Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 11

Признаться, никуда этим вечером ехать мне не хотелось. После долгой дороги хотя бы этот вечер провела лучше дома, но в то же время интрига, которую держала моя сестрица, будоражила воображение. Да, не скрою, я была заинтригована. То, как блестели глаза у Полины, когда она говорила об этом необычайном знакомстве, зажигало что-то и во мне, как будто частица её вдохновения перетекала в меня. И потому я так же неосознанно жаждала этой встречи, хоть и понятия не имела, с кем же мне предстоит увидеться.

Остаток вечера я провела в домашних хлопотах: разобрала вещи, аккуратно развесила одежду в шкафу. Для выхода в свет выбрала скромное, но изящное тёмно-синее шерстяное платье с высоким воротом и тонким кружевным воротничком – такое, чтобы не выделяться среди петербургской интеллигенции и в то же время не выглядеть провинциалкой. Полина, порхая вокруг, то и дело подсовывала мне свои ленты и броши, шепча с лукавой улыбкой: «Наденька, ты должна быть неотразима!» Я только улыбалась в ответ, чувствуя, как усталость долгого пути медленно отступает перед предвкушением.

Когда же мы с Полиной уселись в извозчичьи сани, вечер уже окончательно вступил в свои права. Петербург мерцал огнями, фонари отбрасывали мягкий золотистый свет на мокрый камень мостовой, а холодный воздух, напоённый влажностью и дымом, бодрил и невольно приводил мысли в порядок. Я смотрела на проплывающие мимо освещённые окна доходных домов, на газовые фонари, и сердце моё тихо сжималось от странного, почти мистического ощущения, описать которое не берусь.

– Ты сегодня необычайно молчалива, Надин, – заметила Полина, кутаясь в меховую накидку.

– Верно, – отвечала я, – ибо не знаю, к чему себя готовить.

Она загадочно улыбнулась и отвернулась к улице, оставив меня наедине с собственными догадками.

Мы ехали довольно долго, пока, наконец, экипаж не остановился у большого дома, освещённого множеством окон. Фасад его был строг и благороден: высокий, с лепными украшениями, с широким крыльцом, на котором уже толпились прибывающие гости. По всему было видно – здесь собирается общество не простое, избранное.

– Мы прибыли, – произнесла Полина, и в голосе её прозвучало едва скрываемое волнение.

Хозяином дома, как вскоре выяснилось, был некий статский советник и меценат, господин Лаврецкий – человек, известный своей любовью к литературе и покровительством молодым умам. Его гостиная представляла собой просторное, богато убранное помещение: стены, затянутые тёмно-зелёным штофом, высокие зеркала в золочёных рамах, мягкий свет ламп, отражающийся в полированном паркете. В углу стоял рояль, вокруг которого уже собрались несколько дам.

Разговоры текли живо и разнообразно: обсуждали последние журнальные публикации, европейские новости, даже медицинские новшества, о которых я невольно прислушивалась с особым вниманием.

– Позвольте представить, – вдруг раздался голос Полины, и я почувствовала, как меня мягко, но уверенно подталкивают вперёд, – моя сестра, Надежда Прокофьевна. Она только что возвратилась из-за границы… и, представьте себе, имеет диплом врача.

Эти слова произвели эффект, который трудно было не заметить. Несколько господ разом обернулись, дамы переглянулись.

– Врач? – с живым интересом переспросил один из присутствующих. – Сударыня… это поистине необыкновенно.

– Признаюсь, редкость, – добавил другой, но в его голосе не было насмешки, лишь искреннее удивление.

Я отвечала сдержанно, стараясь не выдать смущения, однако внутри ощущала странное сочетание неловкости и гордости.

– Как же это возможно, сударыня? – воскликнул один молодой человек в очках, явно студент-медик. – Женщина-врач! Это же настоящее знамение времени!

Разговор, однако, вскоре переменился: по залу пробежал тихий шёпот, будто невидимая волна.

– Сейчас начнётся…

– Он уже здесь…

– Готовятся к чтению…

Все засуетились, стали рассаживаться на стульях и диванах. Мы с Полиной заняли места в третьем ряду, у самого края. Сестра моя вдруг притихла, и я почувствовала, как её пальцы крепко, почти до боли, сжали мою руку. Взгляд Полины был прикован к небольшому возвышению в конце залы, где уже стоял простой столик с лампой и стопкой бумаг. Она даже не смотрела на меня – вся её душа, казалось, уже была там, впереди, в ожидании того, кто вот-вот должен был появиться.

– Поля, – прошептала я, – кто же это? Кого все ждут?

Она словно не услышала и не повернула ко мне лицо, сияющее каким-то особым, благоговейным светом.

В эту самую минуту в зале стало совершенно тихо. А на возвышении появился мужчина.

Я подняла глаза – и сердце моё невольно дрогнуло.

Это было лицо, которое я, казалось, знала. И вместе с тем – не знала вовсе. Я не могла отвести взгляда.

Где я его видела?.. Когда?.. Почему это ощущение узнавания столь острое?..

Я напрягала память, перебирая образы, но всё ускользало, оставляя лишь тревожное чувство, будто разгадка совсем близка – и всё же недостижима.

Рядом Полина по-прежнему держала мою руку, но теперь я ясно чувствовала: она здесь не со мной. Всё её существо было устремлено к нему.

– Поля... – снова позвала я негромко.

– Ах, да, Наденька… – наконец отозвалась сестра. – Это же Достоевский.

Сердце моё остановилось на миг, а потом заколотилось с удвоенной скоростью.

– Достоевский? – вырвалось у меня шёпотом, полным изумления. – Фёдор Михайлович Достоевский? Тот самый?

– Ну конечно! – засмеялась она тихо. – Ты читала его новый роман? «Записки из Мёртвого дома» – это же настоящее откровение! Он принёс ему такую славу… О, Надя, ты увидишь, какой он!

Я не ответила. Я просто повернулась обратно к возвышению, почти прекратив дышать.

Да...Да! Ну, конечно! Я уже видела это лицо!

На портрете, что висел когда-то в школьных классах, в учебниках, на страницах, которые я перечитывала с замиранием сердца. Но здесь, сейчас, оно было совсем иным – живым, одухотворённым, полным той внутренней силы, что не передать никакому художнику. Взрослый мужчина, повидавший жизнь, но вовсе не тот измученный старец лет; черты строгие, но благородные, с высоким лбом мыслителя и глазами…

О, эти глаза! Добрые, светлые, почти прозрачные – и в то же время в них таилась такая глубина страдания, такая боль пережитого, что сердце сжималось от одного их взгляда. Он казался мне одновременно и совершенно новым, и бесконечно знакомым, будто я знала его всю жизнь – и вместе с тем встретила впервые.

Я сидела, не веря собственным глазам. Да. Это был он. Тот самый Достоевский, чьи произведения казались мне когда-то мистическими, непостижимыми и в то же время до боли родными. Тот, кого я обожала в своей прежней жизни, перечитывая страницы за страницами в тишине ночных дежурств. И вот он стоял здесь, передо мной, излучая какую-то огромную, почти осязаемую силу – ауру гения, страдальца и провидца.

От этого осознания меня охватило странное, почти болезненное чувство: восторг, смешанный с потрясением.

Достоевский был здесь. Передо мной. Живой и настоящий. Он поднял глаза, и на секунду наши взоры встретились. Отчего сердце в груди пропустило удар.

–

Дорогие читатели!

Позвольте пригласить вас в новинку нашего литмоба:

Ника Цезарь

"Вересса. Доктор-попаданка на краю мира"

https:// /shrt/gjhe

Глава 12

Слушатели, ещё мгновение назад перешёптывавшиеся, словно внезапно лишились голоса – разом, покорно и почти благоговейно стихли они под этим взглядом, в котором мне самой хотелось раствориться без остатка. Не знаю, что испытывали прочие, но во мне в тот миг соединилось нечто странное, едва ли невыразимое словами: и изумление, и трепет, и то редкое, почти детское ощущение прикосновения к чуду, которое вдруг оказалось не где-то там, в книгах или воспоминаниях, а здесь – передо мною, живое, дышащее, смотрящее.

Я ведь уже пережила невозможное – перенеслась сквозь время, оказалась в чужой эпохе, в иной жизни, – и, казалось бы, именно это должно было потрясти меня до основания. Но нет… странным образом куда легче оказалось принять собственное перемещение, нежелиего существование рядом.

Видеть его... Слышать его... Сознавать, что он – не строка, не имя на обложке, не портрет в учебнике, но человек, стоящий в нескольких шагах от меня.

И тут он заговорил. Голос его был много мягче, чем я ожидала, – спокойный, сдержанный, и вместе с тем в нём звучала какая-то едва уловимая усталость, придававшая словам особую теплоту.

– Как я рад видеть вас всех здесь, – произнёс, медленно обводя присутствующих взглядом. – Благодарю вас, господа и сударыни, что удостоили меня своим вниманием. Сегодня я позволю себе прочесть вам некоторые отрывки из нового моего сочинения.

При этих словах по залу прошёл едва заметный шорох – не шум, нет, но то живое движение ожидания, которое возникает там, где люди предчувствуют нечто значительное.

Он раскрыл рукопись и начал читать. Слова его не звучали – они текли. Разливались по залу, подобно тихой, но неотвратимой реке, проникая в самую глубину души, минуя разум, не спрашивая позволения. Иногда голос его становился тише, почти гас, заставляя всех невольно склоняться вперёд, ловя каждое слово; иногда – напротив, в нём вспыхивала напряжённая сила, от которой по спине пробегал холод.

Мне казалось, что я не столько слушаю, сколько переживаю каждую произнесённую им мысль.

«…человек есть тайна. Её надо разгадать…» – прозвучало вдруг, и эти слова, столь простые, казалось бы, проникли в самую глубину моего разума.

Я обвела взглядом зал. Лица были обращены к нему, и в этих лицах я увидела то редкое, благоговейное внимание, какое бывает лишь тогда, когда перед тобой стоит не просто человек, а нечто большее. И особенно поразила меня Поля. Думаю, не ошибусь, если скажу, что в её глазах в тот миг светилось нечто, чего прежде я за ней не замечала. Это было не просто восхищение. Это было чувство глубже, тише и, вместе с тем, гораздо более всепоглощающее.

Любовь. И уважение. И та странная, необъяснимая тяга, с которой человек тянется к тому, кого считает своей судьбой. Я смотрела на неё – и вдруг с неожиданной ясностью поняла, что здесь происходит нечто, о чём мне ещё только предстоит узнать.

Чтение длилось недолго – по крайней мере, так показалось мне. Время в эти минуты словно утратило свою привычную меру. Наконец он умолк. На мгновение в зале повисла тишина – глубокая, насыщенная, словно никто не решался первым разрушить то состояние, в которое всех привели его слова. А затем раздались аплодисменты.

Он чуть склонил голову.

– Благодарю вас, – произнёс он тихо. – Мне особенно приятно видеть сегодня новые лица…

Говоря это, он поднял взгляд. И посмотрел прямо на меня. Сердце моё, и без того взволнованное, вдруг забилось с такой силой, что, казалось, его услышат все вокруг.

– Ну как тебе? – горячо зашептала Поля, едва только шум в зале стал стихать. – Понравилось? Скажи же, Надя!

Я с трудом оторвала взгляд от него.

– Это… – начала я и вдруг замолчала, не находя слов. – Да, недурно... Мне понравилось…

– Я же говорила! – с живостью воскликнула сестра. – Мы сейчас же подойдём к нему. Я непременно представлю тебя.

– Нет… – поспешно возразила я, сама не понимая, отчего во мне вдруг поднялось это странное сопротивление. – Право, не стоит, Поля… это лишнее…

– Лишнее? Как это – лишнее? Я ведь обещалась тебе. И я хочу, чтобы ты познакомилась с ним. Это… очень особенный для меня человек. Поверь.

Я хотела возразить. Сказать что-нибудь ещё, уклониться, найти причину, повод, любое оправдание – но в глубине души понимала, что дело вовсе не в приличиях и не в неловкости.

Я боялась. Чего именно – не знала. Быть может, того, что это мгновение окажется слишком значительным. Слишком настоящим. Но сделать я уже ничего не успела.

Он сам подошёл к нам.

– Апполинария Прокофьевна, – произнёс он, слегка склонив голову, и в голосе его прозвучала та самая мягкая учтивость, которая отличает человека не только образованного, но и глубоко внимательного к другим. – Не окажете ли вы мне любезность представить вашу спутницу?

Поля вспыхнула от радости.

– Разумеется, Фёдор Михайлович, – поспешно ответила она. – Я как раз собиралась это сделать. Позвольте… это моя младшая сестра – Надежда Прокофьевна Суслова. Будущий врач, между прочим.

Я протянула руку. И в ту же секунду, когда его пальцы коснулись моих, что-то во мне – оборвалось. Или, быть может, напротив – впервые обрело завершённость. Я подняла глаза. И встретилась с его взглядом. И в этом взгляде было столько – понимания, внимания, какой-то тихой, глубокой сосредоточенности, – что я вдруг ясно, с пугающей ясностью осознала: я пропала. Совершенно. И бесповоротно.

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Властелина Богатова

"Случай особой тяжести. Доктор для женоненавистника"

https:// /shrt/KJye

Глава 13

Я постаралась придать лицу своему обычную невозмутимость, однако внутреннее смятение, подобно лёгкому жару после болезни, не желало утихать.

Достоевский же, между тем, стоял передо мною, чуть наклонив голову, и в глазах его, ясных, живых, горело то особенное выражение, которое, как мне уже начинало казаться, было свойственно ему одному – смесь проницательности, страсти и какой-то почти болезненной искренности.

– Позвольте сказать вам, – произнёс он, – что женщина-врач… это, сударыня, едва ли не самое чудесное, что только возможно выдумать в нашем мире. Нет, не выдумать – даровано! Благословенно свыше.

Я невольно опустила глаза.

– Вы преувеличиваете, Фёдор Михайлович, – пробормотала я. – Право, я ещё не имею никакого основания принимать столь высокие слова на свой счёт. Я лишь… лишь окончила учёбу. В сущности, даже не врач ещё – не имею дозволения практиковать здесь, в России…

– Тем более! – с живостью перебил Достоевский. – Тем более! Вы стоите в самом начале пути – и уже несёте в себе это… – он замялся, словно подыскивая нужно слово, – это пламя. Да, именно пламя. Я вижу его в Вас, Надежда Профьевна. Вы целиком пронизаны им. Не скромничайте, не стоит. Так ведь и есть.

Я подняла на него взгляд – и тут же отвела, не в силах выдержать того напряжения, которое возникло между нами.

– Благодарю за лестную похвалу. Пусть и незаслуженную...

– Никакой лести! – горячу заверил Фёдор Михайлович. – Совсем никакой! Абсолютно! Можете не сомневаться – исключительно чистейшая правда. Позвольте узнать, где вы проходили обучение?

– Я училась в Цюрихе, но, признаться, очень надеюсь… мне бы хотелось, чтобы именно здесь, в России, мои знания могли принести наибольшую пользу.

– И принесут! – твёрдо заявил он. – Не сомневаюсь ни на мгновение. В ваших глазах… – он чуть улыбнулся, – есть то, чего не подделаешь. Страсть, сударыня. Живая, деятельная. Вы горите – и не для себя, а для других. Это редчайшее качество.

Я слушала его – и в то же время почти не слышала.

«Да, – подумала я, – мои глаза действительно горят…»

Но вовсе не от одних лишь благих устремлений.

Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго, слишком пристально – и поспешно отвернулась, чувствуя, как в груди поднимается какое-то странное, неуместное чувство, от которого хотелось и бежать, и остаться одновременно.

Именно в эту минуту, как бы нарочно, раздался голос Полины:

– Позвольте на мгновение похитить у вас мою сестру, – произнесла она с мягкой, но вполне определённой настойчивостью. – Мне бы хотелось представить Надежду ещё одному человеку.

Я вздрогнула, словно меня разбудили.

Фёдор Михайлович слегка поклонился.

– Разумеется, – сказал он, – не смею удерживать.

– Благодарю вас… – тихо ответила я. – Приятно было познакомиться.

– И мне, сударыня. И мне.

Я протянула руку, будто во сне. Достоевский коснулся тыльной стороны моей ладони губами, а уже в следующее мгновение Полина требовательно потянула меня за локоть и повела в сторону.

– Пойдём, Надя, – шепнула она, – тебе непременно следует с ним познакомиться.

– С кем? – спросила я, ещё не вполне придя в себя.

– С хозяином дома. С Лаврецким. Он может оказаться тебе куда полезнее всех этих восторгов.

Мы прошли несколько шагов, и вскоре перед нами предстал высокий, сдержанный господин лет, должно быть, сорока, с лицом спокойным и чуть усталым, но в то же время исполненным той особой уверенности, которая неизбежно выдаёт человека, привыкшего распоряжаться не только своим временем, но и чужими судьбами.

– Позвольте представить вам, Вениамин Адольфович, – начала Полина с лёгкой улыбкой, – мою сестру, Надежду Прокофьевну. Она недавно возвратилась из-за границы и… – тут она слегка подчеркнула слова, – имеет к вам небольшое, но весьма важное дело.

Господин Лаврецкий поклонился.

– Весьма рад знакомству, сударыня.

– И я, Вениамин Адольфович, – ответила я, стараясь держаться спокойно.

Полина, между тем, продолжала:

– Надя окончила медицинский факультет в Цюрихе, и теперь ей необходимо подтвердить диплом здесь, в России. Вы, как человек… – она сделала едва заметную паузу, – обладающий связями, могли бы, возможно, подсказать, к кому обратиться.

Лаврецкий взглянул на меня внимательнее.

– Вот как, – произнёс он медленно. – Женщина-врач… Может, в Швейцарии это и норма, но, знаете ли в Петербурге подобные вольности терпят с трудом.

– Именно потому и нуждаюсь в содействии, – ответила я, чувствуя, как вновь собираюсь с духом.

Он слегка кивнул, словно принимая не столько мои слова, сколько само моё присутствие.

– Разумеется, – сказал Лаврецкий наконец. – Я постараюсь свести вас с людьми, от которых зависит подобное решение. Однако… – он чуть прищурился, – должен предупредить: это потребует времени и известной сноровки.

– Я готова к этому. В полной мере.

– Не сомневаюсь. И, признаюсь, – тут в голосе его появилась едва уловимая ирония, – ради Аполлинарии Прокофьевны я готов приложить все усилия. Думаю, многие бы пошли на подобные… жертвы.

Он посмотрел на Полину. Та ответила ему лёгкой, почти неуловимой улыбкой – сдержанной, но наполненной каким-то скрытым смыслом, которого я не могла тогда до конца понять.

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Елена Ромова

"Изгнанница. Без права врачевать"

https:// /shrt/fY3y

Глава 14

Мы вышли из дома Лаврецкого уже довольно поздно, когда зимний Петербург окончательно погрузился в густые синие сумерки. Морозец пощипывал щёки, но после душного, наполненного табачным дымом и жаркими спорами салона воздух казался живительным, даже целебным. Полина, раскрасневшаяся от вина и возбуждения, предложила пройтись пешком.

– Пойдём, Наденька, – сказала она, беря меня под руку с простодушной, девической порывистостью. – Ночь хороша, а до дома недалеко. Заодно и поболтаем по душам, без посторонних ушей.

Я не возражала. После всего пережитого за вечер – после взглядов, намёков, после этого странного, обжигающего внимания Фёдора Михайловича – мне самой хотелось движения, свежего воздуха и возможности хоть немного привести в порядок мысли, которые кружились, точно снежинки в вихре.

Мы шли по заснеженной улице, и снег тихо поскрипывал под нашими ногами. Полина говорила без умолку, голос её звенел весело и беспечно, как будто сегодняшний вечер был всего лишь приятным развлечением.

– Ну, признайся, сестрица, – смеялась она, слегка сжимая мой локоть, – понравилось тебе? Эти люди, эти разговоры… Петербург – он такой, всегда бурлит, всегда кипит. А ты сегодня держалась молодцом. Даже Лаврецкий, кажется, был впечатлён. Он непременно что-нибудь придумает, вот увидишь. У него связи в нужных кругах, и если он пообещал похлопотать о твоей протекции – значит, похлопочет. Для него это дело чести.

Я кивнула, стараясь разделить её оптимизм. Вениамин Адольфович и впрямь показался мне человеком основательным, хоть и с тем лёгким налётом цинизма, который так часто сопровождает людей, много повидавших и многое переживших.

– Надеюсь, что так, – ответила я тихо, чувствуя, как холодный воздух щиплет горло. – Мне очень нужно получить разрешение на практику. Без этого всё, ради чего я ехала сюда, станет невозможным.

Полина махнула свободной рукой, отгоняя мои сомнения.

– Получишь, получишь. Не сомневайся. А пока наслаждайся жизнью. Ты ведь только приехала, а уже успела произвести впечатление. Даже Достоевский… – она на миг запнулась, но тут же продолжила с лёгкой улыбкой, – даже он смотрел на тебя с интересом.

Сердце моё слегка дрогнуло при упоминании этого имени. Я собралась с духом и решилась задать вопрос, который не давал мне покоя:

– Поля… а тебе не показалось, что Вениамин Адольфович… как-то неоднозначно выразился? Будто в его словах был какой-то намёк?

Полина повернула ко мне лицо. В свете ближайшего фонаря её глаза блеснули – то ли весело, то ли с лёгкой горечью.

– Возможно, и был, – ответила она спокойно. – Но мы с ним уже всё между собой выяснили. Он ещё не теряет надежды, бедняга. Но это его дело. Я ему ясно дала понять, что между нами ничего не будет.

Я задумалась, пытаясь осмыслить услышанное. Слова сестры звучали легко, но за ними чувствовалась какая-то скрытая подоплёка.

– Но ведь, насколько я поняла, господин Лаврецкий… женат? – произнесла я осторожно, стараясь, чтобы голос не выдал моего смущения.

Полина вдруг остановилась и посмотрела на меня, а потом звонко, искренне рассмеялась – тем самым смехом, который всегда напоминал мне нашу детскую пору, когда мы ещё не знали всех сложностей взрослой жизни.

– Ну конечно, разумеется, он женат! – воскликнула она, всё ещё посмеиваясь. – Да и Достоевский тоже женат, сестрица моя милая. Что же в этом удивительного?

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Елена Зауэр

"Будни монастырской целительницы"

https:// /shrt/AMnE