Текст книги "Врачебные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Ри Даль
Врачебные хлопоты сударыни-попаданки

Пролог. Ч. 1

Цюрих, 1862 г.

–

– Надежда Прокофьевна?.. Голубушка?.. Слышите меня?.. Надя?..

Казалось, я слышала этот голос уже тысячу раз. И в то же время он был мне совершенно не знаком. Даже без учёта того, как странно он выражался.

Конечно, меня частенько звали по имени-отчеству. Вот только отчество моё Петровна, а не Прокофьевна, да и последним, кого я слышала перед тем как упасть, была Люда, наш анестезиолог. Уж она-то меня сто лет в обед знает. Для неё я Надя, Надька, но никак не «голубушка». И вообще, говорил сейчас мужчина:

– Надежда Прокофьевна... Господи Боже, помоги... Спаси и сохрани...

Он что-то ещё бормотал – то ли молился, то ли разговаривал сам с собой. Не знаю. Мне было тяжко что-либо понимать, анализировать.

Да и как, собственно, могло быть иначе? У меня ведь произошёл сердечный приступ – это я отлично помнила и даже успела осознать. По всем признакам это было именно сердце, и я чувствовала, что приступ случится ещё задолго до финала. Всё, как по учебнику: покалывание в груди со смещением в рёбра, лёгкое онемение пальцев левой руки. Я знала, что так будет, но выбрала продолжать работу, не взирая на опасность.

Потому что в моих руках было другое сердце – даже целых два. Тяжёлые роды. Несколько часов ада. Молодая мама и её первенец – они оба хотели жить. И бледный, как полотно, отец семейства – он ждал любимую жену и маленького сына. Живыми. Я не имела права сдаться. Я – лучший акушер-хирург. Я не имела права позволить им...

«Живы», – только и пронеслось в голове напоследок. Перед самым ударом. Крик младенца. Слабая улыбка измученной матери. Голос Люды:

– Ну, Надя, ты врач от бога...

А потом – всё. Молчание. Тишина. И тьма.

– Wie geht es ihr?(Ну, как она?) – внезапно прорезался в моём мутном сознании ещё один голос.

– Es wird immer schlimmer. Sie kommt nicht zu sich. Das Fieber steigt weiter und will nicht fallen. Wenn es so weitergeht...(Всё хуже. не приходит в себя. жар усиливается и не спадает. Если так дальше пойдёт...)

– Du solltest besser schlafen gehen, Alexander.(Лучше иди поспи, Александр.)

– Nein, ich bleibe. Ich werde ihr vorlesen...(Нет, я останусь, Фридрих. Я почитаю ей...)

Это что ещё за чертовщина? Немецкий язык?..

Помнится, учила его в школе, но не так чтобы очень выучила. А позже мне английский пришлось усердно учить, и немецкий совсем забылся. Но почему-то в данный момент я всё понимала очень отчётливо.

И даже когда снова остался только один голос, первый, и стал читать, тоже по-немецки, я понимала без проблем. А читал он Гёте «Фауста»...

Пролог. Ч. 2

На некоторое время я снова потеряла эту ниточку сознания и провалилась в небытие. Но продолжала ощущать чужое незримое присутствие. Кто-то заботился обо мне, а я совершенно не понимала, как же это всё вышло?..

Где я? Что со мной?..

Уже упомянутый жар вскоре стал ощущаться тяжело и жестоко. Я чувствовала на себе температурные приливы и упорную борьбу организма за жизнь, которая снова ускользала. Я опять находилась в полушаге от смерти. Она буквально дышала мне в затылок. Но одновременно чья-то трепетная рука как будто бы не давала окончательно соскользнуть во тьму.

– Надежда Прокофьевна, всё будет хорошо слышите?..

– Кто вы?.. – произнесла я, до конца не уверенная, что смогла действительно озвучить слова вслух, а не просто сказать в уме.

– Надежда Прокофьевна?.. Надя?.. – голос заволновался, задрожал. – Вы... Я...

Я приоткрыла глаза. Медленно, с огромным трудом, будто веки мои заливал тяжёлый свинец. Уже одно это действие было равносильно подвигу. Передо мной сидел молодой мужчина. В свете горящей свечи его красивое, хоть и бледное лицо было наполнено строгостью и свидетельствовало о благородстве характера, однако выглядело очень уставшим, сильно осунувшимся.

– Я Александр Ефимович. Голубев, – уточнил он, глядя с неприкрытой надеждой. – Вы помните меня?

Я не ответила. Хотелось припомнить, хоть что-то отыскать в мутной памяти. Но помнила я лишь, как киваю Люде, как делаю вид, что всё хорошо, медленно выхожу из палаты, закрываю за собой дверь и... сползаю по стенке.

А за секунду вижу всю прожитую жизнь: в общем-то, хорошую жизнь, насыщенную, полную отчаянной борьбы, побед и поражений. Полную сопереживания, благодарностей и непростых решений. Сорок лет в медицине – чего только ни случалось за это время. Да всё было.

Единственное, чего не случилось: вот этого взгляда, с которым Александр Ефимович сейчас смотрел на меня. Так смотрят только на самых любимых и важных людей. На тех, кого очень страшно потерять. И никогда не простишь себе, если такое случится. Я не простила...

– Ну? Вспомнили?.. – с надеждой спросил Голубев.

Мне хотелось кивнуть, но тогда бы я соврала. Потому мотнула головой отрицательно.

Александра Ефимовича это не смутило, хотя и огорчило, наверное.

– Понимаю, Надежда Прокофьевна. Это ничего, бывает. Значится, зовут вас Надежда Прокофьевна Суслова. Третьего дня как слегли вы с лёгочным воспалением. Должно быть, готовились усердно к экзаменам и не рассчитали силы. А меж тем холода нынче жестокие. Может, оделись не по погоде, не знаю...

– Экзамен?.. Вы сказали экзамен?.. – переспросила я, ничего не понимая.

– Совершенно верно, Надежда Прокофьевна. Экзамен. По анатомии. И кроме того ваш труд... О физиологии лимфы... К сожалению, он так и не смог быть представлен коллегии, ведь вы слегли... – Голубев горестно опустил глаза, но тут же поднял их и посмотрел на меня с радостью и теплом: – Но ведь главное, что вы живы, Надежда Прокофьевна. А я знал, знал, что вы поправитесь. Не могло быть иначе...

– Вы поможете мне встать?..

– Что? – растерялся Александр Ефимович. – То есть прямо сейчас?.. Но вы же... совсем слабы...

– На минутку. Всего на одну минутку. Я хочу посмотреть в окно.

– Что ж... Как скажете... Только аккуратно... И сразу обратно в постель.

Голубев помог мне подняться. Вместе с ним под руку я пересекла небольшую комнатку. Четыре шага дались с таким трудом, словно я прошагала без перерыва десятки километров.

Наконец мы достигли цели и встали. Я дотронулась рукой на широкого белого подоконника, уставилась в окно. За мутноватым стеклом, затянутым лёгким инеем, лежал незнакомый город. Прямо передо мной текла река – тёмная, холодная, с белыми завитками пара над водой. На противоположном берегу теснились старые дома с крутыми крышами, покрытыми снегом. Две тяжёлые старинные башни поднимались над всем, словно стражи. Дальше, за рекой и крышами, в холодном зимнем воздухе сияли белые вершины гор, будто совсем нереальные.

Где-то далеко звонил колокол. По мосту медленно ехала повозка. А совсем близко, на ветвях лип, сидели вороны и тяжело перелетали с дерева на дерево.

– Что это за город? – спросила я.

На этот раз Голубев не подал виду, что удивлён моему вопросу. Он ответил совершенно спокойно:

– Мы в Цюрихе, Надежда Прокофьевна. В клинике при Цюрихском Университете. А год нынче, – уже без спросу добавил Александр Ефимович, – одна тысяча восемьсот шестьдесят второй.

Вот так новости. Я в Швейцарии девятнадцатого века. И, кажется, я теперь снова студентка. Вот только как же это вышло?..

Добро пожаловать в мою новую книгу!

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую книгу!

Думаю, вы знаете, как я люблю работать в жанре исторического романа. И зачастую вдохновение черпаю в реальных исторических фактах.

А в этот раз у нас не просто исторические прототипы, вошедшие в основу романа, а реальные исторические фигуры: Надежда Прокофьевна Суслова, Фёдор Михайлович Достоевский, Александр Ефимович Голубев, Фридрих Эрисман, Апполинария Прокофьевна Суслова и многие-многие другие...

Мы пройдёмся по страницам истории русской литературы и медицины, заглянем в закулисье модных в то время светских салонов и узнаем много всего интересного о страстях и слабостях гениев.

Однако я должен предупредить вас, что моя интерпретация событий достаточно ВОЛЬНАЯ. Взгляды могут не совпадать с официальной версией, даты могут разниться, а художественного вымысла значительно больше, чем фактологии. Это МОЙ взгляд, как бы могли развиваться отношения первой в истории врача-женщины и первого «народного» гения от литературы.

ОЧЕНЬ ПРОШУ ВАС

Поставьте лайк книге, добавьте в библиотеку, и напишите пару слов в комментарии! Мне будет очень приятно!

УВЛЕКАТЕЛЬНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

https:// /shrt/xCQp

Глава 1

– Надежда Прокофьевна... Надя... – с какой-то затаённой нежностью обратился ко мне Александр Ефимович, когда молчание слишком затянулось, а я, продолжая глядеть в окно, попросту не находила слов и даже на некоторое время забыла о присутствии Голубева. – Пойдёмте же обратно в постель, вам надо поберечься...

– Да-да, – согласно кивнула и дала себя увести.

Александр Ефимович помог мне разместиться в кровати, подоткнул подушку, поправил одеяло. Притом поминутно бросал на меня короткие взгляды, полные сострадания.

– Совсем ничего не помните, да?.. – мягко поинтересовался он.

– Почти ничего, – я не стала его пугать воспоминаниями о жизни, которой для Голубева не могло существовать, ведь она случилась в будущем, а сейчас этого будущего не стало.

Как? Почему? Меня утянуло в прошлое? Но разве так бывает?

А может, просто игры ума? Допустим, я вовсе не умерла, а попала в кому и мне снится настолько правдоподобный сон...

Глянув на свои руки и поняв, насколько они бледны и молоды, а ещё – насколько живы, реальны, ощутимы, я поняла, что либо слишком мало знаю о коме, либо со мной приключилось нечто совершенно иное – а именно то, чего никак не могло произойти...

Меж тем Голубев медленно и обстоятельно рассказывал мне о моей же жизни. Что учусь я в Университете уже третий год, что из-за болезни пропустила важные экзамены...

– Но это ничего... Это можно поправить... Фридрих обязательно за вас походатайствует...

– Фридрих? – переспросила я, чувствуя, как теперь во мне будто заново ощущаются все переживания текущего положения – слабость, тяжесть в груди, сухость во рту. Температура тела до сих пор была повышенной.

Александр Ефимович протянул мне стакан воды, помог напиться и заодно пояснил:

– Ну, конечно, Фридрих Эрисман. Ваш... Ваш близкий друг, Надежда Прокофьевна. Ваш, можно сказать, жених... Неужто и этого не упомните?

Мы встретились взглядами, и меня снова прошибло холодным потом: Фридрих Эрисман, Надежда Прокофьевна Суслова... Я не просто слышала эти имена, я их ЗНАЛА. В том смысле, что это были исторические личности, о которых нам рассказывали в мединституте.

Это что же получается? Я каким-то магическим образом оказалась в теле Надежды Сусловой? Серьёзно?! А она ведь, на минуточку, не просто какая-то там туманная личность, а женщина, которая в буквальном смысле изменила ход истории, став первой женщиной-врачом в Российской Империи! Надежда Прокофьевна – без преувеличения сказать, легенда!

И мне суждено прожить её жизнь?.. Мне?.. В общем-то, простому врачу... Да, хорошему врачу, но далеко невыдающемуся. И зачем?.. Надежда Суслова сложила блестящую судьбу и карьеру.

Ну, разве что в личном плане ей не свезло: с Эрисманом они всё-таки поженились, но брак оказался несчастливым и недолгим. Может, для того я и очутилась тут, чтобы, зная наперёд о последствиях, не допускать подобной ошибки?..

– Надежда Прокофьевна, – отвлёк меня от мыслей Голубев, – хотите, немедленно же позову Фридриха?

– Нет! – вырвалось у меня чересчур громко.

– Но как же так? – изумился Александр Ефимович. – Он ведь должен знать... Вы помолвлены...

– Нет, не должен, – оборвала я и добавила ещё более твёрдо: – А помолвка наша отменяется. Свадьбы не будет.

Глава 2

Надо отдать должное Голубеву за его деликатность и умение вовремя промолчать. Он не стал немедленно убеждать меня в ошибочности моих суждений, хотя наверняка именно такого мнения и преисполнился. Однако тактично согласился и перевёл тему разговора. Полагаю, решил, что я сильно нездорова, оттого и горожу всякую ерунду.

Со здоровьем и впрямь было неоднозначно: вскоре снова накрыл жар, закружилась голова, и я провалилась в полудрёму. Но даже в таком состоянии какая-то часть меня продолжала анализировать происходящее. А ещё закралась мысль, что по новом пробуждении туман рассеется, столь живые видения пропадут, и окажусь я в банальной городской больнице хорошо знакомого мне XXI века...

– Наденька, Надюша?.. – пробрался ко мне сквозь сонную пелену ласковый женский голос.

Ну, вот, я же говорила! Это наверняка Люда! Сейчас открою глаза, а она улыбается мне!..

– Надин?.. Ужели спишь?.. Ну же, приди в себя... Посмотри на меня...

Глаза я открыла всё-таки. Но уже откуда-то поняла, что никакой Люды не увижу. Не её это был голос – совсем не её. И слова неё. И лицо, конечно, тоже оказалось другим. Принадлежало оно молодой девушке с тонким упрямым лицом и плотно сжатыми губами, что делало её будто бы значительно старше.

– Надин? – произнесла она, проверяя мою реакцию. – Ах, не гляди так, дорогая! – девушка всплеснула руками. – Александр Ефимович, разумеется, доложился, что ты в сильном жару, и велел тебя не беспокоить. Но как я могла не прийти, сама посуди?! За здравие твоё каждый день неустанно молилась, хотя все говорили, что шансов никаких, что тут уж чахотка милосерднее – пожить ещё можно. А такой вот воспалительны й процесс в считанные дни сожжёт... Эрисман же места не находил, ночи не спал... Да и я глаз не сомкнула! Всё молилась о тебе, молилась...

Я внимательно выслушала всю эту отповедь. Девушка ужасно волновалась и говорила, вне всяких сомнений, совершенно искренне. И, наверное, оттого мне было вдвойне неловко перед ней.

– Спасибо за твои молитвы... – начала осторожно. – Как видишь, кажется, помогло...

– Да уж какое «спасибо»? Разве благодарят за молитвы? – она покачала головой с печальной улыбкой.

– Конечно, ты права... Но и не благодарить не могу. Я ведь, можно сказать, с того света возвратилась. Или точнее – заново родилась...

– Ещё бы! Голубев так и говорит! Он от тебя ни на секунду не отходил. А Фридрих не выдержал... Не смог... Ты только не суди его строго. Он же со всей душой!

– Да... Да... Понимаю... Понимаю... Вот только помню далеко не всё. Особенно с именами у меня пробелы в памяти.

– Ох, прости, Надин! Прости ради бога! – девушка всхлипнула и засмеялась одновременно. – Софья меня звать... Софья Гассе.

– Софья, – повторила я, чтобы лучше запомнить.

– Ты меня Софьюшкой всегда звала...

– Софьюшка, – я вымучено улыбнулась, – а лучше скажи мне, что там с моими экзаменами? Как мне теперь быть?

– Вот уж узнаю тебя, Надин! – Софья рассмеялась почти беззаботно. – Что ни минута свободна, так сразу за учебники! Не представляю, как же ты женой-то станешь. Вот у самой дети пойдут...

– Софьюшка, с замужеством я как-нибудь разберусь. Но только после экзаменов, и никак иначе. Мне ведь доучиться надо. Осталось же совсем ничего.

– Твоя правда, дорогая. Да ты же знаешь этих профессоров. Пересдачу просто так не назначат. Скажут: ещё год потрудитесь...

– Ну, уж нет. Если мне в этом году учёбу заканчивать, то в этом и закончу, – твёрдо заявила я.

Гассе вздохнула:

– Ты лучше поправляйся скорее. А останое приложится... – она как-то замялась и опустила глаза. Обычно люди так делают, когда на душе у них неспокойно, и приходится что-то скрывать.

– Софья? О чём ты думаешь? – спросила я с ноткой подозрения, но достаточно мягко, чтобы не испугать собеседницу.

– Да вовсе ни о чём! – Софьюшка настолько густо покраснела, что очевидность моей догадки стала неоспорима.

– И всё же?

– Ни о чём, Надин. Поверь, совсем ни о чём...

Мы встретились глазами: я глядела прямо и строго, Гассе – пугливо, исподлобья. В её зелёном взоре пытали стыд и надежда, и, конечно, страх, который она не в силах была скрыть.

Глава 3

Софьюшка всё ещё мялась, перебирая тонкими пальцами кружевную манжету своего тёмного платья, будто там, в складках ткани, прятался тот самый вопрос, который она до смерти боялась выпустить на волю. Её зелёные глаза метались по комнате – от моей бледной руки на одеяле к окну, где всё тот же Цюрих дышал холодом и снегом, потом обратно ко мне. Я видела: в ней боролись два чувства. Одно – искреннее, почти сестринское беспокойство. Другое – какое-то тайное, трепетное, которое она сама себе, наверное, ещё не смела назвать.

– Ну же, Софьюшка, – мягко, но настойчиво сказала я, хотя голос всё ещё звучал слабо, как шорох сухих листьев. – Говори. Я же вижу, что тебя гложет. Не томи.

Она глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и выпалила одним духом:

– Александр Ефимович… он сказал… будто ты решила… повременить со свадьбой. С Фридрихом. Это правда, Надин? Или он просто… в бреду твоём услышал?

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня что-то тихо щёлкнуло. Не больно. Скорее – с облегчением.

– Да, Софьюшка, – ответила я спокойно. – Всё так. Я решила. Никакой свадьбы. По крайней мере, сейчас.

Она всплеснула руками так резко, что кружевной воротничок на её блузке дрогнул. Лицо её в одно мгновение стало открытой книгой: то ли радость мелькнула в глазах – быстрая, виноватая, – то ли настоящая тревога, то ли смесь всего сразу. Щёки вспыхнули румянцем, губы приоткрылись, будто она хотела одновременно и возразить, и обрадоваться, и испугаться.

– Надин! Как же так?! – голос её сорвался на высокий, почти детский тон. – Я думала… думала, ты в бреду говорила! Жар же был страшный, ты металась, бормотала что-то про сердце, про операцию… Я молилась, чтобы это был просто жар! А ты… ты серьёзно? Разве можно? Фридрих… он же… Нет, не пойму я тебя.

Я подняла руку и мягко коснулась её запястья. Кожа у Софьи была горячей, будто она сама только что пережила приступ.

– Никакого бреда, милая. Это совершенно взвешенное, обдуманное решение. Я сейчас хочу сосредоточиться только на учёбе. На экзаменах. На том, чтобы наконец-то стать врачом. Для меня это важнее всего на свете. Понимаешь?

Она кивнула, но в глазах всё ещё плескалось недоумение. Как будто я говорила на каком-то другом языке.

Софья прикусила губу, помолчала секунду и всё-таки спросила – уже тише, почти шёпотом:

– Так значит… после того, как сдашь экзамены… ты всё-таки ответишь Фридриху? На его предложение?

Я улыбнулась – устало, но искренне. Внутри меня шевельнулось что-то тёплое к этой девушке. Она так искренне переживала. Так хотела, чтобы «все были счастливы». Но я уже видела, как в её взгляде, когда она упоминала Фридриха, мелькало что-то большее, чем простая дружеская забота. Неужели… Нет. Сейчас я была слишком слаба, чтобы разбираться в этих переплетениях. Пусть история сама расставит всё по местам. Или я ей помогу.

– Там видно будет, Софьюшка, – ответила я, чувствуя, как усталость снова накатывает тяжёлой волной. – Сейчас я просто не до того. Прости. Я очень утомилась.

Она тут же вскочила, полная раскаяния, и замахала руками:

– Да-да-да, конечно! Конечно, Надин! Что же это я, глупая, совсем тебя замучила! Ты же только-только в себя приходишь. А я тут… с расспросами. Просто я всем сердцем хочу, чтобы вы оба были счастливы. Понимаешь? Оба! И ты, и Фридрих… Чтобы всё было как надо.

Я кивнула, но внутри уже зародилось лёгкое подозрение. «Оба». Это слово она произнесла с каким-то особым нажимом. Будто пыталась убедить не только меня, но и себя. А я просто улыбнулась ей в ответ.

– Спасибо тебе. За всё.

Она наклонилась, быстро поцеловала меня в лоб – губы у неё были сухие и горячие – и почти побежала к выходу из комнаты.

В ту же секунду вошёл Александр Ефимович. В руках у него был поднос с лекарствами: склянки с микстурой, порошки, компрессы. Он выглядел ещё более осунувшимся, чем раньше, – под глазами залегли тени, но взгляд был тёплым, светящимся от облегчения. В дверях он едва не столкнулся с Софьей – она вылетела как ураган.

– О, Александр Ефимович! – услышала я её торопливый шёпот. – Я уже ухожу, не беспокойтесь. Заботьтесь хорошо о Надин, ладно?

И убежала, оставив после себя лёгкий запах лаванды и смятение.

Голубев подошёл к кровати, поставил поднос на тумбочку и присел на край стула. Его рука – большая, тёплая, надёжная – коснулась моего лба.

– Жар спадает, слава Богу, – пробормотал он, больше для себя. – Сейчас дам вам микстуру. И… простите, если что не так. Фридрих только вот только с час назад заходил, но я попросил его обождать покамест. Он очень беспокоится.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала прилив сил – не физических, а тех, что рождаются внутри, когда понимаешь: вот оно, твоё настоящее дело.

– Александр Ефимович, – сказала я, – а вы знаете что-нибудь о том, когда я смогу подать на пересдачу? Когда примут у меня экзамены?

Он заморгал, явно не ожидав такого вопроса от едва ожившей больной.

– Вероятно, после Пасхи, Надежда Прокофьевна. Вам же нужно ещё выздороветь, окрепнуть…

– После Пасхи? – я даже приподнялась на локтях, отчего комната тут же качнулась. – Это же ещё несколько месяцев! Нет. Я завтра же пойду. В учёный совет, в медицинскую комиссию университета. Буду просить, чтобы приняли у меня экзамены повторно. У меня ведь уважительная причина.

Голубев замер. Лицо его стало серьёзным и строгим.

– Это слишком отчаянно, Надежда Прокофьевна. Вы ещё слабы. Лёгочное воспаление – не шутка. Один неверный шаг – и…

– Нет, – перебила я мягко, но непреклонно. – Не уговаривайте меня, Александр Ефимович. Я хочу непременно быстрее получить диплом. И начать практиковать. Для меня это важнее всего. Понимаете? Важнее… всего.

Он смотрел на меня долго. В его глазах было столько всего: восхищение, тревога, какая-то тихая боль.

– Хорошо, – наконец кивнул Александр Ефимович. – Я пойду с вами. Во всяком случае, если вам станет гораздо лучше. И Фридрих… он тоже захочет быть рядом. Он очень беспокоится о вас.

В этот момент в дверях появился и сам Фридрих Эрисман. Высокий, светловолосый, с благородным решительным лицом. Он выглядел взволнованным – пальто ещё не снял, волосы слегка растрёпаны. Увидел, что я сижу, и на лице его мелькнула такая искренняя радость, что у меня внутри что-то дрогнуло.

Голубев встал, собираясь покинуть комнату, но я быстро сказала:

– Нет-нет, Александр Ефимович, прошу вас, останьтесь.

Эрисман удивлённо вскинул брови. Он явно не ожидал такого поворота. А Голубев, чуть помедлив, кивнул и остался. Потом, повернувшись к Фридриху, сказал спокойно, но с лёгкой улыбкой:

– Завтра Надежда Прокофьевна желает подать прошение о досрочной пересдаче. Может, вы вместе с нами попросите… ну, кого нужно в совете. Чтобы приняли во внимание её состояние и заслуги.

Эрисман подошёл ближе, взял мою руку – его пальцы были прохладными, уверенными. Он пытался улыбнуться, но в глазах читалось беспокойство. Наверное, Софья уже успела ему что-то шепнуть по дороге.

– Надежда… – начал он мягко, почти умоляюще. – Это безумие. Ты едва пришла в себя. Пневмония могла оставить следы. Дай себе время. Мы подождём. Я подожду. Мы же…

Я сжала его пальцы в ответ – не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал мою решимость.

– Фридрих, – сказала я, и в голосе моём не было ни тени сомнения. – Я знаю, чего хочу. Диплом. Практика. Это не каприз. Это… моя жизнь. Моя судьба. Завтра мы подадим прошение. Вместе. Если, конечно, вы оба согласны меня поддержать.

Он вздохнул, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Хорошо, – наконец сказал Эрисман. – Завтра. Только если ты будешь чувствовать себя достаточно хорошо. Обещай.

– Обещаю, – ответила я и улыбнулась впервые по-настоящему. – Спасибо вам обоим. Большое спасибо.

Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она была другой – не тяжёлой, а полной решимости. За окном всё так же падал снег на Цюрих, на реку, на далёкие горы. А внутри меня уже разгорался огонь. Огонь решимости и веры в лучшее.

–

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба:

Юлия Зимина

"Иномирная акушерка ее величества"

https:// /shrt/02kB