Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 61

Лидушенька поправлялась две недели.

В эти две недели я и Голубев у Одинцовых бывали каждый Божий день. По утрам – Голубев заезжал перед своею службою. По вечерам – я. Иногда мы пересекались, но чаще – расходились, и каждый ставил в свою очередь на тумбочке записку: «было тридцать семь и две», «сменены повязки», «пила бульон, не вырвало». Алексей Алексеевич пару раз приглашал нас обоих ужинать. Мы соглашались. Ужинали всегда в маленькой задней столовой, и нам прислуживали наш швейцар Никифор.

Они нам доверяли до конца.

На пятый день у Лидии спал жар. На седьмой – были сняты повязки, и я обнаружила, что у её раны нет ни малейшего признака гниения, что было нпочти чудом. На десятый – она впервые встала. На тринадцатый – уже сидела за обедом и улыбалась.

А на четырнадцатый – я её выписала с врачебного присмотра. Пожелала крепкого здоровья и рекомендовала приходить на проверку ещё минимум трижды в ближайщий месяц.

* * *

В одно из утр мы с Голубевым сидели в кофейне на Большой Покровской, в нашей с ним любимой нише у углового окошка с видом на Кремль, – он, отставив свою чашку, заговорил со мной о том, что меня уже две недели мучило, но о чём я ему сама не смела заговорить.

– Надежда, – выговорил он негромко. – Я тут думал. О том, что у нас с тобой было в её комнате.

– Слушаю.

– Я не специалист в гинекологии. Я никогда не служил в женских отделениях. У нас в Цюрихе у меня были обыкновенные общие операции – да и то нечасто, поскольку я больше анатом, чем хирург. И вот, я не могу избавиться от одного впечатления. Что у тебя, Надежда был рисунок, какого у меня в моей практике не было.

– О чём ты, Александр?

– О карболовой кислоте. О подсушивании линии разреза. О подсаливании промывной воды. О наркозе – ровно по две капли, через сорок секунд. У тебя всё было выверено, точно ты уже сто раз это делала. Я словно видел перед собою другую медицину, какой я не видал даже в Цюрихе. Где ты всему этому научилась?

Я молчала.

– Не сердись, – выговорил он торопливо. – Не сердись, Надежда. Я не хочу тебя ни укорить, ни выпытать. Я только хочу – сказать тебе. У тебя – иное знание. И я это вижу. И я это видел уже не первый день. Я это видел и в нашей нашей больнице, и в твоей дежурке. У тебя в голове, я уже могу за это присягнуть, такое знание, которому я в нашем нынешнем веке у тебя одной встретил.

Я подняла на него глаза.

Он молчал. Не торопил.

И в эту минут я впервые за всю мою здешнюю жизнь встретилась глазами с человеком, которому хотела, по-настоящему хотела, всё, всё, всё рассказать.

Не из того, что мне было трудно носить мой секрет. Я с ним, кажется, сжилась. А потому что мне в эту минуту впервые сделалось ясно, что у меня перед глазами сидит тот единственный человек, который, выслушав, не скажет мне «Надя, вы рехнулись».

Я подождала, пока унесут чашки и выговорила тихо:

– Александр. Я тебе скажу. И, прошу тебя, поклянись мне прежде, что ты её никогда никому не передашь. Ни нашим коллегам. Ни Грисингеру. Ни Боткину. Ни матушке твоей. Никому. Поклянись?

Он кивнул.

– Клянусь, Надежда. Клянусь Христом-Богом. Никому.

И я ему рассказала.

Рассказала, что я не та, за кого меня тут принимают. Что та, прежняя я, – Надежда Прокофьевна Суслова, дочь Прокофия Григорьевича из Тверской губернии, – она ещё в нашем с ним позапрошлом цюрихском году, во время лихорадки умерла. Я ему это рассказала, не пытаясь его удивить, не пытаясь сделать из своего рассказа сенсации. Просто – как есть.

Что в той своей не-этой жизни, я была не Надежда Прокофьевна. А Надежда Петровна. Жила в другой стране, или, точнее, в этой же стране, но в её другом, далёком от нынешнего, времени, в другой государственности. Жила уже зрелой женщиной. Имела медицинское образование, гораздо более развёрнутое, нежели здешнее. И в той своей далёкой жизни я умерла отт сердечного приступа прямо в операционной. И когда уже в Цюрихе открыла глаза и увидела над собой его, Александра Ефимовича Голубева, и не узнала его, и не узнала свою комнату, и не узнала своих рук, – я тогда сначала ничего, ничего не могла вспомнить.

– И правда же... – Он медленно кивнул. – Я помню, Надежда. Ты была очень потерянная. Я списал на болезнь...

– Я была уже здорова. Просто...

Я перевела дыхание. Он молчал.

– Я… я в первые недели не помнила вообще ничего. Но приняла так, как получилось. Но… – я выдохнула, – но во мне осталось то знание, которое у меня было ещё в той моей, первой, отжитой жизни. Это знание – я применять умею ровно настолько, насколько у меня тут хватает средств, и сегодняшней науки, и моих собственных рук. Я знаю, например, что чахотка – это не не плохая порода в роду; это микроскопическая мизерная палочка, какую люди увидят не раньше, чем через двадцать лет. Знаю, что родильная горячка – это не миазмы, и не общее ослабление, а грязные руки, занёсшие в роженицу инфекцию. Знаю, что у Лидии Алексеевны была внематочная беременность, и знаю, что эту операцию в Европе сделают первый раз правильно только лет через двадцать. И я знаю, что человечеству в ближайшие сто лет в медицине предстоит такой взлёт, какого ты сейчас не можешь себе и представить. Будут лекарства, которые остановят многие нынешние болезни – и оспу, и чахотку, и тиф, и сифилис, и дифтерию. Будут операции, у которых смертность упадёт в десять, в двадцать раз. Многое будет, Александр. Очень много. И я – я это всё знаю, и я живу с этим знанием день за днём, и иногда у меня от этого ломит виски, потому что я знаю – а у меня в моих руках сейчас нет даже простой раствор карболовой кислоты, который мне приходится посылать выписывать из Москвы.

Я замолчала.

Он смотрел на меня. Не моргая.

– Вот это и есть мой секрет. И я тебе его сейчас рассказала. И – Бог ты мой, как же мне страшно, что ты сейчас встанешь и уйдёшь, и больше никогда не сядешь со мной рядом. Прости меня. И – пожалуйста, – что бы ты ни решил, прости меня тоже за то, что я тебе это всё рассказала.

Он молчал – я не знаю, сколько. Минуту. Две. Может быть, и пять.

И в эти минуты я сидела напротив него, не отнимая глаз от его лица.

– Надежда, – выговорил тихо.

– Да?

– Я не могу тебе сказать – возможно или невозможно то, что ты мне рассказала. Я… я недостаточно умён. Я недостаточно учён. Я недостаточно – каков надо быть, чтобы вот эту твою вещь принять или отвергнуть на одном знании. – Он перевёл дыхание. – Но я тебе вот что скажу. Я в этой нашей жизни одно знаю наверное. Я знаю, что Господь – Господь Бог наш, в которого ты, я знаю, поверила не до самой Его подвоплоти, ну и я в Него тоже верую, может быть, по-своему, – Он всемогущ. И Он – может всё. Он может разделить воды. Он может воскресить мёртвого. Он может в одну ладонь дать пять хлебов и накормить ими пять тысяч. Он может и переселить душу из одного тела в другое, если Ему это надо.

– Александр…

– Я в эту минуту думаю об одном. Что у тебя в твоей нынешней жизни – у тебя есть знание, которому тут у нас не обучают. И вот ты – стоишь, и не уходишь. И ты вытаскиваешь Лидию Алексеевну Одинцову из самой смерти. И, Надежда, я не верю, что Господь даёт такие знания, и такие руки, и такое упорство, кому попало. Я верю, что Он их даёт тем, у кого Ему на свете есть, для кого ими служить.

– Александр… – выговорила я, и у меня хлынули слёзы.

– Я тебя не считаю сумасшедшей, Надежда, – сказал он, положив свою ладонь на мою. – Я тебя считаю – Богом данной. И мне всё равно, как именно Он тебя сюда поставил. Через горячку. Через какое-то иное мне неведомое странствие твоей души. Через любой иной способ, какой Ему было угодно избрать. Это – Его дело. А моё с тобой дело – быть рядом. И я тебе за это благодарен.

Я заплакала. Не сдерживаясь.

Александр Ефимович держал мою руку. Очень долго.

Глава 62

Через две недели после того разговора в кофейне, в один из самых ясных майских дней у меня на дому оказалось приглашение.

Бумажный, с двуглавым орлом, аккуратно сложенный конверт. И – внутри – карточка, на голубоватом плотном картоне, с золотым тиснёным гербом Одинцовых:

«Алексей Алексеевич и Елизавета Михайловна Одинцовы имеют честь просить г-жу Суслову Надежду Прокофьевну и сопровождающего её г-на Голубева Александра Ефимовича пожаловать к ним, в среду, к четырём пополудни, по делу, до которого Алексей Алексеевич желает с ними со всем уважением переговорить».

Я зачитала карточку Голубеву и подняла к нему глаза.

– Александр.

– Что, Надежда?

– У нас с тобой нынче в среду – приём у Одинцова.

– У нас с тобой?

– У нас с тобой, Александр.

– Значит – пойдём.

В назначенный день и Александр Ефимович поднимались по той же мраморной лестнице губернаторского дома, по которой я уже шла когда-то под Рождество.

В этот раз – нас провели не во вторую гостиную, не в маленький кабинет, а в большой свой зал, в тот самый, в котором проходил рождественский приём. Алексей Алексеевич – в его служебном сюртуке, со всеми его орденами. Елизавета Михайловна – в её строгом сером бархатном платье, с её бриллиантовым колье. И – между ними, чуть впереди, как маленькая хозяйка, – Лидия Алексеевна, в её девически-нежном кремовом, перевязанном узенькою голубою лентою, платье. На её щеках играл настоящий свежий румянец.

Она тут же, без всякой неловкости, шагнула ко мне навстречу. Подала мне обе руки. Поцеловала меня в щёку.

Алексей Алексеевич сделал церемонный жест. Указал нам на два кресла. Сам сел напротив, в высокое. Он смотрел нам прямо в лицо.

И начал:

– Госпожа Суслова. Господин Голубев. Я нынче пригласил вас по одному делу. Я в моём с вами первом по этому делу разговоре был, признаюсь, и косен, и невнимателен. Я не могу нынче отказать самому себе в признании, что я тогда поступил несправедливо. И – что я нынче, при тех новых, отчасти моих собственных и личных, обстоятельствах, мне открывшихся, прошу у вас этот мой собственный отказ простить. Я нынче, госпожа Суслова, в моём звании губернатора Нижегородской губернии, с согласия земского собрания, на которое у меня нынче лежит на отдельной бумаге неподписанная резолюция, – даю своё разрешение и обещаю всемерное губернское содействие на устроение в нашем Нижнем Новгороде, при участии нашего же земства и в виде отдельного учреждения, специализированной женской лечебницы – каковую, вы предлагали. С полным финансированием первоначальным от казны, с продолжительным финансированием. Утверждение, я обещаю вам, я подпишу нынче же, по нашему разговору, и нынче же передам в земское собрание.

Я не сразу выговорила.

Я слышала только, как у меня в моих собственных ушах медленно, точно издалека, начал нарастать беспричинный гул. Похожий на тот, какой бывает у человека, на которого только что обвалилось всё на свете, и который ещё не сообразил, что обвалилось.

– Алексей Алексеевич, – выговорила я наконец, – Алексей Алексеевич. Это… это очень большое решение. Это… я не нахожу слов.

– Не находите – и не надо. – Он улыбнулся уголком рта. – Госпожа Суслова, я-то нахожу. Я нынче, в самой простоте, перед лицом моего собственного дитяти, перед лицом её матушки и перед самим собою признаю одну простейшую вещь. Дело это, которое вы у нас предлагали, оно и без меня бы у вас в Нижнем рано или поздно сложилось. Я в этом вполне убедился. И я нынче полагаю – лучше сей же час подпишу с вами, и буду иметь честь видеть вашу больницу при моём же губернаторстве, и при моей же подписи, – нежели через два или через три года это сделает мой преемник.

Помолчал. Потом – встал. И, протянув руку через стол, сам пожал руку сперва Александру Ефимовичу, а затем – мне. Просто. Без церемонии. Как пожимают руку коллеге.

– Поздравляю, госпожа Суслова.

* * *

Когда мы наконец, во втором часу после захода солнца, вышли с Александром Ефимовичем из губернаторского дома, и спустились по мраморной лестнице, и оказались на тротуаре под уже сошедшими над Кремлём ровными мартовскими звёздами, и пошли по Большой Покровской просто пешком, я только смогла, обернувшись, выговорить едва слышно:

– Я… я не верю, Александр. Я не верю.

– И я не верю. Но скоро поверим. И увидим воочию.

– Александр. – Я остановилась. Подняла на него глаза. – Это всё – ты. Без тебя я бы… я бы… без тебя у меня бы ничего не получилось, Александр.

Он остановился тоже. Положил обе свои ладони мне на плечи.

– Надежда, – выговорил тихо. – Это всё одна ты. Это всё то, что у тебя есть в тебе. Что у тебя в твоей голове, в твоих руках, в твоей душе. Я только… я только теперь сделаю одну вещь, которую – я больше не могу не сделать. Прошу тебя – выслушай меня. Только выслушай. Надежда. – Он сделал паузу, но не убирал ладоней с моих плеч. – Я тебя люблю. Слышишь? Я тебя люблю давно. Я тебя люблю с цюрихских моих лет, с того моего первого взгляда на тебя. И я тебя… я тебя люблю – и впредь, и до конца моих дней. Я не умею иначе...

– Александр...

– Не перебивай, Надежда. Дай мне досказать. Я… я тебе предложу одну вещь. Я знаю, что я тебя могу не интересовать так, как ты меня интересуешь меня. Я знаю и ничего не требую. Я только спрошу. Согласишься ли ты – стать моею женою? Знаю, что прошу немало. Знаю – что от тебя ответ может быть и «нет». Но и в этом «нет» – я останусь рядом с тобой. Я никуда отсюда не уйду. Я выпишу из Цюриха мою матушку, мою сестру. Я останусь здесь с тобой – твоею тенью. Я не буду тебе мешать. Буду рядом, при любом твоём ответе. Только… только если бы ты сказала «да», у меня – была бы лучшая в моей жизни минута.

Он замолчал.

Я стояла перед ним, смотрела ему прямо в глаза, и понимала. Понимала с такою отчётливостью, с какою редко что вообще поймёшь.

Это – третья. Это – третья моя у меня в этой жизни любовь. Не похожая ни на огонь Фёдора Михайловича, ни на тонкий, нежный мой сон с Фридрихом. Это – другая. Это – настоящая.

Это любовь к человеку, который мне подаёт зажимы. Который держит мою руку. Который, услышав от меня моё самое страшное, мой самый тяжёлый секрет, отвечает мне «Господь может всё». Который ровно, без шума, без надрыва, без напыщенности, без угроз самоубийством, без обещаний пойти за мной в ад, – приходит ко мне домой и стоит на нижней ступени моего крыльца, и кладёт мне в ладонь свой белый платок.

Это любовь к человеку. Не к гению. Не к таланту. Не к страсти. К человеку. К моей второй половине души.

– Александр Ефимович, – выговорила я. – Голубчик. Сашенька. Сашенька. Сашенька...

И вдруг кинулась к нему, обхватила его за шею, прижалась лбом к его подбородку, и плакала – не от боли, не от усталости, а просто потому, что я наконец могла. И я слышала, как у него над моим виском билось его сердце.

Он обнял меня в ответ. Наклонился, медленно, не торопясь, и поцеловал меня.

Не страстно. Не жадно. Не как целуют пылкие любовники в дешёвых романах. А – спокойно. Тёпло. Как целуют свою половину души, которая давно ждала тебя, и наконец ты с ней соединился.

Что бы у нас впереди ни случилось, какие бы трудности, какие бы потери, какие бы новые проблемы, болезни, горе ни случились, – нас с ним отныне двое.

И что Бог нас благослови.

Вместо эпилога

На этом моя история заканчивается. Дальше начинается другая – не моя, а правдивая. Подлинная история тех людей, у которых я заимствовал имена, и которых, пользуясь правами писателя, переселил в книгу, в которой им не довелось себя узнать. Я считаю себя обязанным перед моими читателями оставить здесь их подлинные биографии – для того, чтобы вы могли отделить мой вымысел от того, что и впрямь случилось, и за что Надежду Прокофьевну Суслову, её сестру, и тех, кто их окружал, помнят до сих пор.

Историческая судьба Надежды Прокофьевны Сусловой

Надежда Прокофьевна Суслова (1843–1918) – в действительности первая русская женщина, получившая степень доктора медицины. Родилась она в семье крепостного крестьянина Прокофия Григорьевича Суслова, который у графа Шереметева дослужился до главноуправляющего графскими имениями и ещё до отмены крепостного права получил для себя, жены и детей вольную. Прокофий поселил семью в Петербурге и дал дочерям прекрасное по тому времени образование. Надежда занималась сначала вольнослушательницей в Медико-хирургической академии в Петербурге, а после того как женщин из российских университетов вытеснили законодательно, поступила в Цюрихский университет, где в декабре 1867 года защитила диссертацию по физиологии лимфатической системы и стала первой русской женщиной – доктором медицины. На следующий год она с большим трудом, но добилась переаттестации своего цюрихского диплома в России.

Весной 1868 года Надежда Прокофьевна впервые вышла замуж – за швейцарского врача Фридриха Эрисмана, в России известного как Фёдор Фёдорович Эрисман.

В 1870 году Суслова вместе с Александром Ефимовичем Голубевым – русским врачом, профессором-гистологом, человеком, который, как считается, был влюблён в неё со студенческих лет, – переехала в Нижний Новгород. Там она имела большую гинекологическую практику, лечила преимущественно женщин и детей, с 1874 года жила в доме номер 57 по Большой Солдатской улице (ныне улица Володарского). Никакой «первой женской больницы» в Нижнем Новгороде она, надо признать, не открывала: специализированной женской лечебницы как самостоятельного учреждения в Нижнем при её жизни не существовало. Эта часть сюжета – мой авторский вымысел; он позволил мне поставить мою героиню в ту драматическую ситуацию, в какой, как мне казалось, лучше всего раскрывался её характер.

Брак с Эрисманом фактически распался к 1878 году, а официально супруги развелись только в 1883 году – развод был оформлен в Швейцарии, по швейцарским законам, потому что в России того времени развести их было бы практически невозможно.

После развода Надежда Прокофьевна вышла замуж вторым браком за Александра Ефимовича Голубева. С 1892 года Суслова и Голубев жили в Крыму, неподалёку от Алушты, в имении Кастель (ныне посёлок Лазурное), где у Голубева был дом и виноградники. На вырученные от продажи вина деньги Надежда Прокофьевна продолжала свою врачебную деятельность – лечила местных жителей совершенно бесплатно, а лекарства для бедных оплачивала сама, по особому соглашению с алуштинским аптекарем. Своих детей у них с Голубевым не было.

Скончалась Надежда Прокофьевна 20 апреля 1918 года, в возрасте семидесяти четырёх лет, от паралича сердца. Похоронена в Крыму.

В Нижнем Новгороде её именем названа улица.

Историческая судьба Аполлинарии Прокофьевны Сусловой и Фёдора Михайловича Достоевского

Старшая сестра Надежды Прокофьевны – Аполлинария Прокофьевна Суслова (1839–1918) – действительно была возлюбленной Фёдора Михайловича Достоевского. Их роман – одна из самых известных и тяжёлых страниц в личной биографии писателя.

Аполлинария – по-семейному её звали Полиной – была девушкой яркой, страстной, своевольной, с резким характером и сильно выраженным «новым», нигилистическим мировоззрением. По преданию, рассказанному дочерью Достоевского Любовью Фёдоровной, начало их отношениям положило именно письмо Аполлинарии – «простое, наивное и поэтическое признание в любви», отправленное молодой почитательницей знаменитому писателю около 1861 года. Достоевский ответил. Между ними завязался роман – долгий, мучительный для обоих, и в особенности для Фёдора Михайловича.

Достоевский в эти годы был женат на тяжело больной чахоткой Марии Дмитриевне Исаевой; жили они с ней давно тяжело. Аполлинария требовала, чтобы Фёдор Михайлович развёлся «со своей чахоточной» и женился на ней. В 1863 году она уехала в Париж – раньше, чем Фёдор Михайлович, который должен был приехать к ней после, – и за то время, что они были в разлуке, влюбилась в испанского студента Сальвадора. Когда Достоевский, наконец, добрался до Парижа, ему пришлось не только мириться с её влюблённостью в другого, но и утешать её, когда Сальвадор её бросил. Из Парижа они вместе поехали в Италию; путешествие это сопровождалось проигрышем Достоевского в рулетку, нервными ссорами, болезнями обоих, и сценами ревности – и со стороны её, и со стороны его.

Мария Дмитриевна Достоевская (Исаева) скончалась 15 апреля 1864 года в Москве, от чахотки. После её смерти Фёдор Михайлович, наконец освободившийся, сделал Аполлинарии официальное предложение руки и сердца. Аполлинария отказала. Их отношения после этого ещё некоторое время продолжались – раздражительно, разрывами и примирениями – но в 1866 году окончательно прекратились.

Позднее, в 1880 году, сорокалетняя Аполлинария вышла замуж за двадцатичетырёхлетнего философа Василия Васильевича Розанова, который, по его собственному признанию, искал близости с ней в первую очередь потому, что она была «той самой» Сусловой – возлюбленной обожаемого им Достоевского. Этот брак тоже был несчастлив; они расстались в 1887 году, но Аполлинария до конца своих дней отказывалась дать ему официальный развод. Умерла она в Севастополе в том же 1918 году, что и её сестра Надежда.

С самим Фёдором Михайловичем Достоевским Надежда Прокофьевна Суслова в действительности была хорошо знакома – через сестру; они состояли в переписке. Фёдор Михайлович высоко отзывался о Надежде. О ней он писал: «Она твёрдо объявила своё желание участвовать в общем деле и приступила к нему не только бескорыстно, но и самоотверженно… В жажде высшего образования она проявила серьёзность, терпение и представила пример величайшего мужества». В частных же письмах к ней Достоевский, в порывах горечи, отзывался об Аполлинарии резко: «Аполлинария – больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны».

Никаких сведений о том, чтобы между Надеждой Прокофьевной и Фёдором Михайловичем существовали какие-либо отношения, кроме чисто дружеских и переписочных, не сохранилось, и, насколько мне известно, никогда не существовало. Любовная линия между ними, развёрнутая в моём романе, – целиком мой авторский вымысел.

Историческая правда о договоре Достоевского со Стелловским

Эпизод, описанный в моей книге как договор Фёдора Михайловича с издателем Стелловским, – реальное событие, имевшее место летом 1865 года.

В тяжелейших долговых обстоятельствах – после смерти жены Марии Дмитриевны и старшего брата Михаила Михайловича, после краха журнала «Эпоха» и с пасынком Павлом на руках – Фёдор Михайлович подписал с книгопродавцем и издателем Фёдором Тимофеевичем Стелловским контракт, в котором за три тысячи рублей передавал Стелловскому права на издание полного собрания своих сочинений. В контракте была отдельная статья, по которой Достоевский обязывался к 1 ноября 1866 года представить Стелловскому новый, ещё не написанный роман объёмом не менее двенадцати печатных листов. Если новый роман не будет представлен в срок, Стелловский получал право в течение девяти лет издавать «даром и как вздумается, всё», что Достоевский напишет, без какого-либо вознаграждения автору.

Почти весь отведённый ему год Достоевский провёл за работой над другим своим романом – «Преступлением и наказанием». О стелловском обязательстве он почти не вспоминал. Когда до срока оставался месяц с небольшим, и положение стало отчаянным, литератор и друг Достоевского А. П. Милюков посоветовал ему нанять стенографистку. По рекомендации профессора стенографии П. М. Ольхина к Достоевскому 4 октября 1866 года была направлена двадцатилетняя стенографистка Анна Григорьевна Сниткина.

За двадцать шесть дней совместной с Анной Григорьевной работы Достоевский продиктовал ей новый роман – «Игрок» – основанный на истории его собственного увлечения рулеткой и истории его отношений с Аполлинарией Сусловой. 30 октября 1866 года роман был окончен.

При попытке сдать рукопись Стелловскому в назначенный день издателя действительно «не оказалось дома», и слуга, по его указанию, не пустил Достоевского даже подождать. Идею оставить рукопись в полицейской части ближайшего околотка, под официальную расписку с обозначением даты и часа сдачи, по большинству исторических источников приписывают именно Анне Григорьевне Сниткиной. Расписка была получена. Стелловский впоследствии вынужден был признать условия контракта соблюдёнными.

8 ноября 1866 года, сразу после успешной сдачи рукописи, Достоевский сделал Анне Григорьевне предложение. Она ответила согласием. 15 февраля 1867 года они обвенчались. Их брак продлился до смерти писателя в 1881 году, был счастливым, и у них родилось четверо детей, двое из которых пережили родителей.

Таким образом, в действительности – спором со Стелловским связаны не «Преступление и наказание», а «Игрок»; и помогала Достоевскому не Надежда Суслова, а Анна Сниткина, ставшая впоследствии его второй женой.

Историческая судьба Фридриха (Фёдора) Фёдоровича Эрисмана

Фридрих Эрисман (1842–1915), в России Фёдор Фёдорович, – швейцарский и русский врач, один из основоположников научной гигиены в России. В Цюрихе он действительно был знаком с Надеждой Сусловой, и в 1868 году они с нею обвенчались. Эрисман приехал в Россию, успешно практиковал в Петербурге как офтальмолог; затем заинтересовался вопросами общественной гигиены, школьной санитарии, состояния условий труда на фабриках. Им были проведены первые в России систематические обследования санитарного состояния петербургских и московских школ; именно его именем называется так называемая «эрисмановская парта» – особая конструкция школьной парты, предохраняющая зрение и осанку учеников.

Брак Эрисмана и Сусловой к 1878 году распался, а в 1883 году они официально оформили развод в Швейцарии. После развода Эрисман вступил во второй брак – с Софьей Яковлевной Гассе, тоже врачом. Этот второй брак был, по всем свидетельствам, очень счастливым: у супругов родились дети.

В 1896 году Эрисман был вынужден покинуть Россию из-за политических причин; он вернулся в Швейцарию, где продолжал научную работу до конца своих дней. Скончался он в Цюрихе в 1915 году.