Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Глава 19

На некоторое время мы вновь умолкли и продолжили путь по заснеженной тропинке, где каждый шаг отдавался глухим, заговорщическим скрипом под подошвами, словно сама земля вела с нами тайную беседу. Я всей душой, всем существом своим вслушивалась в это мерное звучание, в ровное дыхание идущего рядом человека, ловила малейшее движение его руки, сжимавшей трость, и трепетала внутренне, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого напряжения. Рядом со мной шёл он – Фёдор Михайлович Достоевский, тот самый, чьё имя уже звучало в литературных гостиных как предвестие чего-то огромного и неизбежного, почти нереальное в своей гениальности, и вот теперь он был здесь, из плоти и крови, живой, тёплый, с лёгкой хромотой, выдававшей былые страдания, и от этого близость его казалась мне одновременно и чудом, и опаснейшим искушением.

Мне до боли хотелось коснуться его рукава, ощутить тепло плеча, стереть незримую грань, что ещё разделяла нас, но я запрещала себе даже мысль об этом, гнала её прочь, как недостойную, как предательскую. А мысли, вопреки всему, накатывали волнами, набирали силу, завладевали мною целиком, и в груди поднималась буря, в которой восторг мешался со страхом, а предчувствие счастья – с предчувствием катастрофы.

– Знаете, Надежда Прокофьевна, – наконец нарушил молчание Фёдор Михайлович, и голос его, вплёлся в мой внутренний транс, словно нить, ведущая за собой, – вот уже некоторое время я всё думаю и думаю об одном деле, никак не могу выкинуть его из головы. Пустяковое, казалось бы, совершенно незначительное, а между тем... между тем оно представляется мне огромным, полным глубочайшего смысла.

Он замолчал на миг, будто колеблясь, затем продолжил шёпотом, от которого по спине у меня пробежал холодок:

– Сидел я недавно в одном кабачке, не по своей воле, а так, по необходимости, и невольно подслушал разговор двух студентов. Молодые, горячие, как и положено юности, спорили о справедливости. Один из них рассказывал о старухе-проценщице – вредной, немощной, одинокой, что сосёт кровь из таких же, как он, нуждающихся. Займы даёт под немыслимые проценты, а сама живёт в грязи и скопидомстве. «Кому она нужна? – говорил он. – Отжившая своё, паразитирующая на чужой беде. Имею ли я право, высшее человеческое право, забрать у неё накопленное и употребить во благо – на науку, на помощь истинно достойным?» Какая страшная мысль, Надежда... И какая суровая, неприкрытая, нагая. И даже в каком-то смысле истинная. Я всё думаю, думаю об этом. Понимаете, Надежда? И мне хочется из этой мысли сделать целую книгу. И я прямо горю этой книгой. Прямо спать не могу. Да только с кем же поделиться такой страшной идеей? Вот и сейчас говорю вам, а сам боюсь, вы меня прогонете, отвергнете. Назовёте иродом...

– Нет-нет, Фёдор Михайлович, что вы! – воскликнула я горячо, поворачиваясь к нему лицом. – У меня и в мыслях не было осуждать вас. Эта идея... она жестока, да, но в жестокости своей – прекрасна. Она заставляет заглянуть в самые тёмные бездны человеческой души, в ту пропасть, где сталкиваются долг, совесть и... право. Из этого выйдет не просто книга. Из этого выйдет нечто грандиозное, что потрясёт основы. Я убеждена в этом всем сердцем.

Он замер, глядя на меня с изумлением, в котором медленно разгоралось восхищение.

– Вправду так думаете? – спросил он. – Не утешаете ли вы меня, Надежда? Не преувеличиваете ли?

– Ни единого слова преувеличения, – ответила я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. – Эта вещь будет поистине великой. Она должна быть такой – острой, как скальпель, проникающей в самую душу.

Достоевский внезапно улыбнулся:

– А название... Я уже примеряю, как назвать. Что-то короткое, бьющее в самое сердце...

– «Преступление и наказание», – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его молнией: испуганно, удивлённо и в то же время восторженно. Глаза его расширились.

– Как у вас это... просто, – проговорил он медленно, вкрадчиво, словно пробуя каждое слово на вкус. – Как легко и точно. Точно в самую суть. «Преступление и наказание»... Да. Роман мой новый должен быть именно таким – проникающим в самую душу.

Сердце моё сжалось от сладкой и мучительной радости. Я видела перед собой не просто писателя – я видела человека, в чьей груди уже зрело великое творение, и я, попавшая сюда из другого века, только что коснулась его истоков. Но радость эта была отравлена страхом: а что, если моё вмешательство изменит всё? Что, если именно эта встреча, эти слова станут той нитью, что спутает судьбу гения?

– Так приступайте же к работе, Фёдор Михайлович, – сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал всей бури внутри. – Немедленно. У вас непременно всё получится. Я верю в это.

Он шагнул ближе, и в его взгляде вспыхнуло такое отчаянное, почти болезненное чувство, что у меня перехватило дыхание.

– Но без вас я не справлюсь, Надежда, – произнёс он с тихой страстью. – Обещайтесь, что придёте ко мне третьего дня. Мы будем говорить об этом. Только с вами... только с вами я смогу создать эту вещь. Вы сможете стать моей музой, моей... опорой в этом замысле. Обещайтесь.

Я почувствовала, как почва уходит из-под ног. Приглашение звучало невинно – обсудить замысел, помочь словом, – но в его глазах было гораздо больше. Гораздо опаснее.

– Фёдор Михайлович... – начала я, но он мягко прервал:

– Прошу вас. Не отказывайте.

Мы уже подходили к моему дому. Фонарь у подъезда тускло освещал заснеженное крыльцо. Я остановилась, собирая последние силы.

– Доброй ночи, Фёдор Михайлович. Спасибо за беседу... и за доверие.

– Это вам спасибо, – ответил он проникновенно. – Большей благодати я и пожелать не мог.

Он склонился и поцеловал мою руку – долго, трепетно, так, что тепло его губ проникло сквозь перчатку. Я отняла руку, повернулась и почти бегом поднялась к подъезду, чувствуя спиной его взгляд – тяжёлый, жгучий, полный невысказанного. Каждый шаг отдавался в груди ударом, будто земля дрожала подо мной. Внутри всё ухало, трепетало, готовое взорваться вулканом страсти, который поглотит и меня, и всё, ради чего я здесь оказалась. Счастье и ужас сплетались в один клубок, и я не понимала, где кончается одно и начинается другое.

Поднявшись, я увидела тёмные окна квартиры. Полины не было дома.

«Слава Богу», – подумала я с облегчением, которое тут же сменилось новым приливом смятения.

–

Дорогие читатели!

Позвольте вам представить

МОЮ НОВИНКУ

“Доктор-пышка для раненого генерала-дракона”

Умереть после предательства любимого мужчины... Очнуться в чужом мирев теле пышки-лекарки с кучей долгов, оставленных азартным отцом...Узнать, что тебя срочно отправляют в дом опасного дракона, от которого сбегают даже опытные целители...

Слушайте, а это точно сказка?

Генерал-дракон… калека, которого боятся собственные слуги. Холодный, жестокий, опасный. И, как назло, именно в его дом меня занесло. Он смотрит так, будто я – досадная ошибка. Я не лезу за словом в карман и пресмыкаться перед ним не собираюсь. А ещё у него есть маленькая дочь, которая почему-то тянется именно ко мне…

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:

https:// /shrt/N293

Глава 20

Прошло несколько часов. Я сидела в своей комнате, освещённой лишь одинокой лампой, и пыталась укрыться за стеною книг, словно за крепостными валами. Передо мною лежали тяжёлые тома по анатомии и физиологии, раскрытые на тех страницах, где некогда, в Цюрихе, я черпала силу и уверенность. Пальцы мои машинально перелистывали страницы, глаза скользили по знакомым строкам, но разум, изменник, то и дело ускользал прочь, уносясь к заснеженной улице, к низкому голосу, к взгляду, проникающему в самую душу.

«Преступление и наказание...» – шептал во мне тот же голос, и слова эти, произнесённые мною почти невольно, теперь звучали приговором. Как могла я, зная будущее, столь дерзко коснуться священного огня чужого гения? Как посмела я, пришелица из иного века, вмешаться в течение реки, чьи воды должны были оросить целые поколения?

Мысли эти пронзали меня безжалостно, и я вновь и вновь склонялась над книгами, пытаясь утопить смятение в холодных фактах науки.

Но тщетно. Стоило лишь на миг закрыть глаза, как передо мною вставало его лицо – измождённое страданием и озарённое внутренним светом. Его рука, касавшаяся моей, его слова, полные такой искренней, почти мучительной жажды понимания... Я встряхивала головой, прогоняя наваждение, и снова углублялась в описание строения сердца или лимфатических сосудов. Сердце же моё, живое и непокорное, билось совсем о другом.

Я боялась возвращения Полины. Боялась того взгляда, которым она окинула меня на прощание, когда уходила с Лаврецким. В нём уже таилось предчувствие беды, как предгрозовая туча над летним полем. И когда наконец в прихожей раздались знакомые шаги, сердце моё сжалось.

Дверь в мою комнату отворилась тихо. На пороге стояла Аполлинария – разрумяненная морозом, в тёмном платье, которое делало её ещё выше и строже. Она медленно стягивала перчатки, палец за пальцем, не отрывая от меня пристального взгляда. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как свинец.

– Ты снова вся в учёбе погрузилась, сестрица? – произнесла она наконец, и голос её звучал ровно, слишком ровно.

Я оторвала глаза от страницы.

– Да, Поля. Думаю, правильнее всего будет не терять времени даром. Пока решается моя судьба с комиссией, пока жду решений... Не стоит забывать, что если не практика, то хотя бы теория. Стараюсь использовать каждую минуту.

Она не ответила сразу. Стояла, глядя на меня так, словно хотела прочитать каждую мысль, скрытую за моими опущенными ресницами. Перчатки легли на стол с тихим шелестом. Молчание длилось, густое, горькое, давящее изнутри, точно невидимая рука сжимала горло. Я чувствовала, как оно расплющивает нас обеих, как наполняет комнату тяжёлым, невысказанным.

– Не хочешь ли ты мне что-нибудь сказать, сестрица? – спросила она наконец, и в голосе её прозвучала такая боль, что у меня заныло сердце.

Я медленно подняла глаза. Лицо её было бледным, глаза – тёмными, полными невыплаканных слёз.

– Хочу... – прошептала я, вставая. – Хочу поблагодарить тебя безумно, от всего сердца. Ты столько для меня сделала, Полечка. Даже если это предприятие не удастся, даже если что-то сорвётся... ты для меня – как ангел. Как ангел-хранитель.

В её глазах блеснули слёзы. Она хотела что-то сказать, но слова, видимо, застряли в горле. Я шагнула к ней, обняла за шею, притянула к себе, сжала в объятиях крепко-крепко. Полина не сразу ответила, но потом её руки обвили меня – сильно, отчаянно.

– Я так люблю тебя, сестрица моя дорогая, – шептала я, чувствуя, как слёзы жгут кожу на лице. – Так люблю. Бесконечно. Беспрестанно люблю. И...

– И никогда меня не предашь? – произнесла она едва слышно, почти умоляюще.

– Никогда, – выдохнула я.

Слово это обожгло меня, точно раскалённый уголь. В тот самый миг мне захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в небытии. Потому что я уже чувствовала себя предательницей. Предательницей самой близкой души, самой верной союзницы.

Слёзы катились по нашим щекам, когда в прихожей раздался резкий звонок колокольчика. Мы вздрогнули, разорвали объятия. Полина вытерла лицо ладонью и пошла открывать. Я последовала за ней.

На пороге стоял дворовый мальчишка, красный от мороза, с запыхавшимся видом. В протянутой руке он держал сложенный листок.

– Вот, барышня! Сударыне Сусловой велено передать.

Полина приняла письмо, дала мальчику медную монетку. Тот радостно исчез в темноте. Дверь закрылась. Сестра посмотрела на конверт, и лицо её мгновенно изменилось.

– А что, уж Лаврецкий написал? – спросила я.

– Нет, – ответила она чеканно. – Это не почерк Лаврецкого. И письмо это не мне. А другой сударыне Сусловой.

Поля протянула мне листок. На нём чётким, энергичным почерком было выведено: «Надежде Прокофьевне Сусловой». Подписи не было видно, но мне не составило труда понять, от кого оно. И, видимо, для Апполинарии это также было очевидным.

Сердце моё ухнуло куда-то вниз.

Полина не сказала больше ни слова. Просто развернулась и ушла к себе. Я услышала, как громко, с отчаянной силой хлопнула дверь её спальни. Звук этот отозвался во мне, словно удар колокола, возвещающий начало беды.

Глава 21

Несколько дней после того вечера я жила словно в лихорадочном тумане. Я прятала письмо то в ящик стола, то под подушку, то заворачивала в платок и засовывала в самый дальний угол шкафа – и всякий раз, повинуясь какому-то безумному порыву, снова вынимала и перечитывала строки, написанные его рукой. Совесть моя, разум, даже молитвы – всё твердило одно и то же: не ходи. Не смей. Это путь в бездну. И всё же ноги сами несли меня к дверям, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и бежать вперёд, обгоняя рассудок.

И вот я в экипаже. Еду, а сама проклинаю себе последними словами...

В конце концов я не ыдержала. Велела извозчику остановиться за квартал до нужного дома и дальше пошла пешком. Снег скрипел под ботинками, точно кости под тяжёлым сапогом. Каждый шаг отдавался во мне глухим, тяжёлым ударом. Я шла, как идут на преступление – не по злой воле, а потому, что иного выхода уже не видят. В голове мелькали обрывки чужих, когда-то прочитанных страниц: тесные петербургские лестницы, дрожащая рука на перилах, неотвратимость шага за шагом... Только вместо топора у меня в душе был иной, более страшный инструмент – необъяснимое притяжение.

Дом оказался скромным, даже бедным по меркам тех улиц, где обитала интеллигенция. Тёмная лестница, пахнущая сыростью и щами, узкие ступени. Я поднялась на второй этаж и остановилась перед дверью. Рука моя замерла в воздухе на миг – последний миг сопротивления – и всё-таки постучала.

Дверь отворилась почти сразу, будто он ждал за нею, не отходя ни на шаг. Фёдор Михайлович стоял передо мной в простой домашней блузе, с растрёпанными волосами и глазами, в которых вспыхнуло такое изумление и такая радость, что у меня перехватило дыхание.

– Вы пришли... – произнёс он едва слышно, словно боясь, что звук голоса спугнёт видение. – Вы всё-таки пришли, Надежда...

Руки его дрожали, когда он принимал у меня пальто. Я видела, как блестят его глаза, как он пытается скрыть волнение и не может. Я же старалась держаться как можно светски, холоднее, формальнее – будто пришла лишь по литературному делу, по дружескому приглашению.

– Добрый вечер, Фёдор Михайлович, – сказала я ровным голосом. – Надеюсь, я не помешала...

– Помешали? – он болезненно усмехнулся. – Вы – единственное, что может сейчас не помешать.

Я прошла в комнаты. Квартира была небогатая: тесноватая, с потёртой мебелью, но полная книг – они лежали повсюду, на столах, на подоконниках, даже на полу у стен. Запах табака, чернил и старой бумаги.

– А где же Мария Дмитриевна? – осведомилась я.

Достоевский слегка поморщился, но ответил спокойно:

– Я отправил её с Павлом на некоторое время за город. Климат петербургский ей совсем не на пользу. Врач советовал более сухой воздух, покой... Она с сыном теперь у добрых знакомых, в пригороде.

– Отчего же вы не поехали с ними? – вырвалось у меня.

Он провёл рукой по волосам.

– Дела... Журнал. Номер совсем недавний, нужно было заканчивать. «Эпоха» не терпит промедления.

Я взяла со стола свежий номер и машинально перелистнула страницы. Взгляд мой зацепился за знакомое имя.

– Это же... Полина написала? – тихо спросила я, увидев её рассказ.

Достоевский кивнул, отводя глаза.

– Да. Аполлинария Прокофьевна не лишена литературного дарования. Совсем не лишена... А хотите чаю?

– Да, пожалуй. Будьте добры.

– Да-да, я сейчас!

Мы сели в небольшой комнате, которую Достоевский, видимо, использовал и как кабинет, и как гостиную. Чайник на столе, простые чашки. Он наливал мне дрожащей рукой.

– Я всё думал после нашей последней встречи, Надежда, – начал наконец, глядя в свою чашку, словно боялся смотреть мне в глаза. – Давно в голове моей не вспыхивала такая стоящая мысль. Я уже думал, что иссяк... что Бог отвернулся от меня.

– Это бывает, – мягко сказала я. – Творческий кризис. Со всеми случается.

– Нет-нет, – горячо возразил Фёдор Михайлович. – Не кризис. Не творческий. Это... другое. Бог перестал со мной говорить. Я перестал Его слышать. А знаете, это как страшно. Вы же знаете, что я на каторге побывал?

– Да, знаю об этом, наслышана.

– Так вот, единственное, что спасло меня с каторги, да и от смерти спасло.... Перед тем расстрелять меня должны были, а не расстреляли... А каторга, она вправду лучше, потому что там тоже жизнь суровая, тяжкая, но жизнь. И главное, в этой жизни, знаете, есть надежда. Надежда. Представляете, как имя ваше! А имя ваше – невероятно чудесно! Так вот, знаете, что такое надежда на самом деле?

– Ну расскажите же мне, Фёдор Михайлович.

Достоевский вдруг встал и опустился передо мной на корточки – прямо у кресла, глядя снизу вверх, с такой пронзительной, какой-то детской мольбой, что у меня всё внутри перевернулось.

– Надежда – это и есть Бог, – произнёс он страстно. – Все говорят: Бог есть любовь. Так и есть, да. Но ведь Он ещё и триедин. Вера, Надежда, Любовь – вот Священное триединство. Покуда в сердце ещё теплится надежда – можно жить даже без любви. Любовь народится. А без надежды... без надежды никак. Вот так же и в жизни. Бывает вот, встретишь женщину и полюбишь её, страстно полюбишь. Всей душой, всем сердцем. А надежды у этой женщины нет. А потом встречаешь надежду – надежду в женщине, понимаете, во взоре этой женщины. И понимаешь, что вот оно и есть. Вы понимаете меня?

Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки – легко, трепетно, словно боясь обжечься или обжечь.

– Вы мне дали надежду, Надежда. На ту маленькую, дурацкую идейку, которую я вам рассказал. Вы не прогнали меня. Вы меня... осудили? Нет. Вы поверили! И теперь я слышу... снова слышу. Только с вами эта книга родится. Только с вами я смогу её написать. Вы меня поведёте к этой книге, Надежда. Согласитесь ли вы?

– А что же я должна буду делать?

– Ничего. Абсолютно ничего Просто будьте. Не исчезайте. Не убегайте. Не оставляйте меня.

Он потянулся ко мне, и в его глазах было такое отчаяние и такая страсть, что я замерла, не в силах ни отстраниться, ни ответить.

–

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА на книгу из нашего литмоба:

Юлия Зимина

"Иномирная акушерка ее величества"

https:// /shrt/dCuh

Глава 22

В тот самый миг, когда его лицо оказалось так близко, что я ощутила тепло его дыхания, что-то во мне – последнее, ещё не сломленное – всколыхнулось с отчаянной силой. Я резко отвернулась, встала с кресла, и сделала шаг назад, разрывая невидимую, но уже почти осязаемую нить, которая тянула нас друг к другу.

– Нет, Фёдор Михайлович, – произнесла я удивительно твёрдо. – Кажется, вы говорите одно, а желаете совершенно иного.

Он замер, словно поражённый молнией. В глазах его мелькнуло такое неподдельное изумление, такая боль, что на мгновение мне захотелось броситься обратно и загладить свои слова. Но я осталась стоять, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони.

– Что вы, Надежда... Как вы могли такое подумать? – прошептал Фёдор Михайлович, поднимаясь с колен. Голос его дрожал. – Мои помыслы, мои действия... они абсолютно чисты. Я никогда не посмел бы...

– Полно вам, – прервала я мягко, но непреклонно. – Я всё понимаю. Вы – писатель. Вы подвластны мимолётным увлечениям, страстям, которые вспыхивают ярко и... обжигают.

Он сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, как я невольно отстранилась.

– Нет, – возразил с горячностью, в которой заслышалась обида. – Как вы могли так судить обо мне? Считаете, что я стремлюсь... обольстить вас? Это слишком жестоко. Слишком бесчеловечно. Ведь в вас я вижу прежде всего душу, Надежда. Душу живую, горящую, родственную моей...

– И я вижу в вас то же, Фёдор Михайлович. Однако мы не должны слепо следовать за страстями. Нельзя позволить им ослеплять нас. Вы же не станете отрицать, что страсти владеют вами?

Достоевский опустил глаза. На его лице отразилась мучительная борьба.

– О нет, не стану. Каюсь и повинен... Страсти во мне бывают порой чересчур сильны. Однако... я не хотел вас оскорбить. Простите меня. Простите, Надежда. Я просто... слишком боюсь, что вы исчезнете. Вы так внезапно появились в моей жизни, что нет никакой гарантии, что назавтра же вас в ней не станет. А этого я не перенесу. Поверьте, не перенесу.

Я молчала, чувствуя, как в груди теснится невыносимая тяжесть. Наконец, собравшись с силами, произнесла:

– Ваше присутствие мне также дорого, Фёдор Михайлович. Но в моей жизни есть и другие люди. Скажем, моя сестра... Аполлинария Прокофьевна.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

– О да, разумеется. Я никогда и не забывал об этом. Вы – родные сёстры.

Воздух между нами снова стал тяжёлым, насыщенным невысказанным. Я не решилась задать вопрос прямо. Вместо этого резко сменила направление разговора:

– Давайте лучше обсудим вашу книгу. Ваш замысел. Если хотите, я могу даже записывать за вами.

Достоевский на мгновение опешил, а потом лицо его озарилось такой искренней радостью, что у меня защемило сердце.

– Что? В самом деле? Вы... согласитесь? Я не смел и фантазировать о таком... Но ежели вы согласны... Я сейчас! Дайте мне минуту!

Он почти бегом бросился в соседнюю комнату и вскоре вернулся с пачкой чистых листов, пером и чернильницей. Руки его всё ещё слегка дрожали от волнения.

Мы сели за стол. И началось то, чего я не ожидала. До глубокой ночи мы говорили – страстно, горячо, перебивая друг друга. Я старалась не подсказывать готовое, а слушать его, задавать вопросы, разворачивать его собственные мысли. Достоевский рассказывал о Раскольникове, о старухе, о той страшной грани между правом и совестью, а я видела, как глаза его загораются, как идея, которую я когда-то знала лишь по страницам книги, рождается заново – живой, трепещущей, мучительной.

Я записывала. Чернильные линии стелились по бумаге, пока за окном сгущалась ночь. Иногда Фёдор Михайлович вскакивал, ходил по комнате, жестикулируя, иногда склонялся над столом рядом со мной, и наши плечи соприкасались. В такие минуты воздух между нами снова начинал дрожать, но мы оба делали вид, что не замечаем этого.

Когда часы пробили далеко за полночь, мы наконец остановились. Достоевский выглядел усталым, но счастливым – таким счастливым, каким я его ещё не видела.

Он проводил меня до двери. В прихожей взял мою руку и склонился над ней долгим, трепетным поцелуем.

– Сегодня... сегодня мне было так хорошо, так благостно, как давно уже не бывало ни с кем, – произнёс он тихо, не поднимая глаз. – Благодарю вас, Надежда. От всего сердца.

Я почувствовала, как щёки мои вновь вспыхнули.

– Я могу сказать о себе то же самое, Фёдор Михайлович. Доброй ночи вам.

– Доброй ночи, – ответил он, и в голосе его прозвучала такая нежность, что у меня сжалось сердце. – До новых встреч... Я буду ждать.

Я вышла на лестницу, и дверь за мной закрылась тихо, даже благоговейно. Спустившись вниз, я остановилась на миг, прислонилась к холодной стене. Сердце колотилось. В голове звучали его слова, его голос, его идеи. Они пели и кружились, они наполняли меня целиком. И с этим я уже точно ничего не могла поделать.