Текст книги "Лицо в тени (ЛП)"

Автор книги: Рея Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 41

САММЕР

Мы лежим спутанным клубком на холодной земле уже полчаса, и лёгкий иней уже окружил нас. Как только он кончил внутри меня, его тело обмякло, и он затих. Он раскинулся поверх меня, а я закрыла глаза. Лишь его ровное дыхание говорит о том, что он всё ещё здесь, в своём сознании. Его тело обвилось вокруг меня, и, хотя мне холодно, я никогда не чувствовала такого тепла.

Он не убил меня, но был чертовски близок к этому.

Я боюсь пошевелиться, боюсь увидеть, что от него осталось после всего, что он пережил этой ночью. Секунды идут, и луна плывет по чистому небу. Я понимаю, что он должен отвести меня в Орден, и я не знаю, что делать с Мисти.

Его ровное дыхание позади меня прерывается, и когда я поворачиваюсь к нему лицом, он смотрит на меня с любопытством.

Я провожу рукой по его высокой скуле и смотрю ему в глаза, неуверенная, видит ли он меня. Он вздрагивает, но не убирает мою руку: вместо этого он подносит мои ладони к своему рту и целует их. Он моргает, как будто его глаза закрываются сами собой.

– Привет, – шепчу я, мое сердце трепещет.

Потрясение, которое он только что пережил, кажется, прошло, но то, как он смотрит на меня, наполняет меня беспокойством.

Он что, не узнает меня?

Что, если внутренняя битва, с которой он столкнулся, заставила его полностью потерять себя? Что, если на меня смотрит новая личность? Которого я не могу ни понять, ни контролировать.

Он притягивает мои бедра ближе к себе.

– Иди сюда, – шепчет он.

Его губы ласкают мой лоб, заставляя мои чувства обостриться, а ноги обвиться вокруг него.

– Я все равно должен убить тебя сегодня вечером, Саммер, – осторожно говорит он, но то, как его руки блуждают по моему телу, говорят совсем о другом.

Я делаю паузу, размышляя.

– Ты все еще хочешь убить меня? – спрашиваю я, дрожа.

Я изучаю его душу в поисках любого следа первобытной ярости.

Он Микаэль? Линкольн? Я ищу раскол, любой признак того, что раздробленный демон снова взял верх.

Он отстраняется, облизывая губы, как будто мысль о том, чтобы убить меня, возбуждает его аппетит.

– Да, – шепчет он, и от его глубокого голоса у меня перехватывает дыхание. – Я действительно, черт возьми, хочу.

Его грудь поднимается, а губы касаются моей шеи, и он прикусывает. Мое дыхание учащается, когда он покусывает мое ухо.

– Я думаю, что часть меня всегда будет жаждать твоей смерти, красотка.

Красотка. Я его красотка, и из-за него у меня самый ебанутый излом в мире.

И я буду любить его до скончания веков, потому что он довел меня до грани смерти во время моего оргазма и каким-то образом вернул меня обратно. И ничто никогда не сравнится с тем, что я только что испытала с ним.

У него необузданное желание убить меня, а у меня фетиш смерти. Наш брак заключен на небесах.

Он моргает и улыбается, обнажая идеальные белые зубы.

– Тебе это во мне нравится, не так ли?

Я прижимаюсь к нему, сильно двигая бедрами, как будто секса, который у нас только что был, было недостаточно. Я протягиваю руку и целую его, проскальзывая языком между его губ, снова возбуждаясь. Он застывает, удивленный поцелуем, и я замираю от того, насколько изменились его губы.

Как будто он не знает, кто я? Затем он яростно целует меня в ответ.

Я останавливаюсь и хмуро смотрю на него, все еще не решаясь спросить его имя. Его энергия иная. Эта версия – сплошная уверенность, объятия и поцелуи с оттенком темноты.

– Кто ты сейчас? – спрашиваю я его. – Скажи мне свое имя?

Он пару раз моргает и наклоняет голову, и теплая улыбка расплывается на его лице.

– Не думаю, что у меня оно еще есть.

Я приоткрываю губы, когда мое дыхание обволакивает воздух вокруг меня. Температура быстро падает.

– Ты случайно не Микаэль? – осторожно спрашиваю я, и часть меня огорчается при этой мысли.

Он качает головой.

– Кажется, с ним что-то не так.

Я приподнимаю брови.

– Линкольн?

Он кивает и улыбается.

– Это к лучшему.

Слезы жгут мне глаза, но я не уверена почему. Линкольн был лучше, проще. Но часть меня скорбит по мальчику, который не смог справиться со своей жизнью. Для мальчика, потерявшего свою мать.

У меня перехватывает горло, когда эмоции переполняют меня.

– Микаэль ушел окончательно?

Он обнимает меня за талию.

– Не совсем. Так это не работает. Я все еще он. Он так сильно любил тебя, Саммер, что в последние мгновения перед нашим слиянием отдал мне все это. Он отдал мне свою совесть, свою любовь, гнев, раскаяние. Я все чувствую, детка, и теперь я должен взять на себя ответственность за свою травму.

Я понимаю, что теперь он может видеть меня без этих чертовых очков.

– Так, значит, ты Линкольн?

Он прикусывает губу, и вспышка раздражения появляется в его глазах, как будто он не понимает, почему я не могу этого понять.

– Опять же, не совсем. Я лучшая версия их обоих.

Его мрачность освещает меня сверху вниз, и я узнаю раздвоенность в его манерах, в тенях в его глазах. По крайней мере, они больше не выглядят так, будто им место в аду.

– А фрагмент? – спрашиваю я.

– Этот фрагмент – моя травма, Саммер. И да, он тоже все еще здесь.

Это...

– Что теперь будет?

Он прижимает меня к сгибу своей руки.

– Моя жизнь была бы проще, если бы я убил тебя. У меня будет доступ к состоянию и власти, которая приходит от того, что я один из них. Я немедленно получу свое назначение на работу, и мне не придется ни о чем беспокоиться до конца своей жизни.

Я так сосредоточена на Линкольне, на его затуманенных глазах и на том, что он говорит, что едва замечаю шаги, которые проходят мимо нас.

Мисти, спотыкаясь, выходит на поляну, на которой мы лежим, и мы с Линкольном оба смотрим на нее. Ее глаза расширяются, когда она видит, в каком мы положении.

Мы все пристально смотрим друг на друга, и никто не двигается ни на дюйм. Пока она не шевелит ногой, и мы оба вскакиваем на ноги, натягивая одежду обратно.

– Вы оба чокнутые, – заикается она, шаря глазами в темноте в поисках выхода.

Я поворачиваюсь к Линкольну, только сейчас смутно осознавая, что у меня на руке порез и как сильно она болит.

– Она все еще жива?

Он пожимает плечами.

– Я думал, ты разозлишься, если я убью ее.

– Невероятно, – бормочу я.

Она убегает в ночь, и я бросаюсь за ней, умудряясь остановить ее, прыгнув вперед, схватив за ноги и поставив подножку. Она падает ничком, но извивается и бьется подо мной.

– Отпусти меня! – кричит она. – Он пытался убить меня.

Она пинает меня, что чертовски раздражает меня, потому что я тоже довольно сильно ранена.

– Он не пытался тебя убить, – поправляю я ее и прижимаю к земле каждой унцией своей энергии.

Даже в моем пресыщенном состоянии я все еще сильнее ее.

– Расслабься, Мисти.

Она поворачивается на живот.

– Ты понятия не имеешь, что он...

Ее глаза теряют всякий цвет, когда она смотрит прямо мимо меня, и ее слова обрываются. Я поворачиваю голову и вижу Линкольна, прислонившегося к дереву, за которым я пряталась, с маской на лице. Что-то мелькает в его руке.

– Я собираюсь рассказать всем, кто ты такой, – она обращает свое внимание на меня. – И ты... ты знала, кем он был все это время, не так ли?

Я встречаю ее молчанием.

– Разве нет? – кричит она.

Я бросаю взгляд на Линкольна, затем перевожу взгляд на его руки, где он поигрывает своим клинком.

– Сними маску, – говорю я ему.

Он снимает ее и протягивает мне, и я снова обращаю свое внимание на Мисти, чьи глаза расширяются.

– Мы можем сделать это легким или трудным способом, – я склоняюсь над ней, и Линкольн протягивает мне клинок, с которым играл. – Ты хочешь жить или умереть сегодня вечером?

Она сжимает челюсть, поджимая губы, уставившись на мою руку. Ей едва удается сглотнуть, когда я прижимаю клинок к ее горлу.

– Не спорь со мной по этому поводу. Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело, потому что прямо сейчас мне все равно, будешь ты жить или умрешь. У меня слишком многое поставлено на карту, чтобы разбираться с твоим дерьмом, – я указываю на Линкольна. – Ты видишь вон того парня?

Она тяжело сглатывает.

– Да.

– Кто это?

– Это Линкольн Кеннеди, наш ассистент.

Я хватаю ее за подбородок, крепко сжимая клинок в кулаке.

– Неправильно. Этот человек – Микаэль Питерс.

У нее перехватывает дыхание, когда она переводит взгляд на Линкольна, который так идеально играет роль злодея. Он просто ковыряет свои ногти, пока мы обсуждаем насущные вопросы.

– Произнеси его имя...

Она дрожит, но, наконец, откашливается:

– Микаэль Питерс, – она понимает.

– Хорошо, – говорю я ей. – Потому что он способен перегрызть тебе горло, чтобы ты не смогла закричать или рассказать кому-нибудь о том, что здесь произошло сегодня вечером. Он убил Гранта, потому что Грант пытался воспользоваться мной. Он заставил замолчать ту девушку, Кайли, чтобы привлечь мое внимание. Он взял тебя, чтобы заставить меня ревновать. Ты не особенная, Мисти. Ты обычная. И я хочу помочь тебе вернуться к твоей обычной жизни, хорошо?

Ее сильно трясет.

Я сильнее прижимаю лезвие к ее горлу.

– Все в порядке?

Она шмыгает носом, вытирает его и, наконец, говорит:

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Я вытаскиваю лезвие и помогаю ей подняться на ноги.

– Это будет не очень весело, но мне нужно, чтобы ты мне доверяла. И мне нужно, чтобы ты сотрудничала так, словно от этого зависит твоя жизнь.

– Что ты планируешь, Саммер? – спрашивает Линкольн, подходя ко мне и обнимая меня за талию.

Я беру его за руку, переплетаю свои пальцы с его и смотрю на него снизу вверх, затем снова перевожу взгляд на нее.

– Они хотят блондинку, поэтому мы даем им блондинку.

ГЛАВА 42

ЛИНКОЛЬН

Примерно двести восемьдесят лет назад глубоко в лесной пещере четверо мужчин в плащах собрались в круг, окруженные факелами, в том, что впоследствии стало орденом теней.

Священник, каменщик, горожанин и писец.

После многих лет лишений, голода и болезней они поверили, что темнота – единственный способ найти свет. Писец украл кодекс из исторического архива в маленьком городке на берегу моря в Италии и привез его с собой через океан в поисках лучшей жизни.

Перед уходом он положил в свою сумку древний текст – бумага его потрескалась от времени и слегка пахла пылью и временем – полагая, что его истоки лежат в затерянном городе Вавилон. Писец верил в чудеса: он верил, что история имеет свойство повторяться и, следуя по стопам наших предков, она может привести к просветлению.

Он потратил годы, учась расшифровывать древнюю книгу, и, наконец, прочитал ее от корки до корки. На этих страницах он нашел утешение в божественных словах, которые указали ему решительный и великолепный путь вперед.

Он потратил месяцы, переписывая эти слова на английский и занося их в свой дневник. Затем этот дневник стал бы единственной копией Теневого кодекса.

Писец устал от страданий своих друзей. Однажды, в особенно холодный и ужасный день, он вошел в освещенную свечами пещеру и поставил жестянку на деревянный стол. Это был ужасный год со скудным урожаем и опасными горожанами, находившимися в постоянной вражде со своими соседями. Люди были бедны и умирали от болезней и голода.

Держа кодекс в одной руке, писец велел своим друзьям сложить все свои медяки в жестянку.

Священник, известный своей любовью к виски и влечением к молодым девушкам в городе, усмехнулся, его щеки порозовели от эля.

– Зачем мне это делать, дурак? – он грохнул кружкой, сотрясая стол. – Что ты задумал, Маттео?

Остроносый горожанин и чернолицый каменщик рассмеялись вместе с ним.

Маттео спокойно положил книгу на стол и сказал со своим сильным акцентом:

– Я нашел новый путь вперед.

Священник взял дневник и пролистал страницы, его лицо помрачнело.

– Что это, Маттео? – он посмотрел на своего друга. – Это богохульство. Твоя душа отправится в ад за написание таких языческих слов.

Писец Маттео, хотя и не столь почитаемый, как его друг священник, постепенно завоевывал известность в городе после строительства библиотеки, которая вскоре стала колледжем Кинсмен, а со временем и университетом Кинсмен. Позже он станет самой выдающейся фигурой в истории города.

Писец уверенно ответил:

– На следующей неделе я вернусь с этой банкой, и горшок вырастет. Тогда ты увидишь, что то, что я говорю, правда.

Священник усмехнулся, подумав, что его друг сошел с ума. Однако он решил согласиться с этим, чтобы доказать всем своим друзьям, что Маттео Витал не имеет права идти против церкви. Каждый из них, один за другим, опускал в жестянку монету и отдавал ее писцу.

Неделю спустя они встретились снова, чтобы утопить свои печали в эле, но писец пришел с удрученным видом, поскольку денег в котле не прибавилось.

Они насмехались над Маттео и использовали оставшиеся монеты, чтобы напиться, и Маттео ушел, пообещав, что в следующий раз, когда увидит их, заставит монеты расти.

Проходили недели, и ситуация ухудшалась. Грипп, уже угрожавший близлежащим городам, добрался и до деревни Кинсмен, вызвав смерть среди молодежи и стариков.

Год спустя писец вошел в шумную таверну особенно темной ночью. Он поставил такую же жестянку на стол перед своими друзьями, и их глаза расширились от жадности. Медяки, как и обещал Маттео, действительно выросли вдвое.

– Невозможно! – воскликнул священник с проблеском надежды и жадности.

– Темный бог улыбается нам, – объяснил писец. – Он осыпает нас своими благословениями, в то время как ваш бог оставляет нас больными и обнищавшими.

Священник не мог отрицать того, чему был свидетелем, даже если не до конца понимал это.

Копейки сами по себе не размножаются. Так откуда же они взялись?

Они не знали, что Маттео сошел с ума. Он слышал голоса и видел затененный лик бога сквозь вековые деревья, окружающие местность.

Он также был вором, обкрадывавшим молодежь, которая стекалась в город учиться в его школе, чтобы приобщиться к более секуляризованному образу жизни.

Бог обратился к Маттео и сказал, что, принося ему жертву, их деньги будут продолжать расти, и по иронии судьбы, все больше молодых людей будут приезжать в город учиться.

Священник, потерявший свою единственную дочь, не мог игнорировать тот факт, что, несмотря на свою набожность, он, похоже, не пользовался божьей милостью.

Христианство подводило его.

На следующей неделе жестянка писца появилась снова, дополненная новыми монетами, и Маттео заявил, что это голос темного бога, который улыбается им. Он открыл кодекс и начал читать отрывки, в которых подробно описывались шаги, необходимые для того, чтобы стать одним из избранных детей.

В конце концов, четверо мужчин объединили те небольшие деньги, которые у них были, доверившись своему другу писцу. Каждую неделю писец приносил те же самые монеты и еще больше, раздавал их своим друзьям и разражался риторикой, убеждая своих друзей в новом способе.

В одну роковую ночь они заключили торжественный договор, священную клятву на крови, поклявшись, что первая жертва должна быть принесена.

И вот, всего несколько дней спустя, очаровательная жена писца отважилась войти в пещеру на окраине города, неосознанно идя навстречу собственной гибели. Судя по рассказам, которые мне рассказывали, она была юной душой, едва достигнув совершеннолетия, когда с ней случилась эта трагедия. Тем не менее, несмотря на свой нежный возраст, она уже произвела на свет троих драгоценных детей, прежде чем встретить свою безвременную кончину.

Дети Маттео Витал.

Писец спрятал эти монеты в доверительном управлении в районе, которым он управлял в небольшой школе, которую он основал. Со временем этот маленький колледж разрослась, и его офис превратился в кафедру психологии в университете Кинсмен.

Никто не знает о существовании этого траста, кроме вовлеченных лиц, и по сей день он существует в фонде, доступном только сотрудникам этого департамента.

Доверие росло с каждым годом: колледж процветал, а доверие росло экспоненциально, поскольку каждый ученик, сам того не подозревая, платил за это своим обучением.

Трасты обязательны, трасты – это закон, и трасты вечны.

Интерес нарастал и рос в течение двухсот восьмидесяти лет, создав одно из богатейших пожертвований в мире. Под их присмотром город процветал, и они стали самыми богатыми людьми в регионе.

Писец ждал – как обычно делают писцы – выжидая своего часа, планируя и замышляя заговор, желая большего для себя. Писцы по своей природе очень терпеливые люди. Маттео подождал, пока его друзья убьют своих жен в ходе церемониального разврата, затем он отравил их эль, ослабив их, прежде чем зарезать, оставив их тела гнить в лесу.

Ни одна из их жен не успела произвести на свет новых наследников, а те дети, что уже были, скосила грипп. Так потомки Маттео остались единственными претендентами на траст.

Со временем, и по мере того, как сменялись поколения, Маттео стал этим богом. Его дети, а затем и их дети, приносят жертвы от его имени. Дети стали новым Орденом, принося свои жертвы, прежде чем двигаться дальше и рожать собственных детей, продолжая традицию.

Откуда я все это знаю? Я не знаю. Это обоснованное предположение, основанное на исторических записях того времени, но разве не так пишется вся история?

Тот, кто выживет, расскажет эту историю.

Теперь каждый из их потомков стоит в этом самом кругу, связанный с писцом, который требует крови и жертвоприношений.

Моя мать погибла здесь двадцать два года назад от рук тех, кто стремился к этой жадности.

Того, чему я стал свидетелем той ночью, никогда не должно было случиться. Я был аномалией, поскольку детей от жертвоприношения вообще не должно было существовать. Та ночь изменила химию моего мозга и превратила меня в монстра, которым я являюсь сейчас.

Я не унаследовал эту тьму: она была навязана мне.

Я – новая тьма, новый темный бог, и я собираюсь забрать все, что они поклялись защищать.

Каждый год проценты с этого траста поступают на банковский счет доктора Гарсии, где она распределяет средства среди полноправных членов Ордена, включая свою семью – часть Ксандеру, часть мне.

Талия Гарсия – хранительница этого фонда и контролирует весь этот город. Все у нее в кармане, потому что она контролирует финансы.

Доктор Гарсия, однако, становится довольно старой, даже немощной. Возможно, ей осталось жить совсем недолго, и она рассчитывает, что я унаследую это наследие. За исключением… Я не связан этой родословной, хотя это доверие в 600 миллионов долларов вот-вот станет моим.

Спустя двести восемьдесят лет я стою перед тем же кругом. В памяти всплывают образы – они, но моложе, с каменными лицами, наблюдают, как моя мать по собственной воле шагает в эту окружность.

В своих объятиях я держу Мисти, на которой плащ с капюшоном. Ее светлые волосы выбиваются из-под маски, которую я надел на нее.

Мой брат усмехается рядом, когда видит ее.

– Он на самом деле, черт возьми, сделал это, – бормочет он.

Талия Гарсия выходит вперед, поднимая руку, заставляя его замолчать. В своих темных одеждах она выглядит порочной и старой.

Талия Гарсия – урожденная Витал – когда-то была сильнейшей среди нас. Теперь я верю, что Саммер, которая скрыта в тени, самая сильная среди нас. Саммер смотрит, как я несу Мисти, которую все считают ею, на церемонию смерти.

Здесь нет перерождения: есть только смерть, жадность и безумие.

Писец убил свою жену и обокрал своих товарищей без всякой священной цели. Он делал это из жадности, наживаясь на слабых в моменты их отчаяния, и знал, что его жена положила глаз на священника.

Его безумие передавалось из поколения в поколение, проявляясь в актах убийства. Как я заметил, однажды испытав это, его уже не остановить. И я уверен, что Саммер обладает этой генетической чертой, как и ее отец.

Талия подходит и опускается на колени перед Мисти, пряча лицо. Она наклоняет голову, замечая кровь на своих пальцах после того, как слегка коснулась мягкой щеки Мисти, прежде чем поднести пальцы к порезу на шее, чтобы пощупать пульс.

Сегодня вечером я поставил двух женщин на грань смерти, и одну мне все еще нужно вернуть обратно. Мисти едва дышит.

Она пару секунд держит пальцы на шее Мисти, прежде чем подняться. Талия Гарсия – вдохновитель хаоса, манипулирующий событиями на расстоянии, и делала это всю свою жизнь. Она принадлежит к совершенно другому безумию. Она совершенно ужасна.

Удовлетворенная кровью на своих пальцах, она игнорирует Мисти и сосредоточивает свое внимание на мне, когда поднимается на цыпочки, чтобы дотянуться до моего лица, скрытого глубоко под капюшоном.

– Дело сделано! – объявляет она громко, чтобы слышали все присутствующие.

Она прижимается губами к моему лбу и запечатлевает нежный поцелуй, и я кланяюсь в знак уважения.

– Ты молодец, Микаэль.

Ее голос такой тихий, что никто другой не может услышать имя, которое она использует.

Я натянуто улыбаюсь, мой голос неузнаваем даже для меня.

– Меня больше не зовут Микаэль, – шепчу я ей в ответ. – Ты даже представить себе не можешь, кем я стал.

Я моргаю и улыбаюсь ей. Свет моего фонарика отражается в ее глазах. Она наблюдает за мной, ее взгляд мерцает, но затем она берет себя в руки и зачарованно смотрит мне в глаза. От нее исходит страх, эмоция, которую я знаю так близко.

Она выдыхает.

– Конечно. Мы поговорим позже.

Она отступает назад и поворачивается лицом к группе, оставляя безжизненное тело Мисти лежать кучей.

Все головы опущены, тишина опускается на пещеру, когда Талия становится в центр круга.

– Мы были призваны сюда сегодня вечером высшей силой. Наш темный требует жертвы от каждого из вас. Это небольшое подношение за силу и любовь, которыми Он наделяет нас. Однажды отняв жизнь, вы можете продолжать свое существование. У вас есть свобода вступать в брак, любить и поддерживать друг друга. Однако важно следовать кодексу, поскольку все мы принадлежим к чему-то священному. Отклонение от него приведет к ужасным последствиям.

Как мы все узнали от матери Ксандера.

– Мы все равны: мы все его потомки, и мы будем жить по Его образу и подобию. Как только меня не станет, Линкольн возьмет на себя роль Стража Порядка. Он наденет маску неизвестности и передаст ее тому, кого выберет. Он – избранный.

Гнев и ревность Ксандера исходят от него. Однако я оказал ему услугу. Это не то, чего он хочет. Он хочет вечеринок, денег и наркотиков: он не хочет такой ответственности.

Все поспешно уходят, кроме Ксандера. Он продолжает стоять, наблюдая, как будто не может поверить, что потерял контроль над тем, что по праву должно быть его состоянием.

Теперь он полностью сосредоточен на теле, которое, по мнению всех остальных, является Саммер. Он на мгновение колеблется, словно желая удостовериться в ее истинной личности, но затем отступает и исчезает в темноте.

Остается только Талия, Мисти притворяется безжизненной на земле, а Саммер прячется поблизости, наблюдая за всем происходящим.

Доктор Гарсия бросает на меня быстрый взгляд и говорит:

– Подай ее ему.

Она уходит, потому что доктор Гарсия не выдерживает следующей части – той, где мы удаляем глаза.

Мисти остается неподвижной, как будто она мертва. Я теряю счет времени, уставившись на нее, ожидая, когда пещера опустеет, пока нежные руки не обхватят мои.

– Давай заберем ее домой, – шепчет Саммер.