Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 8

Я стояла у высокого окна коридора, ещё не остыв от торжества экзамена, и сердце моё билось так, будто только что выдержало не устный опрос, а настоящую осаду. Снег за стеклом искрился под робким зимним солнцем, а в груди у меня, напротив, бушевала целая буря чувств, противоречивых и острых, как лезвия скальпеля. Мне и хотелось, чтобы Фридрих подошёл, и не хотелось – до дрожи в пальцах, сжимавших письмо Полины. Я чувствовала между нами ту невидимую нить, которую не могла ни разорвать, ни полностью отрицать: где-то в глубине души, в самых потаённых её уголках, ещё теплились воспоминания и привязанность моей предшественницы, Надежды Прокофьевны Сусловой, той, чьё тело теперь стало моим. Она любила его – искренне, по-юношески пылко, – и эта любовь, словно эхо далёкого колокола, отдавалась во мне тихим, но настойчивым звоном. Однако я, женщина из другого века, знавшая наперёд, как сложится их общая судьба, понимала: он не принесёт ей счастья. Не в этом браке, не в этой жизни, где страсть быстро обернётся горечью, а долг врача – вечной тенью. Я должна была уберечь дарованную мне вторую жизнь, не позволить ей раствориться в чужих иллюзиях. И всё же оттолкнуть его совсем, вот так, сразу, я уже не могла.

Фридрих приблизился медленно, неслышно ступая по навощённому паркету, и остановился в двух шагах, глядя на меня с той самой теплотой, от которой у меня перехватывало дыхание. Лицо его, красивое и благородное, даже в усталости сохраняло ту внутреннюю строгость, что всегда отличала его от прочих. Глаза – ясные, серо-голубые – светились неподдельной радостью за меня.

– Правильно ли я понимаю, Надежда, – произнёс он тихо, но твёрдо, с лёгким швейцарским акцентом, который всегда придавал его речи особую музыкальность, – что всё прошло успешно? Вы... ты... получила диплом?

Я подняла на него взгляд, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и ответила, чувствуя, как каждое слово ложится на сердце тяжёлым, но необходимым грузом:

– Да, Фридрих, всё прошло успешно. Я вскоре покину Цюрих, как только получу все документы. Сразу же отправлюсь на родину. Мой долг меня зовёт.

Он кивнул, не отводя глаз, и в этом кивке было столько понимания, столько тихой грусти, что у меня внутри всё сжалось. Он всегда понимал меня лучше, чем я сама порой понимала себя в этом новом теле.

– Я рад за тебя, – сказал он просто, и голос его прозвучал искренне, без тени упрёка. – Желаю тебе удачи во всём, что ты задумала. Россия... она ждёт таких, как ты.

Я поблагодарила его, склонив голову в лёгком поклоне, и он, помедлив мгновение, добавил, чуть понизив голос, будто доверяя мне тайну:

– Я надеюсь, наши пути вскоре снова пересекутся. Ведь я тоже собираюсь в Россию. Я надеюсь, ты не откажешь мне во встрече, Надежда.

Сердце моё ёкнуло. Я посмотрела ему прямо в глаза – долго, не отрываясь, чувствуя, как между нами повисла та невидимая, но ощутимая пауза, полная невысказанного.

– Фридрих, – ответила я наконец, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трепетало, – я не смогу тебе отказать во встрече. Но, возможно, лучше её не искать.

Мы стояли так, глядя друг на друга, и время, казалось, замедлило свой бег. В его взгляде было столько тепла, столько надежды и боли одновременно, что я едва сдерживалась, чтобы не протянуть руку и не коснуться его щеки. Но я знала: нельзя. Нельзя позволить этому огню разгореться снова.

– В любом случае, – произнёс он наконец, голос его стал чуть ниже, но всё таким же твёрдым, – я желаю тебе только самого доброго. Всего самого светлого, что только может быть в этой жизни.

Мы слегка поклонились друг другу – по-европейски сдержанно, но с той внутренней теплотой, что не нуждалась в словах. Я повернулась и пошла прочь по коридору, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый и ласковый одновременно. А он, проводив меня глазами, перехватил вдруг взгляд Софьи, стоявшей чуть поодаль. Та, бедняжка, умучённо улыбнулась, кивнула ему едва заметно и тотчас отвернулась, будто стесняясь собственной радости или, напротив, вины. Щёки её вспыхнули лёгким румянцем, а пальцы нервно перебирали край шали.

Я постаралась выкинуть эти мгновения из головы – решительно, как ненужные бумаги в огонь. У меня теперь была реальная цель, чёткая и ясная, как утренний свет над Лимматом. Я знала, куда и зачем двигаюсь: в Петербург, к сестре, к борьбе за право быть врачом, к той жизни, где я смогу спасти не одного-двух, а сотни женщин, изменить ход вещей, который история уже однажды написала иначе. Эти моменты – лишь тени прошлого, которое мне не суждено повторить.

Тем же днём, едва вернувшись в свою комнату, я отправилась на телеграф и, дрожащей рукой заполнив бланк, послала весточку Полине: «Скоро прибуду в Петербург. Жди. Всё благополучно». Сердце моё билось чаще от предвкушения. А вечером, когда за окном снова закружил лёгкий снег, я уже принялась укладывать вещи: складывала платья, книги, конспекты, бережно заворачивая в бумагу склянки с лекарствами, которые могла пригодиться в пути. Комната, ещё недавно казавшаяся мне пристанищем на время болезни, теперь выглядела опустевшей, готовой к новому этапу.

Пока я ходила от сундука к столу, дверь тихонько скрипнула, и вошла Софья. Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, с той самой неловкостью, что я уже научилась читать в её глазах.

– Неужто ты так торопишься, Надин? – спросила она мягко, почти умоляюще. – Может, стоило ещё немного обождать? Хотя бы до весны...

Я остановилась, посмотрела на неё внимательно и решилась. Сердце подсказывало: пора поговорить откровенно, без недомолвок, которые только множат боль.

– Софьюшка, – сказала я, подходя ближе и беря её за руки, – я же вижу, тебя что-то мучает. Но ты всё никак не решаешься сказать мне прямо. Говори же, милая. Я слушаю.

Она потупила глаза, густо покраснела и принялась мять в пальцах кружевной платочек, будто тот мог подсказать нужные слова. Губы её дрожали, а голос, когда она наконец решилась, прозвучал едва слышно:

– Мне... мне очень нравится Фридрих, понимаешь? – выдохнула она, поднимая на меня виноватый взгляд. – Раз уж между вами всё кончено, Надежда...

Я улыбнулась – искренне, от всего сердца, чувствуя, как внутри меня разливается странное облегчение. Не ревность, не обида – только радость за неё, за них обоих.

– Конечно, Софьюшка, – ответила я твёрдо, сжимая её пальцы. – Я искренне желаю тебе, чтобы у вас с Фридрихом всё получилось. Я никак ничем не буду препятствовать меж вами. Пусть так и будет. От всего сердца.

Она вскинула голову, глаза её расширились от удивления.

– Ты совсем не сердишься? Совсем никак?

– Нет, нет, что ты, – засмеялась я тихо, качая головой. – Я нисколько не сержусь. Я даже рада. По-настоящему рада.

Софья замерла, не веря своим ушам, и вдруг спросила, всё ещё краснея:

– Правда? Неужели... Но почему так резко? Почему? Может быть, у тебя появился кто-то другой?

– Нет, что ты, – ответила я, глядя ей прямо в глаза. – Я, признаться, вообще не хочу, не стану думать ни о каких романах, ни о каком замужестве. Мне надо сосредоточиться совсем на другом. На деле, которое ждёт меня в России.

Она смотрела на меня, словно я говорила на чужом языке, и в голосе её прозвучало неподдельное изумление:

– Так что же ты говоришь? Да как же так можно?

– Нет, правда, Софья, – повторила я мягко, но непреклонно. – Я совсем никого из мужчин сейчас не желаю к себе подпускать. Это моё решение. И я ему верна.

В этот миг в дверях неожиданно появился Александр Ефимович Голубев. Он стоял за спиной Софьи, лицом ко мне, и по его растерянному виду я сразу поняла: он слышал последние мои слова. Щёки его слегка порозовели, а взгляд потупился, но он не отступил, лишь кашлянул деликатно, давая знать о своём присутствии.

– Ох, прошу прощения, сударыни, – проговорил он, слегка кланяясь. – Я хотел зайти к вам, Надежда Прокофьевна, а увидел, что дверь открыта...

Софьюшка всплеснула руками, покраснев ещё гуще:

– Ой, простите, это ведь я забыла прикрыть дверь!

– Ничего, ничего, Александр Ефимович, – улыбнулась я, жестом приглашая его войти. – Вы проходите, проходите. Я всегда рада вас видеть.

Он шагнул в комнату, держа в руках небольшую корзинку с фруктами – видимо, принёс в дорогу, – и, остановившись у порога, произнёс с той теплотой, что всегда отличала его:

– Я всего лишь хотел пожелать вам счастливого пути. Вы ведь скоро уже уезжаете, покидаете нас...

– Да, конечно, – кивнула я, чувствуя лёгкую грусть при этих словах. – Благодарю вас от всей души.

Софьюшка, всё ещё смущённая, добавила, улыбаясь сквозь лёгкие слёзы:

– Надежда, ты ведь будешь писать нам часто-часто, правда?

– Конечно, – ответила я, обнимая её взглядом. – Я обязательно буду вам писать. И всё-всё вам буду рассказывать. О Петербурге, о работе, о каждом дне.

Они переглянулись – Голубев и Софья, – и он, слегка поклонившись, сказал:

– Ну что ж, не будем мешать Надежде Прокофьевне. Оставим вас, чтоб вы смогли собраться.

Они вышли, тихо закрыв за собой дверь, а я осталась одна посреди комнаты, окружённая разложенными вещами. Снег за окном падал всё гуще, укутывая Цюрих белым покрывалом, а в груди моей горел ровный, неугасимый огонь. Я продолжила укладывать вещи, чувствуя, как каждый свёрток, каждая книга приближает меня к новой главе – к той, где я, Надежда Прокофьевна Суслова, стану наконец собой. Не тенью прошлого, а творцом будущего.

–

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в литмоба

"Доктор-попаданка. Второй сезон"!

Все книги нашего замечательного литмоба здесь

https:// /shrt/GsPc

Глава 9

Поезд уже стоял у платформы, тяжело дыша паром и угольной гарью, точно живое существо, готовое сорваться с места и унести меня прочь от цюрихской зимы, от всего, что здесь оставалось. Я сидела у окна в тесном купе второго класса, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как последние снежинки кружат в воздухе. Гудок раздался – протяжный, низкий, и колёса едва заметно вздрогнули, сходя с тормозов.

На перроне, прямо напротив моего окна, стояли они: Софьюшка, закутанная в тёплую шаль, с покрасневшими от холода и слёз щёками, и рядом Александр Ефимович Голубев, прямой, как всегда, в своём тёмном пальто, с непокрытой головой, несмотря на мороз. Он держал её под руку – бережно, по-братски, – и оба они смотрели на меня так, будто пытались запечатлеть каждую черту моего лица. Эрисмана не было. Я знала, что не придёт, и в глубине души почувствовала тихое облегчение: так лучше, для всех. Пусть не будет лишних слов, лишних взглядов, которые могли бы снова разбудить то, что я уже решила похоронить.

– Надин! – крикнула Софья, приподнимаясь на цыпочки и махая рукой так отчаянно, будто боялась, что я не услышу. – Пиши! Обещай! Пиши каждый день!

Я опустила стекло, впустив в купе морозный воздух и запах железа, и крикнула в ответ:

– Обещаю, Софьюшка! И ты тоже! Береги себя! Александр Ефимович, спасибо вам за всё! Никогда не забуду!

Голубев лишь сдержанно кивнул. Поезд тронулся – сначала медленно, с лёгким толчком, потом всё увереннее, и колёса застучали по рельсам, набирая ход. Я продолжала махать, пока перрон не начал уплывать назад, пока лица их не стали маленькими светлыми пятнами в серой пелене снега и пара.

Я смотрела, как проносится мимо платформа, и вдруг – на долю секунды, на одно биение сердца – увидела его. Фридрих стоял чуть в стороне, у самого края, где перрон переходил в насыпь. Наши взгляды встретились – всего на мгновение. Он не махал, не кричал. Просто стоял и смотрел. А потом поезд рванул сильнее, и фигура его исчезла, растворившись в белой дымке. Сердце моё сжалось на миг, но я не позволила боли разрастись. Так лучше, повторила я про себя. Так будет лучше для нас обоих.

Закрыла окно и только тогда позволила себе глубоко вздохнуть. Поезд набирал скорость, и Цюрих, с его башнями, рекой и снежными крышами, начал таять за стеклом, словно сон, от которого просыпаешься с лёгкой грустью, но и вместе с тем с облегчением. Я знала: здесь, в этом городе, я поставила точку на своей личной жизни. Ни обещаний, ни надежд, ни будущих «а вдруг». Только дорога вперёд – в Петербург, к сестре, к делу, которое теперь стало моей единственной страстью.

Поезд мчался, и за окном мелькали заснеженные поля, тёмные леса, редкие огоньки деревень. Вагон слегка покачивался, убаюкивая, но сон не шёл. Я думала о Полине – о своей старшей сестре Аполлинарии, которую не видела уже несколько лет. Она писала мне редко, но каждое письмо дышало той же неукротимой энергией, что и всегда: салон, споры, люди, идеи.

«Я познакомлю тебя с одним необычайным человеком, – вспомнила я строки из последнего письма, – настоящим гением».

Кто же он, этот гений? Писатель? Мыслитель? Поэт?

В окружении Полины всегда кипела жизнь – радикальная, страстная, полная надежд на перемены. Мне не терпелось оказаться там, в Петербурге, в этом вихре, где я наконец смогу не просто учиться, а действовать. Начать практику, бороться за право женщин лечить, применять то, что знала из своей прежней жизни, – знания, которые здесь, в этом веке, могли спасти тысячи.

Я закрыла глаза, и воспоминания, которые я так старательно отгоняла всё это время, нахлынули сами собой, точно волна, прорвавшая плотину. В той, прошлой жизни, где я была просто Надей – акушером-хирургом с сорокалетним стажем, – тоже когда-то был мужчина. Мы встретились случайно, в одну из тех ночей, когда судьба любит устраивать свои жестокие шутки.

Я возвращалась с ночной смены, усталая, но довольная: тяжёлые роды закончились благополучно, мать и ребёнок были живы. На пустынной дороге, освещённой только фарами моей старенькой машины, я увидела аварию – мотоцикл врезался в грузовик, водитель мотоцикла лежал без сознания в луже крови. Я остановилась, не раздумывая. Сердце его едва билось, переломы, внутреннее кровотечение – всё было против него. Но я сделала невозможное: остановила кровь, стабилизировала, дождалась «скорой». Он выжил. И посмотрел на меня так, будто я была единственным светом в его мире.

Мы поженились через полгода. Он был моложе, художник, полный мечтаний и благодарности.

«Ты спасла мне жизнь, – говорил он, обнимая меня по ночам, – я буду тебе предан до конца дней».

Я верила. Верила каждой клеточкой души. Мы жили скромно, но счастливо: я оперировала, он писал картины, мы строили планы на будущее. Я думала – вот оно, то самое, ради чего стоит жить. А потом...

Потом как-то вечером вернулась домой раньше обычного и застала его с другой. Не случайная измена, нет. Долгая связь, которую он скрывал месяцами.

«Ты слишком много работаешь, – бросил он мне в лицо, собирая вещи. – Тебе важнее твои пациенты, чем я. Я не могу так».

Он ушёл, оставив меня одну с разбитым сердцем и пустой квартирой. Я плакала ночами, не находя сил даже встать на дежурство. Думала, что умру от этой боли. Но встала. Вернулась к работе. И зареклась: никогда больше. Никогда не позволю себе поверить, что личное счастье может быть важнее дела. С тех пор я жила только работой – спасала чужие жизни, чтобы не думать о своей разбитой.

Именно поэтому здесь, в теле Надежды Сусловой, я и оттолкнула Фридриха. Знала, чем кончится. Знала, как больно бывает, когда любовь оборачивается предательством. А здесь, в этой эпохе, у меня было нечто большее: возможность изменить не только свою судьбу, но и судьбы сотен женщин, которые умрут, если я не смогу это предотвратить. Антисептика, которую здесь ещё не знали, новые приёмы родовспоможения, знания о инфекциях – всё это ждало применения. Личная жизнь? Пусть останется в прошлом. Дважды я не наступлю на те же грабли.

Поезд мчался сквозь ночь и день, сквозь границы и города, и вместе со стуком колёс во мне крепла уверенность: я еду туда, где моё место. В Петербург. К сестре. К борьбе. К жизни, где я наконец стану той, кем всегда должна была быть.

Наконец, на третий день пути, когда за окном уже мелькали знакомые русские пейзажи – заснеженные берёзы, дымки деревень, – поезд замедлил ход и остановился у перрона Николаевского вокзала. Петербург встретил меня холодным ветром и гулом голосов.

Я вышла из вагона, держа в руках небольшой чемодан, и сразу увидела Полину. Она стояла у края платформы, в тёмном пальто с меховым воротником, с той же упрямой улыбкой, что и всегда, и глаза её сияли нетерпением.

– Наденька! – крикнула она, бросаясь ко мне и обнимая так крепко, будто боялась, что я снова исчезну. – Наконец-то! Как же я ждала тебя, сестрица моя дорогая!

Я обняла её в ответ, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Здесь, в этом объятии, начиналась новая глава. Моя собственная. И я была готова к ней всем сердцем.

–

Дорогие читатели!

Позвольте пригласить вас в новинку нашего литмоба:

Адель Хайд

"Авантюры целительницы Саломеи"

https:// /shrt/Kno2

Глава 10

Извозчик, нанятый на вокзале, вёз нас по знакомым и в то же время чужим теперь проспектам, и я вглядывалась в серые фасады домов, в дымящие трубы, в спешащих по тротуарам людей, чьи лица были скрыты под меховыми воротниками. Сердце моё билось неровно – от усталости долгого пути и от того смутного предчувствия, что здесь, в этом городе начнётся настоящая битва за мою жизнь.

Квартира Аполлинарии находилась в одном из тех доходных домов на Литейном проспекте, что славились среди интеллигенции своей близостью к университетским кругам и литературным гостиным. Дом был солидный, каменный, с высокими окнами и широкой парадной лестницей, по которой уже поднимались и спускались студенты, литераторы и дамы в простых, но опрятных платьях – нигилистки, как их называли в свете, с коротко стриженными волосами и решительными взглядами. Полина снимала здесь просторные комнаты на втором этаже: не роскошные, но вполне приличные для дочери человека, вышедшего из крепостных и сумевшего дать детям образование, о каком иные дворяне могли лишь мечтать.

Моя сестра также не отставала от современной моды и во всём стремилась показать своё особенное положение. Она была старше всего на три года, но казалась воплощением той новой женщины, о которой шептались в салонах: высокая, с тонким упрямым лицом, тёмными глазами, горящими внутренним огнём, и волосами, подстриженными по моде эмансипе – коротко, почти по-мужски.

Мы вошли в квартиру, сняли верхнюю одежду. Полина провела меня через небольшую прихожую в гостиную – светлую, хоть и не слишком просторную комнату с окнами на проспект. Стены были оклеены обоями в скромный цветочный узор, на них висели несколько гравюр с видами Цюриха и Москвы да портрет отца в молодости – сурового, с проницательным взглядом человека, прошедшего путь от крепостного писца до управляющего огромными имениями графа Шереметева. В углу стоял рояль, покрытый зелёным сукном, на столе – кипа журналов «Время» и «Эпоха», стопки книг и недопитая чашка чаю. Воздух был наполнен духом дерзости, граничащей с экстравагантностью, по меркам текущего столетия, – смесью табачного дыма, чернил и женских духов, – каким пропитываются жилища, где собираются умы, жаждущие перемен.

– Вот, смотри, Надин, – говорила Полина, ведя меня за руку, – здесь столовая наша. Мы тут часто чаёвничаем после лекций или чтений. А это – моя спальня, скромная, как и подобает женщине, не желающей тратить жизнь на пустые украшения. А вот твоя комната, сестрица. Я приготовила её нарочно для тебя: кровать удобная, стол у окна, чтобы свет падал на бумаги, и шкаф для платьев и книг. Не дворец, конечно, но для нас, Сусловых, и это – уже победа над судьбой.

Комната и впрямь была милой: светлая, с белыми занавесками на окне, простым деревянным столом и стулом, на котором лежала свежая стопка полотенец. Я поставила саквояж и огляделась.

– Всё прекрасно, Полина, – сказала я искренне. – Спасибо тебе. Я рада быть здесь, с тобою.

Мы уселись в гостиной у самовара, и Полина налила мне чаю в тонкую чашку, пододвинув варенье и сухари. Глаза её блестели любопытством и заботой.

– Ну, рассказывай же скорее, Наденька! – потребовала она, откинувшись на спинку стула. – Мы так давно не виделись! Как прошло путешествие? Что с Фридрихом? Он, верно, приедет в скорости за тобою следом?

Я отпила чаю, чувствуя, как тепло разливается по телу, и посмотрела сестре прямо в глаза. Лгать не хотелось.

– Полина, – начала я тихо, – с Фридрихом всё кончено. Я порвала помолвку ещё в Цюрихе, перед самым отъездом. Не потому, что он плох или недостоин – нет, он честный, умный, заботливый человек. Но я чувствую сердцем: этот брак помешает мне в главном. В моей работе, в борьбе за право быть врачом. Я не хочу тратить силы на домашний очаг и ожидание мужа, когда могу спасать жизни людей. Отец наш столько выстрадал, чтобы вырвать нас из крепостной доли – сумел дать нам образование, пансионы, лекции в университете... Он верил в нас, в наше будущее. Я не имею права предать это доверие, растворившись в замужестве.

Аполлинария слушала внимательно, не перебивая, лишь брови её слегка сдвинулись. Когда я умолкла, она помолчала немного, глядя в окно, где снег всё так же кружил над Литейным.

– Молодец ты, Надя, – произнесла она наконец, и в голосе её прозвучало искреннее одобрение, смешанное с гордостью. – Права ты. Наш батюшка, Прокофий Григорьевич, не зря поднимался из грязи и нищеты: он хотел, чтобы дочери его были свободны, самостоятельны, не зависели от мужской воли, как зависели наши матери и бабки. Он выкупил семью, открыл нам путь к знаниям – и мы должны этим путём идти, не сворачивая. Я сама всегда говорила: женщина не раба и не украшение. Мы имеем право на ум, на дело, на голос в обществе. Мы и есть будущее. Если Эрисман по-настоящему тебя любит, он не отступит так легко и сумеет доказать, что достоин права быть с тобой. А если нет... что ж, тем лучше. С мужчинами надо быть строже, сестрица. Иначе они поглотят нас целиком.

Я кивнула, чувствуя облегчение от её поддержки. Слова Полины были как бальзам на душу – прямые, без сантиментов, полные той же решимости, что кипела и во мне.

– Нет, Полина, – ответила я, ставя чашку на блюдце. – Я не хочу больше слышать о нём. Эта глава для меня завершена. Теперь я думаю лишь о деле: мне нужно подтвердить диплом здесь, в Петербурге, сдать экзамены перед медицинской комиссией, получить право практиковать. Без этого всё моё обучение в Цюрихе – пустой звук.

Сестра улыбнулась – той самой улыбкой, что делала её лицо неописуемо прекрасным в своей дерзости.

– Вот и славно. Я тебе помогу, Наденька. У меня есть знакомства в этих кругах – и среди профессоров, и среди тех, кто решает такие вопросы. Как раз сегодня вечером я приглашена на литературный вечер в одной гостиной – там собираются люди прогрессивные: литераторы, студенты, дамы, ратующие за женское образование. Там будет и тот самый гений, о котором я тебе писала... Ни за что не догадаешься, кто это... В общем, ты пойдёшь со мной. Там я познакомлю тебя с нужными людьми – они помогут с комиссией, с рекомендациями. А сейчас отдыхай, располагайся. Не буду тебе мешать. Вечером – большое событие, сестрица. Надень что-нибудь строгое, но приличное. Мы должны показать себя во всей красе.

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего моба!

ЮЭл

"Доктор-попаданка. Без права лечить"

https:// /shrt/ZVV9