчиной я никогда!.. Клянусь, никогда!..

Слово «клянусь» прозвучало отчаянно, как молитва обречённого.

Полина остановилась в дверях. Медленно обернулась через плечо, и в профиль её видно было так много боли, что мне захотелось разрыдаться.

– Я верю тебе, сестрица, – сказала она тихо, с такой нежностью, что это было острее любого обвинения. – Верю тебе. Вот только, знаешь, кажется, самое, что ни есть страшное, уже произошло...

Я смотрела растерянно:

– Поля, ну не говори так. О чём ты?..

Но Полина лишь покачала головой – медленно, как старая женщина, о которой забыли все на свете.

И ушла. Закрыла дверь. Не громко. Просто закрыла.

Я осталась одна в гостиной и почувствовала, как весь мир, рушится мне под ногами. И худшая часть – я не могла даже сказать, что виновата, потому что правда была гораздо сложнее и гораздо больнее, чем простое «да» или «нет».

Я опустилась на стул, положила голову на руки и заплакала. Плакала горячо, отчаянно, с чувством, что вместе со слёзами из меня уходит последняя искорка надежды на то, что я смогу прожить эту жизнь без боли, без предательства, без той страшной цены, которую всегда приходится платить за страсть.

И за надежду. За мою проклятую, роковую надежду.

–

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Элен Скор

"Доктор Варя. Магия исцеления"

https:// /shrt/zigs

Глава 24

– Один… два… три…

Голос Достоевского звучал из-под перчатки, которой он закрывал глаза, – низкий, медленный, как будто считал не спеша, давая мне время убежать подальше. Я уже бежала, осторожно, чтобы не поскользнуться на льду, притаившемся под тонким слоем свежего снега. Воздух был морозный и чистый, режущий при вдохе, и я смеялась от радости и предчувствия, как когда-то давно, в детстве, когда играла в эту же игру.

– Только не подсматривайте! – крикнула с одной стороны, от того ясеня, что рос у самого пруда, и тут же спешно переместилась в другую сторону, к кустам можжевельника.

– А я и не подсматриваю, Наденька, – отозвался Фёдор Михайлович с лёгкой улыбкой в голосе. – Совсем не подсматриваю, видит Бог…

Я быстро перебежала к следующему дереву, прижалась спиной к холодному стволу и выглянула. Он стоял всё там же, с закрытыми глазами, слегка покачиваясь, будто молился. Сердце моё колотилось от непривычного, почти запретного восторга.

Боже, какое же это непростительное ребячество… – думала я, едва сдерживая смех. Взрослая женщина, врач, и вдруг – играю в прятки с человеком, который старше меня на двадцать с лишним лет. А между тем… между тем никогда в жизни мне не было так легко и так светло. Несмотря на все наши долгие, мучительные разговоры о Боге, о страдании, о совести и бездне человеческой, стоило нам остаться вдвоём на этом снежном просторе, как мы превращались в детей. Весь мир исчезал, оставались только снег, небо и это странное, головокружительное чувство, будто время остановилось и позволило нам быть просто счастливыми.

– …восемь… девять… десять! – громко объявил он. – Иду искать вас, Наденька!

Я стояла за берёзой, прижавшись к холодной, гладкой коре, и смотрела на него – на его согбенную спину, на то, как его дыхание выходит белым паром в морозный воздух. Фёдор Михайлович медленно шёл в противоположную сторону, ища меня не там, где я стояла, и я невольно улыбнулась. Хромота его была едва заметна в его поступи, но я, знавшая теперь эту историю не понаслышке, видела каждый его шаг – тяжёлый, но упорный.

Я отошла от берёзы и крадучись, совсем как в детстве, начала пробираться сквозь кусты. Нужно было добежать до того дуба, что мы условили как финиш. Только там я буду в «домике» и выиграю. Берег пруда был совсем близко, и я видела уже его мощные, покрытые инеем ветви.

– Наденька, ну где вы? – раздался вдали голос Фёдора Михайловича, игривый и вместе с тем отчаянный. – Где же вы прячетесь?

Я стиснула зубы, чтобы не выдать себя смехом. Ещё чуть-чуть. Ещё несколько шагов...

Вдруг его руки обвились вокруг меня, перехватили, словно капкан, и я вскрикнула от удивления и восторга.

– А я поймал вас! Поймал! – кричал Фёдор Михайлович с восторгом, скорее мальчишеским, нежели взрослого мужчины. – Наденька, я поймал вас!

И он смеялся – полной грудью, счастливо, – я тоже хохотала, делая вид, что как будто вырываюсь, кричу:

– Ай, пустите! Так нечестно! Вы меня обманули! Вы только сделали вид, что пошли в другую сторону, а сами где-то здесь были, неподалёку. Хитрец!

– Нет, нет, Наденька! – возражал он, всё ещё крепко держа меня, но уже не от игры, а просто так, потому что не хотел отпускать. – Что вы, я совсем не хитрил, совсем. Просто там ветка хрустнула у вас под ногой, я услышал. Я просто прислушивался и...

– Да не было никакой ветки! – смеялась я, и в смехе моём была вся та радость, вся та беззаботность, которую я тратила и тратила, как золото, ибо знала – времени у нас не бесконечно. – Не было!

Вдруг я потеряла равновесие, потянула Достоевского с собой, и мы оба упали в мягкий, пушистый снег, и лежали там, смеясь, как два сумасшедших. Я видела его лицо – красное от мороза и радости, с горящими глазами, – и до меня внезапно дошла вся абсурдность, вся чудесность этого момента.

Мне было двадцать четыре, ему – почти сорок семь. Между нами пролегала пропасть, которую населяла история его страданий, его каторги, его любви и боли. И всё же здесь, на снегу, под бесконечным петербургским небом, эта пропасть исчезала, как таял иней на руке. Мы были просто двумя людьми, которые смеялись без причины, потому что больше не нужно было причин для счастья.

Фёдор Михайлович наконец перестал смеяться и просто лежал рядом со мной, смотря вверх. Его рука медленно нашла мою, и наши пальцы переплелись. Я ощутила контраст между морозом и человеческим теплом, и на миг забыла, как дышать.

Мы лежали так, молча, глядя в бесконечное небо.

Потом, не сговариваясь, мы повернулись друг к другу одновременно. Его взгляд встретился с моим, и в глубине его глаз я увидела – столько любви, столько боли, столько отчаяния и надежды, – что сердце моё сжалось от нежности и обречённости.

– Наденька, а вы знаете?.. – произнёс Достоевский. – Без вас я не дышу. Вы мой воздух, понимаете? Вы – мой воздух.

Я попыталась ответить улыбкой – хоть как-то немного разрядить эту напряжённость, это чувство, которое грозило поглотить нас обоих. Я улыбнулась, смущаясь, и в сердце моём родилась жалость к нам обоим – жалость и одновременно желание защитить. Его. Нас.

– Да что вы, Фёдор Михайлович, – сказала я, стараясь говорить легче, ровнее, чтобы мой голос звучал как-то более практично, более рационально. – Ежели бы вы без меня не дышали, то бы вы, верно, давно бы и задохнулись.

– А я и задыхался, – ответил он без улыбки, совершенно серьёзно, его глаза всё ещё прикованы к моим. – Задыхался, пока не появились вы. И сейчас я готов отдать что угодно – всё, что имею, – за ещё один глоток этого воздуха. Ещё за одну минуту рядом с вами, понимаете?

Его губы пульсировали – не от холода, а от чего-то более глубокого, и я видела, как они тянутся ко мне, как жаждут касания. Я видела это так же явственно, как видела своё отражение в его расширенных зрачках. И это ощущение было почти болезненным – ощущение, что если я не прекращу это прямо сейчас, если я позволю этому продолжиться хотя бы ещё на один удар сердца, то произойдёт нечто неотвратимое и непоправимое.

Я знала эту историю. Знала, как она развивается, какой конец её ждёт. И знала также, что если я позволю ему поцеловать меня здесь, на снегу, под этим бесконечным небом, то мы оба уже никогда не сможем себя остановить.

Я вскочила на ноги, делая вид, что это просто часть игры, что я не бегу от его слов, а просто продолжаю нашу глупую, чудесную игру в прятки.

– Вы, Фёдор Михайлович, всегда так красноречивы, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал весело, даже легкомысленно. – Вас заслушаться можно.

Он также поднялся, отряхивая снег с пальто. Затем начал очень, очень медленно, очень вежливо, без всяких там неоднозначных движений помогать мне отряхнуть снег с рукава.

– Так я же всю правду говорю вам, – произнёс он нежно, касаясь моего рукава тыльной стороной ладони. – Как есть на духу правду. С вами только так и можно. По-другому я с вами не умею.

Я собралась с мыслями, собрала осколки своего разбитого сердца и заставила его биться в более или менее нормальном темпе.

– Да полно вам, Фёдор Михайлович, – сказала я, еле слышно, но твёрдо. – Лучше пойдёмте чаю выпьем. А то холодно, замёрзла я.

Он смотрел на меня долгим, полным боли и тоски взглядом, но кивнул.

– Конечно, Наденька. Конечно. Идёмте пить чай. Идёмте.

И мы пошли, его рука нашла мой локоть, мы шли по парку, оставляя следы на снегу – два следа, что пересекались, но никогда не сливались в один.

–

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Властелина Богатова

"Случай особой тяжести. Доктор для женоненавистника"

https:// /shrt/2_sa

Глава 25

Мы сидели в одной из уютных кондитерских неподалёку от парка. Внутри было тепло и пахло свежей выпечкой и крепким чаем. Фёдор Михайлович держал в руке фарфоровую чашку, а я сидела напротив, согревая руки о горячий напиток, стараясь избежать его взгляда, который был слишком видящим, слишком знающим всё о моём состоянии.

– А что, Наденька? – спросил он в продолжение беседы. – Слышно там у вас что-нибудь по вашему диплому? Когда же вам подтвердят его, когда дадут практику?

При этих словах я потупила взгляд, ощутив знакомую тяжесть в груди.

– Господин Лаврецкий хлопочет, – сказала тихо. – Говорит, что очень скоро непременно будет какое-то решение. Надо просто ещё подождать. Но признаться, я сама уже вся извелась.

Фёдор Михайлович наклонился немного ко мне, и голос его прозвучал твёрдо, с той властной убедительностью, которая была ему свойственна:

– Наденька, вы только не отчаивайтесь, только, только не смейте поддаваться унынию. Это же тяжкий грех. Знаете, нельзя, нельзя унывать. У вас всё непременно получится.

Я подняла взгляд и встретила его серьёзное выражение лица. В его глазах было не пустое утешение, а истинная вера в меня, в мои силы.

– Ах, Фёдор Михайлович, спасибо вам большое за поддержку, – сказала я, чувствуя, как голос мой немного дрожит. – Если бы не вы, я не знаю, как бы справилась. Полина тоже меня поддерживает, конечно, да и господин Лаврецкий – он помогает, старается. Но всё же ваша поддержка какая-то особенная...

Слова упали между нами, и я тут же пожалела, что произнесла их так откровенно. Но Фёдор Михайлович только кивнул, словно ничто не удивило его, а, напротив, подтвердило нечто уже известное ему.

– Да, если бы я мог сделать хоть что-нибудь ещё, хоть чем-нибудь помочь, – произнёс он с той жадностью, что сквозила в каждом его движении. – Знаете, я бы постарался. Возможно, у меня тоже найдутся какие-нибудь связи. Я не тот человек, которого можно назвать влиятельным, но, знаете, у меня есть влиятельные друзья.

– Нет, что вы, что вы, – поспешно возразила я, ощутив неловкость от его предложения. – И так обо мне, наверное, пекутся слишком много людей. Мне вообще грех жаловаться. Просто очень уж не терпится начать практику.

Фёдор Михайлович кивнул с сочувствием:

– Понимаю. Я вас очень понимаю, Наденька. Когда руки чешутся до любимого дела. Это ведь и есть настоящее призвание. С призванием, с настоящим призванием по-другому-то и не бывает.

Я решилась переменить тему разговора, чувствуя, что слишком глубоко мы зашли в мой личный мир.

– Лучше уж вы мне расскажите, – произнесла я, стараясь придать голосу лёгкость. – Написали ли вы хоть что-нибудь в своём новом романе? Хоть пару глави?

Фёдор Михайлович слегка смутился и отвернулся, посмотрев куда-то в окно, где вечерние сумерки начинали опускаться на город.

– Ох, порой берусь за него, – признался он, и в голосе его слышалось такое отчаяние. – Начинаю писать, а потом, знаете, меня как будто бесы обуревают. И тут же хочется взяться ещё за другую работу, а потом и за третью. Столько идей у меня в голове...

– Значит, у вас есть и другие идеи? – спросила яь.

– Ах, их слишком много! – ответил он, и на его лице появилось выражение страдания. – У меня столько идей в жизни не было. Иной раз одно предложение целый час вожу. Сосредоточиться никак не могу, слишком много всего...

Я невольно улыбнулась этому признанию:

– Вы так говорите, как будто бы жалуетесь, а чаще же писатели жалуются на отсутствие вдохновения. А вы вот говорите, что у вас слишком много идей.

Фёдор Михайлович посмотрел на меня с убеждённостью:

– Так ведь это ещё хуже, ещё хуже, когда такой шквал. Не знаешь, как с этим справиться. Оно, понимаете, оно же всё от Бога. И всё должно быть излито. А как это всё излить? Ума не приложу, где же столько времени взять.

– Фёдор Михайлович, – засмеялась я. – Другие бы дорого заплатили, чтобы у них случились те же проблемы, что и у вас.

– Ох, Наденька, не смейтесь, – погрозил он мне пальцем. – Не смейтесь. Я ведь правду говорю. Не просто с этим жить, когда так много всего в голове.

– А разве не всегда у вас так было?

Фёдор Михайлович покачал головой:

– Нет, Наденька, не всегда.

– А отчего же сейчас так?

– А вы не догадываетесь? – ответил он вопросм на вопрос.

Я недоумённо пожала плечами:

– Нет, не знаю. Может, лучше вы сами скажите?

Достоевскийь аккуратно взял мою руку – всего лишь за кончики пальцев, едва касаясь, – и произнёс с такой нежностью, которая буквально пронизала мою душу:

– Вы появились. Вы тому виной. Вы. Вы, Наденька, – и есть вина моего вдохновения.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце моё замирает.

– Кажется, мне должно быть очень стыдно, – прошептала я.

– Нет, Надя, нет, – быстро ответил он. – Нечего вам совершенно стыдиться.

– Да как же нечего? Вы ведь страдаете. Мучаетесь. Может, тогда мне перестать с вами общаться, Фёдор Михайлович?

Его лицо вдруг изменилось, и я увидела в его глазах страх.

– Не будьте так жестоки, прошу вас, – произнёс он отчаянно. – Не надо так шутить. Я не переживу, если вас рядом не будет.

Я положила руку поверх его ладони, стараясь смягчить свои слова:

– Ну давайте тогда уж как-нибудь решим вместе эту проблему. Может, снова поделитесь со мной своими планами?

Фёдор Михайлович оживился:

– Непременно поделюсь. Мне от вас скрывать совершенно нечего. Я готов вам рассказывать о своих идеях часами.

– А я готова слушать часами все ваши идеи, – ответила я, и наши взгляды встретились.

Они смотрели друг другу в глаза, и в этот момент он начал рассказывать – о своих идеях, о своих планах, о персонажах, что жили в его голове, о философских вопросах, что его мучили. Я слушала, полностью поглощённая его словами, его видением, той страстью, что горела в его глазах.

И когда он наконец подошёл к концу своего рассказа, он произнёс с новой уверенностью:

– А всё-таки, знаете, я решил прислушаться к вам. Я назову эту вещь «Преступлением и наказанием». Да. Как вы и предложили. Лучшего названия-то не придумать.

При этих словах я почувствовала неловкость, которая растекалась по моему телу, как яд. Ведь на самом деле я не придумывала это название – а просто сказала то, что знала. Эта временная петля, в которую я попала, становилась всё более запутанной и опасной.

– Ну что ж, название есть, это уже половина дела, – попыталась я пошутить, чтобы скрыть свой дискомфорт.

Но Фёдор Михайлович посмотрел на меня совершенно серьёзно:

– Да-да, так ведь и есть. Название – это очень важная часть, очень важная. И я в своё время пытался объяснить это своей супруге. Марии Дмитриевне. Я всё время пытался объяснить это Марии Дмитриевне, а она меня так и не поняла. А вы вот меня с полуслова понимаете.

При упоминании о его жене во мне вспыхнула неловкость, смешанная с чувством вины. Я решила из вежливости спросить:

– А, кстати, как здоровье Марии Дмитриевны?

Фёдор Михайлович махнул рукой с обречённостью:

– Плохо дела, плохо. Доктора говорят… недолго ей осталось.

– Может... есть какие-то варианты, как ей помочь? – спросила я вполголоса.

– Может и есть, – пробормотал Достоевский. – Может и есть, Наденька. Да только… Тут ведь денежный вопрос, он всегда… ужасно… жестоко стоит. Если бы не он, то… совсем иначе жизнь людская бы складывалась. А от денег многое зависит. А я, вы же знаете, я не богат. Нет у меня денег на лучшее лечение. Делаю, что могу, даю, что могу.

– Понимаю, – прошептала я.

– Но я что-нибудь обязательно придумаю, – продолжил он с новой решимостью. – Я найду ещё докторов. Я сделаю всё, чтобы Мария Дмитриевне облегчить её боль.

Я кивнула в поддержку.

– И из романа мне надо браться за «Преступление и наказание», – продолжил Достоевский, словно убеждал сам себя. – Надо мне браться за него срочно. И издателю показать скорее. Издатель-то давно уже требует. Тогда и деньги будут.

– Так это ж, пока вы напишете... – заметила я.

– Да. Да, конечно. Но надо приниматься. Надо.

– Конечно, Фёдор Михайлович, – поддержала я его. – Принимайтесь. Я уверена, у вас получится великое произведение.

Мы смотрели друг другу в глаза, и в этот момент я понимала, что он готов броситься за этот роман с новыми силами, что он найдёт в себе всё необходимое, чтобы написать то, что будет жить вечно.

После этого разговора я возвращалась домой медленно, словно давая себе отсрочку перед тем, как переступить порог дома. Когда я подошла к зданию, подняла глаза к окнам и стала вглядывать, втайне надеясь, что Полина ещё не вернулась. Мои надежды оправдались. Полины в этот вечер дома не было. Я даже почувствовала облегчение, смешанное с виной.

Прошла в свою комнату, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

В тишине квартиры эхом отдавались воспоминания о голосе Фёдора Михайловича, о его словах, о его взглядах. «Преступление и наказание»... Моя душа уже совершала своё собственное преступление против разума, против долга, против самой себя. И наказание, я это чувствовала, не заставит себя ждать.

Но, Боже, как же сладко было это падение...

–

Дорогие читатели!

Зову вас в увлекательные приключения неунывающей пышки-попаданки!

МОЯ НОВИНКА!

Таверна “Три гуся”, дракон и порося

Я уже ничего не ждала от жизни – только выживания. Инвалидность, предательство мужа, потерянный ребёнок и мечта о большой семье, которая так и не сбылась.

А потом я умерла… и очнулась в теле молодой толстушки Лавинии, в свадебном платье посреди свинарника. «Любимый» муж только что пытался меня отравить на собственной свадьбе.

Не вышло. Теперь у меня убыточная таверна «Три гуся», вредный поросёнок, девочка-сирота и наглый дракон, который уверяет, что обожает «пышечек». Крутись оно всё огнём!

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ

https:// /shrt/lQFv