Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 15

Имя Достоевского прозвучало так неожиданно и естественно в её устах, что я внезапно почувствовала, как жаркая волна заливает мои щёки. Румянец вспыхнул мгновенно, без всякой видимой причины, и я сама не поняла, отчего сердце вдруг забилось чаще. Я опустила глаза, делая вид, что поправляю платок.

– Достоевский?.. А при чём тут Достоевский? – пробормотала я. – Почему ты о нём вспомнила…

Полина посмотрела на меня с лёгким лукавством.

– Как же «почему»? Я же тебе о нём писала в письме, помнишь? Кстати, как он тебе понравился, Наденька? Скажи честно.

Я помедлила, подбирая слова. Воспоминание о его пристальном, прожигающем взгляде, о низком голосе, о той странной, притягательной силе, которая исходила от него, всё ещё жило во мне.

– Он… очень интересный человек, – ответила я наконец. – Я бы даже сказала – обаятельный.

Полина повторила слово, будто пробуя его на вкус:

– Обаятельный… Да, да, сестрица, ты права. Он весьма обаятельный. Многие так считают. Некоторые даже почитают его чуть ли не святым. Но могу тебе точно сказать: он совсем не свят.

Она произнесла это с какой-то особенной интонацией – то ли мечтательной, то ли грустной, – и взгляд её на миг ушёл куда-то в сторону, в темноту улицы, где мелькали редкие огоньки.

Я почувствовала, что настал момент, и спросила осторожно, стараясь не спугнуть её откровенность:

– А тебе он… нравится?

С лица Полины мгновенно сошла улыбка. Она резко повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то – то ли вызов, то ли пренебрежение, то ли боль, которую она пыталась скрыть.

– Нравится? – переспросила она с лёгкой усмешкой. – Пожалуй, нравится он многим. Но только не мне. А я… я от него скорее просто без ума.

Я замерла, поражённая силой этих слов. Шок разлился по телу холодной волной.

– Ты… влюблена в него? – вырвалось у меня шёпотом.

– Нет, конечно, нет! – ответила сестра резко и раздражённо. – Я совсем не то хотела сказать. Ох, сестрица, ты же совсем этого не понимаешь… Просто прими как есть: он – гений. И с ним вообще по-другому нельзя.

Мы продолжали идти, и снег всё так же поскрипывал под ногами. Я пыталась осмыслить услышанное, но мысли путались. Наконец я решилась продолжить, хотя и чувствовала, как осторожно нужно ступать по этой тонкой грани:

– Значит… между вами что-то есть? Что-то вас связывает?

Полина остановилась и посмотрела на меня с упрёком.

– Вот только не надо читать мне мораль, Надежда. Я уже взрослая женщина.

– Нет-нет, что ты, – поспешила я успокоить её. – Я и не думаю осуждать. Просто… ты сама только что сказала, что он женат.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько всего – и усталости, и страсти, и какой-то горькой решимости.

– Жена его при смерти, – произнесла Полина тихо, но твёрдо. – Тяжело болеет туберкулёзом. И, полагаю, ей недолго осталось.

Я просто онемела. Слова застряли в горле.

Мы шли дальше в молчании, и каждый шаг отдавался в моей груди тяжёлым эхом. Я пыталась представить себе всю эту сложную, мучительную паутину чувств, в которой запуталась моя сестра, и не могла. Гений, страсть, болезнь, смерть – всё это переплеталось в один тугой узел, который невозможно было распутать простыми словами.

Наконец я не выдержала и спросила, хотя и понимала, что лучше бы промолчать:

– И что же… если его жена отойдёт на тот свет, ты…

Я не договорила. Полина резко обернулась ко мне. Лицо её в полумраке показалось бледным и напряжённым.

– Нет, – отрезала она резко, почти зло. – Нет, никогда, ни за что. За такого замуж выходить невозможно. Просто нельзя. Запрещено.

Она помолчала, а потом продолжила уже тише, с какой-то странной, надрывной откровенностью:

– Но и отказаться от него тоже нельзя. Его гений, его страсть – это то, что может действительно наполнять душу… и в то же время отравлять её.

Мы шли дальше уже молча. Снег падал мягко и неслышно, укутывая Петербург белым покрывалом. А внутри меня бушевала целая буря мыслей и предчувствий. Я знала – знала из той истории, которая ещё только должна была случиться, – насколько опасен может быть этот огонь для моей сестры. И всё же сейчас, шагая рядом с ней по заснеженной улице, я понимала: вмешиваться напрямую нельзя. Можно лишь быть рядом. Слушать. И, если понадобится, – поддержать.

А в голове уже звучал голос Фёдора Михайловича – низкий, проникновенный, полный той внутренней силы, которая притягивала и пугала одновременно. И я невольно задавалась вопросом: что же будет со всеми нами, если этот огонь разгорится ещё сильнее?

РИ ДАЛЬ:

–

Дорогие читатели!

НА ВСЕМ МОИ КНИГИ ДЕЙСТВУЮТ СКИДКИ!

Не упустите прекрасный шанс пополнить свою библиотеку с выгодой!

Прямо сейчас переходите на мою страницу и выбирайте всё, что вам по душе!

https:// /shrt/QL6T

(И не забудьте подписаться, если вы ещё этого не сделали!)

–

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ И ВЫГОДНЫХ ПОКУПОК!

Глава 16

Прошло несколько дней с того памятного литературного вечера. Петербург, прежде казавшийся мне лишь смутным воспоминанием детства, постепенно обретал плоть и кровь. Я бродила по его улицам, вдыхая морозный воздух, пропитанный запахом дыма из труб и свежего снега, и пыталась заново привыкнуть к ритму этого города – шумного, суетливого, полного надежд и противоречий. Утром я помогала Полине по хозяйству, днём писала письма и составляла прошения, а вечерами, когда сестра уходила по своим делам, садилась за стол и пыталась вернуть себе то состояние сосредоточенности, которое всегда спасало меня в трудные минуты.

Сегодня я наконец решилась сесть за письмо в Цюрих. Перо слегка дрожало в пальцах, когда я выводила первые строки:

«Дорогая Софьюшка!

Пишу тебе из Петербурга, где обрела временный приют у сестры моей Аполлинарии. Город встретил меня холодом и ветром, но в сердце моём – тепло от мысли, что я снова на родной земле и могу теперь приложить все силы к тому делу, ради которого и ехала сюда.

Живу я скромно, но удобно: у Полины светлая, хоть и небольшая квартира на Литейном. Обустраиваюсь потихоньку, привыкаю к здешнему быту, который после цюрихской строгости кажется мне одновременно и более свободным, и более стеснённым – всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Петербург кипит жизнью: на улицах снуют извозчики, в домах собираются кружки, споры не затихают ни днём, ни ночью. Я уже успела побывать на одном литературном вечере – там было много интересных людей, и разговоры шли о самых насущных вопросах нашего времени.

Сестра моя полна энергии и надежд. Она обещает помочь мне с подтверждением диплома и представлением нужным лицам. Недавно мы были у господина Лаврецкого, и он, кажется, готов оказать содействие.

Буду очень благодарна, если ты напишешь мне, как обстоят дела у тебя. Как твои занятия? Передавай, пожалуйста, самый сердечный привет Александру Ефимовичу Голубеву – я часто вспоминаю его доброту и поддержку в трудные дни моей болезни.

А как поживает Фридрих? Надеюсь, он в добром здравии и продолжает свои научные труды с тем же усердием, что и прежде. Передай ему мои самые искренние пожелания всего наилучшего.»

Я остановилась, глядя на последние строки. Рука моя замерла.

Ещё недавно одно лишь упоминание имени Эрисмана вызывало в груди ощутимую боль – эхо прежней привязанности, которую я так старательно гасила в себе. Теперь же… ничего. Ни укола, ни тепла, ни сожаления. Только спокойная, почти сестринская теплота.

Я улыбнулась про себя этой перемене и продолжила писать уже увереннее:

«Также хочу рассказать тебе, что здесь, в Петербурге, я имела честь познакомиться с господином Фёдором Михайловичем Достоевским, о котором сейчас много говорят и пишут. Он произвёл на меня впечатление человека глубокого и весьма интересного. Мы обменялись лишь несколькими словами, но я запомнила его взгляд – проницательный и полный внутренней силы.

Пока что больше новостей нет. Жду известий от Лаврецкого и других знакомых Полины. Надеюсь, что скоро смогу начать хлопоты по подтверждению своего диплома и получению права на практику.

Пиши мне чаще, Софьюшка. Береги себя и не забывай, что ты всегда в моих мыслях.

С искренней любовью и благодарностью, твоя Надежда»

Я перечитала письмо, поставила точку и откинулась на спинку стула.

Когда писала об Эрисмане, внутри действительно не шевельнулось ничего, кроме спокойной приязни. А вот когда перо вывело имя «Достоевский»… В груди поднялась странная, горячая волна – неясная, тревожная, пугающая своей силой. Я поспешно отогнала это чувство.

«Это просто любопытство, – сказала я себе строго. – Обыкновенное человеческое любопытство к выдающемуся уму. Ничего более».

Но где-то в глубине души я уже понимала: это «ничего более» начинало медленно, но неумолимо врать.

В тот вечер Полина вернулась домой позже обычного. Я услышала, как хлопнула дверь, и вышла в гостиную встретить сестру. Она выглядела оживлённой – щёки разрумянились от мороза, глаза блестели.

– Добрый вечер, Наденька, – произнесла она весело, снимая шубку. – Ты ещё не спишь? Отлично. У меня хорошие новости.

– Какие же? – спросила я, помогая ей с шалью.

– Лаврецкий сдержал слово. Завтра он представит тебя нескольким весьма влиятельным лицам из медицинского ведомства. Нужно будет явиться к двум часам дня по адресу, который он указал. Я провожу тебя.

Я почувствовала прилив надежды.

– Это действительно хорошая новость. Спасибо, Поля. Без тебя я бы, наверное, блуждала здесь ещё очень долго.

Полина улыбнулась, но улыбка вышла чуть рассеянной. Она прошла к столу, налила себе воды и, словно между делом, бросила:

– Ах да… Сегодня я виделась с Фёдором Михайловичем. Он просил передать тебе наилучшие пожелания.

Сердце моё дрогнуло. Я отвернулась к окну, делая вид, что поправляю занавеску.

– Благодарю, – ответила я как можно ровнее. – Передай и ему мои приветствия, когда снова увидишься.

Полина задержала на мне взгляд чуть дольше обычного, но ничего не сказала. Тишина повисла между нами, полная невысказанного. Я не стала развивать тему. Да и сестра, кажется, тоже не желала углубляться.

– Ну что ж, – произнесла она наконец. – Завтра важный день. Отдыхай, Наденька. Тебе понадобятся силы.

Она ушла к себе, а я ещё долго стояла у окна, глядя на заснеженный Литейный проспект. В голове крутились обрывки разговоров, взгляды, слова. И среди всего этого – тихий, но настойчивый голос внутри: «Не думай об этом. Сосредоточься на деле».

Я знала, что должна слушаться этого голоса. Знала – и всё же не могла до конца заглушить то странное, тревожное волнение, которое поднималось в груди каждый раз, когда я вспоминала глаза Фёдора Михайловича.

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Ольга Иконникова

"Пять секретов врача-попаданки"

https:// /shrt/I_or

Глава 17

Ночь прошла, полная тревожного ожидания. Я почти не спала, а с раннего утра начала готовиться к заветной встрече. И уже к полудню мы с сестрой отправились в путь.

Место было выбрано Лаврецкий – изысканный особняк на одной из улиц близ Фонтанки, где собирались люди, имевшие влияние в медицинских и учёных кругах.

– Держи голову выше, Наденька, – шепнула мне Поля, когда извозчик остановился у крыльца. – Ты не просительница. Ты – серьёзный врач, получивший диплом в Европе. Пусть они это почувствуют.

В гостиной нас уже ждали. Лаврецкий, элегантный и сдержанный, представил меня нескольким господам: пожилому профессору из Медико-хирургической академии, чиновнику из медицинского департамента и ещё одному влиятельному лицу, чьё имя я не запомнила сразу за волнением. Разговор начался учтиво, с общих фраз о погоде и последних новостях из Европы. Но стоило мне заговорить о своём дипломе и желании практиковать в России, как атмосфера в комнате заметно изменилась.

– Мы наслышаны о вашем горячем желании… – протянул профессор, поглаживая бакенбарды. – Дерзко, сударыня. Весьма дерзко. Не сомневаюсь, что вы не просто так потратили годы на обучение, и всё же самостоятельная практика здесь, в России, боюсь, будет вам не по плечу.

– Отчего же это? – спросила я замирающим сердцем. – Человеческая анатомия на всей земле одинаковая. И если я смогла практиковать в Европе, то и здесь смогу.

Мужчины заулыбались, но как-то снисходительно.

– Полагаю, аборигены в Африке к этому не относятся, – со смехом бросил один из них.

– Относятся, – жёстко отрезала я. – И в Африке, и в Австралии.

– Тогда вам, быть может, есть смысл отправиться в Африку?

Тут раздался взрыв общего хохота. Лаврецкий тоже улыбнулся, но тут же вставил:

– Господа, господа, подобные разговоры не соответствуют гуманистическим ценностям. Я обещал помочь Надежде Прокофьевне. Неужели мы ничего не можем сделать?

– Мы, разумеется, сделаем всё возможное, – заявил профессор. – Но вы должны понимать, Надежда Прокофьевна, что подобные случаи требуют особого рассмотрения. Общество не готово. Коллеги… тоже. Ваше, так сказать, выступление выглядит весьма... революционно.

– Женщинам давно пора устроить революцию, – заявила Полина.

– Только если на кухнях с помощью кастрюль.

И снова поднялся хохот. Полина была готова в буквальном смысле слова вцепиться в шею любому из хохочущих, но я мягко сжала её руку, и она кое-как сдержалась.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхнули, однако голос мой остался твёрдым:

– Благодарю за откровенность, господа. Однако я верю, что Россия способна на большее. Женщины уже доказали свою способность к науке и служению. Я готова пройти любые дополнительные испытания.

– Не волнуйтесь, Надежда Прокофьевна, вам непременно дадут шанс подтвердить ваш диплом, – было заявлено мне в конце. – А вот подтвердите вы его или нет...

Слова были сказаны почти ласково, но я поняла намёк. Меня мягко, но весьма понятно «послали».

Лаврецкий попытался сгладить неловкость, произнеся несколько примирительных фраз, но я уже поняла: сегодня успеха не будет.

Мы вышли на улицу втроём – я, Полина и Вениамин Адольфович. Снег слегка припорошил мостовую, и холодный воздух показался мне особенно резким после душной гостиной.

– Не отчаивайтесь, Надежда Прокофьевна, – сказал Лаврецкий, целуя мне руку с привычной галантностью. – Это лишь первый шаг. Я продолжу хлопотать.

Он повернулся к Полине и задержал её руку в своей чуть дольше, чем того требовала учтивость. Взгляд его, полный тихой, но настойчивой претензии, встретился с её взглядом. Полина ответила ему лёгкой полуулыбкой, но ничего не сказала.

И в этот самый момент к нам подошёл ещё один человек.

– Здравствуйте, господа, – раздался низкий, хорошо знакомый голос.

Мы все трое обернулись. Перед нами стоял Фёдор Михайлович Достоевский. Он был в тёмном пальто, с тростью в руке, и смотрел на нас – вернее, на меня.

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Елена Белильщикова

"Мачеха-доктор. Хозяйка детской лечебницы"

https:// /shrt/jmfS

Глава 18

Полина явно удивилась.

– Фёдор Михайлович! Какими судьбами вы здесь? – воскликнула она, и в голосе её прозвучало неподдельное изумление, смешанное с радостью.

– Судьбами, Аполлинария Прокофьевна, – ответил Фёдор Михайлович с лёгкой, чуть усталой улыбкой, – самыми обыкновенными. Проходил мимо и решил, что было бы невежливо не засвидетельствовать своё почтение.

Его взгляд снова скользнул по мне. Я почувствовала, как щёки мои вновь предательски теплеют.

– Рад вас видеть, Надежда Прокофьевна, – произнёс он мягче. – Надеюсь, ваши дела в Петербурге продвигаются успешно?

– Благодарю вас, Фёдор Михайлович, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Пока… медленно. Но я продолжаю верить.

Он кивнул, не отводя глаз.

– Это хорошо. Вера – великая сила. Особенно когда она подкреплена истинным призванием.

– А вот же не далее, как только что, хлопотал я о нуждах Надежды Прокофьевны, – подхватил Вениамин Адольфович. – Известные люди уже осведомлены. Положительное решение, смею надеяться, не за горами.

– Дай Бог, – произнёс Фёдор Михайлович, тихо и проникновенно. – Дай Бог, чтобы всё сложилось. Такие, как вы, Надежда Прокофьевна, – редкость. И Россия не вправе отвергать подобный дар.

Лаврецкий удовлетворённо кивнул.

Мы стояли так несколько мгновений – четверо на заснеженной улице, под холодным петербургским небом. Затем Вениамин Адольфович повернулся к Поле, предлагая ей руку с той непринуждённой галантностью, которая всегда выдавала в нём человека светского и привыкшего повелевать.

– Господа, не будете ли вы возражать, если я украду у вас Аполлинарию Прокофьевну? – спросил он. – Так удачно, что вы подоспели, Фёдор Михайлович. Может быть, вы соблаговолите проводить Надежду Прокофьевну до дома, пока мы с Аполлинарией Прокофьевной... пообщаемся. Да, пообщаемся.

Полина слегка вздёрнула бровь, но промолчала. Взгляд её, брошенный на меня в последний миг, был полон вопросов – острых, недоумевающих и, как мне показалось, не самых добрых. В нём мелькнуло что-то похожее на ревность, смешанную с удивлением и лёгкой обидой. Я же ответила ей взглядом испуганным, почти умоляющим: «Не оставляй меня». Но сестра уже повернулась к Лаврецкому, принимая его руку, и они удалились по заснеженной улице, оставив нас вдвоём.

Снег скрипел под ногами. Воздух был чист и холоден, как стекло, и каждый вдох отдавался лёгкой болью в груди – то ли от мороза, то ли от волнения, которое вдруг охватило меня с новой силой.

Мы шли молча с минуту, может, две. Я чувствовала его присутствие рядом – тяжёлое, живое, исполненное внутренней бури. Наконец Достоевский заговорил:

– Хочу признаться вам, Надежда Прокофьевна... я не случайно оказался сегодня тут. Я поджидал вас.

Я остановилась, поражённая, и подняла на него глаза.

– Поджидали? Как же это? – вырвалось у меня.

Он тоже приостановился, опираясь на трость, и посмотрел на меня так, будто весь мир вокруг перестал существовать.

– Полина вчера оговорилась мне, где вы будете встречаться с Лаврецким. Я... устроил так, чтобы оказаться поблизости. Не мог иначе.

Сердце моё забилось часто и неровно.

– Ради чего же это, Фёдор Михайлович?

Он повернулся ко мне всем корпусом, и в глазах его вспыхнуло то самое пламя, которое я уже видела на литературном вечере – глубокое, страстное, почти мучительное.

– Разве уж вы не догадываетесь?

– Нет, – ответила я, чувствуя, как жар заливает щёки. – Разумеется, не догадываюсь. В мыслях нет никаких догадок.

Он улыбнулся и сделал шаг навстречу.

– Ну что ж, стало быть, я могу вас удивить своим откровением. Я искал встречи именно с вами, Надежда Прокофьевна. С того самого мгновения, как увидел вас в гостиной у Лаврецкого. Вы... вошли – и всё переменилось. Я почувствовал вас. Почувствовал между нами нечто такое... – он запнулся, подыскивая слова, – нечто, чего не объяснить разумом. Вы знаете, вы, возможно, сочтёте меня сумасшедшим, но...

– Вы не сумасшедший, – тихо перебила я, сама не понимая, откуда взялась эта смелость. – Что вы, Фёдор Михайлович... не говорите такого.

Он посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом.

– А я знал. Знал, что вы меня поймёте. Мне так много надо сказать вам, Надежда... Можно я буду называть вас так? Просто – Надежда? Разрешите мне это.

Я смутилась ещё сильнее, но кивнула, не в силах отказать.

– Конечно... если вам так угодно.

– Вы верите в Бога, Надежда? – спросил он вдруг, и в голосе его прозвучала такая напряжённая, отчаянная искренность.

– Конечно, верю, Фёдор Михайлович. Как же можно не верить?

– Многие не верят, – произнёс он с горечью. – А иные говорят, что верят, а сами... А я по глазам вашим вижу: вы верите. По-настоящему. Даже если б вы сейчас сказали обратное, я бы не поверил. Вера в вас сильная. Самая сильная.

Мы снова пошли. Снег падал мягко, укутывая наши следы. Он говорил, и каждое слово его проникало мне в душу, словно касалось самых потаённых струн.

– Я, может быть, веду себя как безумец... Но с того вечера я грезил новой встречей. Вы меня... поразили. Не красотой только – хотя и ею тоже, – а чем-то большим. Душой. Призванием. Тем огнём, который в вас горит. Я будто родную душу в вас разглядел, понимаете? Выслушаете ли вы меня, Надежда? Могу я надеяться, что вы позволите мне говорить с вами откровенно? Столько хочется высказать...

Я посмотрела ему в глаза – прямо, долго, не отводя взгляда. В них была боль, и страсть, и какая-то бездонная тоска, которую я, кажется, понимала лучше, чем кто-либо. Сердце моё сжалось.

– Конечно, Фёдор Михайлович, – произнесла я наконец, и голос мой дрогнул. – Конечно. Вы можете говорить мне всё, что только захотите.

Он остановился вновь. На мгновение показалось, что он хочет взять мою руку, но сдержался. Только взгляд его сделался ещё глубже, ещё проникновеннее.

– Тогда... позвольте мне начать с главного, Надежда. С того, что я сам едва смею себе признаться...