Текст книги "Лицо в тени (ЛП)"

Автор книги: Рея Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 40

САММЕР

Кровь.

Её много, она стекает по руке, пока я несусь сломя голову в тёмную ночь, в чащу леса. В меня вбили слишком много адреналина – и я заледенела, чтобы чувствовать боль. Я не уверена, что это моя кровь: там, наверное, смешалась и его, потому что я поранила его. Я помню, как вонзила ему в грудь тот самый осколок, обратив его же оружие против него.

Все, что я знаю, это то, что у меня наконец появилось желание сбежать.

Над сорной травой клубится густой туман, отчего призрачный свет отражается от деревьев. Я не оглядываюсь: я бегу вперед, скользя по мокрой земле и падающей листве у моих ног. Я прыгаю в высокую траву, не смея оглянуться, и в конце концов, шатаюсь и падаю за большой пень, подтягиваю колени к груди и просто... прячусь.

Коварная тошнота нарастает в моем животе, заставляя меня биться в конвульсиях.

Я вспоминаю все, что прочитала об этом состоянии, пытаясь понять Микаэля и то, что с ним случилось.

Это существо, которое появляется внутри него, должно быть эмоциональным фрагментом в его сознании. Эти фрагменты могут отделяться и создавать живых существ. Эти расколы не знают границ и не испытывают страха. У них нет сознания, нет идентичности, и есть только одно воспоминание, одна эмоция.

Единственная цель.

Однако они могут быстро набирать силу, чем дольше им дают расти. Вначале у этого раскола была лишь небольшая вспышка разума, но чем дольше он остается неуправляемым, тем больше он растет, доводя всю систему до исступления. Без Линкольна, удерживающего все это вместе, этот раскол берет верх.

Это движущая сила, стоящая за тем, почему Микаэль убивает. По своим функциям он, должно быть, противоположен Линкольну. И это было здесь все время, скрываясь в контурах его сознания. Гноилось, росло, продвигалось вперед.

Ночь застыла в безмолвии, и я дрожу, затаив дыхание, слишком боясь выдохнуть, вдруг он меня услышит.

Я чувствую его присутствие, как будто оно живет внутри меня.

Его шаги окружают меня, и облако движется по небу, заставляя луну отбрасывать тяжелое, зловещее сияние, как будто ночь действительно на его стороне.

Порыв ветра шелестит листьями.

Он играет со мной. Он мог бы легко поймать меня, но позволил сбежать. Мою руку пронзает пульсирующее ощущение, и я инстинктивно прикрываю рану, только чтобы увидеть, что моя ладонь покрыта кровью.

Щелкающий звук, как будто он тикает языком в часах. Обратный отсчет...

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

– Саммер… – поет он завораживающим голосом, и его шаги раздаются в ночи. – Это я, детка. Это Линкольн. Где ты?

Линкольн...

Но от его мрачного, злобного тона у меня мурашки бегут по спине.

Его голос звучит так спокойно, так похоже на Линкольна – и совсем не похоже на голос, который я только что слышала на складе. Острая боль поселяется в моей груди. Я стою неподвижно, не в силах пошевелиться, потому что сомневаюсь, что это действительно он.

Бесчувственный придурок.

Наступает долгая пауза, прежде чем он говорит самым сексуальным голосом, который я когда-либо слышала:

– Давай, Саммер, я думал, это то, чего ты хотела?

Несмотря на все мои усилия вести себя тихо, я делаю глубокий вдох, и это все, что ему нужно, чтобы обнаружить мое укрытие. Он обходит дерево и смотрит на меня сверху вниз, с его руки капает кровь. Жестокая улыбка появляется на его губах сквозь маску, которую он носит.

Я смотрю на него снизу вверх, и в его глазах, сияющих сквозь черные щелочки, больше нет никакого подобия человечности. Зло внутри него просачивается сквозь его кожу, как будто оно живет в волокнах его маски.

Пугающий фрагмент исчез: он вернулся к нормальной жизни, но я все еще не узнаю его.

– Пожалуйста, – хнычу я, сворачиваясь в клубок на земле перед ним.

С наклоненной головой и горящими глазами кажется, что Микаэль постепенно обретает контроль.

– Пожалуйста, что? – отвечает он. – Чего ты хочешь, Саммер?

Его голос снова заметно меняется.

Я опускаю голову.

– Просто отпусти меня.

Я дрожу, когда он проводит пальцами по моему лицу.

– Ну, это меня смущает, детка, потому что ты проделала весь этот путь, чтобы увидеть меня, так почему я должен тебя отпускать?

– Я пришла забрать Мисти. Ты должен отпустить ее, Микаэль. Она не имеет к этому никакого отношения. Я не собираюсь ее убивать.

Он делает глубокий вдох и облизывает губы, как будто представляя ее мертвой. У меня мурашки бегут по коже, когда я думаю о ней с ним. Меня совершенно тошнит от осознания того, что его руки касались ее в любом качестве.

– Ты поэтому пришла? Чтобы спасти Мисти? Ты наконец-то почувствовала что-то в своем холодном сердце?

Ну вот, он снова называет меня лгуньей. О чем я вообще лгала?

Меня захлестывает волна гнева.

– Я чувствую разные вещи. В отличие от тебя, у меня есть совесть.

Он только смеется.

– Саммер, Саммер, Саммер. Я тоже кое-что чувствую. Я чувствую все. Каждую секунду твоей гребаной идеальной жизни я ощущал, как во мне растет ненависть к тебе. Мой гнев вскипает всякий раз, когда я вижу твое лицо.

Моя грудь содрогается, и я буквально задыхаюсь от слов. Он приседает, чтобы его глаза были на одном уровне со мной.

– Ты все еще не понимаешь всей фундаментальной части того, что делает тебя такой уникальной, не так ли?

Он наклоняется так близко, проводит рукой по моей ране, смешивая нашу кровь. Даже в психотическом состоянии он все равно пахнет восхитительно, божественно.

Каким я помню его в своих снах, даже с этим запахом дерюги.

– Твоя совесть не имеет ничего общего с тем, что ты чувствуешь. У меня тоже есть совесть, детка. У всех она есть. Совесть – это просто отражение знания, которое ты считаешь правильным или неправильным. Это внешний фактор, Саммер. Не более того.

Я тяжело сглатываю, ненавидя то, что в его словах столько смысла. Ненавидя то, насколько он похож на Линкольна. Это искаженная версия Линкольна с элементами Микаэля, и этот раскол смешан.

Он продолжает:

– Ты могла бы спасти бедняжку Кайли. Ты могла бы спасти Гранта, и ты могла бы спасти Мисти. Ты могла бы предупредить ее или рассказать кому-нибудь.

Я вскидываю на него глаза. Я не хочу отвечать.… Произнося это вслух, я становлюсь такой же плохой, как мой отец.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке.

– Ты влюблена в меня, детка. Не так ли?

Я замираю на мгновение, когда бабочки порхают у меня в животе.

– Да, – шепчу я.

– И именно поэтому ты не выдала меня полиции, да?

– Все это так неправильно.

– Ты объясняешь свою любовь ко мне, Саммер. И при этом ты позволяешь ужасным вещам происходить с невинными людьми, точно так же как твой папа делал со своей наукой. Он изучал страх, и что может быть лучше для его понимания, чем создать его самым отвратительным способом?

При упоминании моего отца у меня вырвался тихий всхлип.

Он ерзает рядом со мной, глядя на меня сверху вниз.

– Ты плачешь из-за него… Даже зная, что он сделал и кем он был, ты все равно любишь его. – Это не вопрос.

– Он был моим отцом, Микаэль. Он был для меня всем. Он все, что я знала.

Что-то в нем ломается. Мой отец заставляет его ломаться, точно так же как я заставляю его ломаться. Сплит появляется снова, и его глаза излучают это ужасающее мерцание.

– И вот ты здесь, идешь по его стопам, – его голос становится демоническим.

Я не думаю, что это возможно для человека. Но он здесь... Все трое вместе взятые, смотрят на меня сверху вниз.

Он подталкивает меня локтем.

– Встань на колени. Мы закончили разговор.

Само количество гнева, исходящего от него, усиливает мой страх еще на десять пунктов.

Напряжение в моем теле становится мучительным, когда я поднимаюсь на колени и кладу руки на его мускулистые бедра, словно боготворю его.

Приближаются мои последние минуты, и я так возбуждена, как и предполагала.

Он замечает, потому что его взгляд опускается к моей груди, затем к губам, прежде чем снова встретиться со мной взглядом. На этот раз он хватает меня за горло, его губы легким дуновением касаются моей кожи.

– Микаэль, я люблю тебя, – тихо выкрикиваю я, прежде чем у него появляется шанс сжать мою шею.

Его глаза находят мои и заметно смещаются, смягчаясь и расширяясь.

– Ты гребаная лгунья! – рычит он. – Ты меня не любишь. Тебе нужна только та часть меня, с которой общество может справиться. Это не я.

– Я действительно люблю тебя, Микаэль, – умоляю я, отчаянно желая, чтобы он поверил мне.

Он снимает маску и закрывает глаза.

– Ты хочешь знать, скольких людей я убил?

Я замираю и жду, переводя дыхание, и он открывает глаза, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Десять. И я не могу обещать тебе, что их не будет больше. Мой гнев – такая же часть меня, как и моя любовь к тебе.

У меня перехватывает дыхание. Десять? Десять!

Мои руки находят его, которые все еще сжимают мое горло. Он не оказывает никакого давления... по крайней мере, пока.

– Я серийный убийца. Это течет в моих венах: это часть моей души.

– Это неправда, – шепчу я, когда он прижимает меня еще сильнее к земле. – Линкольн сказал мне, что единственными людьми, которых ты убил, были те, кого доктор Гарсия оставила тебе. Ты был ребенком, Микаэль, и она была больна, поступая так с ребенком.

Что, черт возьми, не так с этой женщиной? Зачем детскому психологу заниматься этим?

Он проводит рукой по моей щеке, заставляя меня посмотреть в лицо тому, что скрывается под ней.

– Я убил того ублюдка, который лапал тебя весь семестр, и я бы сделал это снова. Он собирался трахнуть тебя сегодня вечером, хотела ты этого или нет. Я наблюдал, как он изнасиловал девушку в туалете кампуса две недели назад – он и двое его товарищей по команде. Меня никто не заставлял, не было никаких условий: это был только я.

Я сжимаю губы.

– Микаэль...

Его голова дергается, но тело неподвижно. Оно вибрирует, как будто он из другого мира. Я понимаю, что это слияние. Линкольн, Микаэль и эта раздвоенность гнева сливаются в одно целое.

– Ведь это все еще твое имя, не так ли? – тихо спрашиваю я.

Его тело вибрирует, как будто сплит хочет выйти и поиграть.

– Жаль тебя разочаровывать… Я всегда был Микаэлем.

Мои руки сами собой обхватывают себя, и я дрожу, понимая, что Микаэль выздоравливает после того психотического срыва, в котором он побывал, и я позволяю себе расслабиться, больше не цепенея от слепого страха. Как будто все мои психосоциальные чувства за последние пять минут притупились. В конце концов, я лежу на холодной земле.

Он проводит ладонью по моей руке, затем притягивает меня к своему телу, чтобы согреть, и обнимает меня.

– Ты замерзла, да, красотка?

После всего этого, после всего, через что мы прошли… теперь он заботится о моем благополучии. Мои зубы стучат, мое тело прижимается к нему, и через несколько долгих секунд я смотрю на него. Его бледное лицо, его великолепные глаза. Свет, исходящий от них.

– Если я все еще могу любить своего отца несмотря на то, что он сделал, почему ты думаешь, что я не способна любить и тебя тоже?

Он делает паузу, прежде чем сказать:

– Потому что я не привлекателен, – он дрожит, напоминая мне, что он всего лишь человек. – Она любила меня недостаточно сильно, чтобы остаться.

Я опускаю голову на землю, в этот момент совершенно неподвижная. Если Микаэль не оборвет мою жизнь, возможно, это сделает эта холодная морозная ночь. Воспользовавшись коротким моментом, я закрываю глаза и ценю его присутствие. Мой взгляд блуждает в темноте, когда я кладу голову на сгиб его руки, наслаждаясь его успокаивающим теплом.

Внезапно какой-то образ вторгается в мои мысли, заставляя меня слегка оттолкнуться.

– Было кое-что, что я увидела давным-давно, еще в детстве, – признаюсь я.

Он приспосабливается, терпеливо ожидая, пока его сердце колотится, а ветер свистит над нами. Постепенно воспоминание проясняется, выкристаллизовываясь в моем сознании.

– Продолжай, – говорит он.

Он продолжает обнимать меня, когда я поворачиваюсь к нему лицом, и я снова прижимаюсь к нему.

– Я всегда знала, кем был мой отец. После этого я лгала себе и всем остальным, но в глубине души… Я знала.

Я не отрываю от него глаз.

– Что ты помнишь, детка? Расскажи мне все подробности того, что ты видела.

Воспоминание почти убивает меня, когда оно всплывает в моем сознании, недостающий фрагмент всего этого. Я блокировала его. Годами я не могла вспомнить этот момент. Это мрачное воспоминание, запертое в моей голове, начало отравлять мой разум.

– Это женщина… – тихо говорю я. – Она лежит на диване, и она связана в моем подвале. Мой отец навис над ней, что-то ласково говоря, таким, каким я его помню. У него в руке был блокнот, и он разговаривал с ней. Он объяснял все, что делал, как будто хотел убедиться, что обстоятельства идеальны. Он просто продолжал записывать.

Сейчас меня обнимает Линкольн, или, по крайней мере, такова его сущность. Я могу сказать. Я расслабляюсь, когда он проводит большим пальцем по моей щеке.

– Где ты была?

– Я пряталась под лестницей, – мой язык заплетается, как будто я не могу нормально говорить.

Его пальцы начинают ласкать мою кожу.

– Продолжай. Выброси это воспоминание из головы, детка. Тебе станет лучше.

Яд. Тошнота. Моя тьма.

– Я очень мало ее помню, но я помню, как она была напугана – я никогда не видела никого настолько напуганным. Она не кричала, и я помню, как подумала: почему она не кричит? Но она не издала ни звука.

– Твоя мать... Где она была?

– Моя мама была наверху, готовила воскресный ужин. Мы всегда ужинали по воскресеньям.

Моя рука находит его бедро, и я провожу пальцами по его мускулистой ноге. Он обнимает меня за талию, когда я начинаю дрожать.

– Я не знала, на что смотрю, – говорю я ему, чувствуя, как слезы щиплют глаза.

Я не утруждаю себя вытиранием их, потому что вся измазана кровью.

– Мой отец вырезал ей глаза, и я наблюдала, как он это делал. Затем он поставил ее в позу и сфотографировал. Она была мертва, но продолжала смотреть на меня. Даже когда у нее не было глаз, она продолжала смотреть на меня. Я просто сидела и смотрела, как мой отец убирает беспорядок.

Мой голос срывается.

– Она просто продолжала смотреть на меня, и я подумала… Я подумала...

Я дрожу. Я не могу закончить предложение, и мой голос полностью прерывается.

Его губы касаются моего затылка.

– Что ты подумала, Саммер?

Я прерывисто вздыхаю, потом еще раз. Наконец, я достаточно спокойна, чтобы сформулировать свои слова.

– Мне показалось, что она выглядела симпатично.

Я чувствую странное электрическое жужжание под кожей. Тошнотворное, бурлящее ощущение возвращается в мой желудок. Я делаю резкий вдох, выдыхая весь воздух из легких. Почти, как если бы я вдохнула эту ядовитую смерть в своем подвале и теперь, годы спустя, наконец-то изгоняю ее.

– Это было так тяжело, красотка? – присутствие Микаэля вернулось.

Он потирает мне спину, пока я борюсь с тошнотой.

Микаэль. Линкольн. Линкольн. Микаэль. К их единым движениям придется привыкнуть. Даже если внутри него есть раскол, я тоже найду способ полюбить его.

Я поднимаю подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, и даже в темноте ночи вижу, как сияют его глаза. Мои губы тянутся к его губам, и он наклоняется, даря мне мягкий, успокаивающий поцелуй.

Несмотря на желание Микаэля убить меня, он был единственным, кто давал утешение, когда мой разум терялся в тех темных уголках. Не важно, как сильно я пыталась блокировать это, ее образ запечатлелся в моей душе. В каждом кошмаре он был со мной. Каждый раз, когда я заново переживала то, что мой отец сделал с ней, Микаэль был рядом, утешая меня. Почти так же, как если бы он был со мной каждую ночь, помогая мне справиться с болью.

Я смотрю на него снизу вверх, мои глаза широко раскрыты и затуманены.

– Как кто-то может пялиться на тебя, если у него нет глаз? Я никогда этого не забуду.

За исключением того, что я это сделала. Я блокировала это годами.

– Мой отец открыл бутылку виски и всю ночь просидел внизу. Я подождала, пока он уснет в своем кресле, прежде чем прокрасться наверх.

Его тело шевелится подо мной.

– Потом ты поднялась наверх и жила своей жизнью, как будто ничего не произошло, не так ли, детка?

– Моя мама сидела за обеденным столом одна. Мы ели жаркое. Я до сих пор чувствую запах того, насколько оно было вкусным. И мама весь вечер напевала – я никогда не забуду её напевы. С тех пор она больше ни разу не напевала.

Чувство вины поглощало меня так долго, что в конце концов я полностью заблокировала эмоции. Или это так? Или я просто считала, что должна чувствовать вину за то, что наблюдала, как мой отец кого-то убивает, и не чувствовала. Возможно, я не знаю, на что похожа эта эмоция на самом деле.

– Недавно я кое-что выяснил. Кое-что, чего я никогда не смогу себе простить.

Он рисует круг на моей щеке, проводя пальцами вниз к губам. Его глаза вспыхивают.

– Что это? – спрашиваю я.

– Моя мать помогла ему разобраться с этим, и они оба смотрели, как судья Ремингтон Витал посадил отца Дэни за убийство той женщины.

Я никогда не прощу себя за то, что причинила Дэни такую боль. Если бы она знала это, она бы прикончила меня. Это уничтожило бы ее, или они убили бы ее.

Микаэль просто говорит:

– Это то, что они делают. Они заставляют вещи уходить, – его пальцы сжимают и впиваются в меня. – Иногда он бывал неаккуратен: я действительно удивлен, что его ни разу не поймали.

Я вздрагиваю, когда на нас налетает прохладный ветерок, и понимаю, что снова теряю его. Я поворачиваюсь к нему лицом, толкая его вниз, прежде чем он успевает остановить меня, и сажусь на него верхом, упираясь коленями в ледяную землю.

Его глаза. Это всегда его глаза. Они жестокие, сексуальные и такие чертовски опасные. Уравновешенный и напряженный, как скрипка, соблазняющий меня поиграть с ним.

Я встречаю его пристальный взгляд.

– Не делай этого, Микаэль.

Он склоняет голову набок, как будто мои жалкие попытки удержать его на расстоянии забавляют. Я знаю, что человеком, который разговаривал со мной последние несколько минут, был Линкольн, но теперь Микаэль вернулся – и с Микаэлем я могу играть.

Он моргает и изображает невинность.

– Что не делать, Саммер? Я просто остаюсь самим собой.

Я прижимаюсь к его растущей эрекции. Теперь он смотрит на меня как на психопатку. Тошнота прошла, теперь, когда я признала, что я ненормальная.

Меня разъедало чувство вины, а не его контроль над разумом. У него никогда не было контроля надо мной; он просто знал, что мои секреты убивают меня.

– Не покидай меня. Останься со мной. Пожалуйста. Справься со своим гневом. Не позволяй этому расколу снова овладеть тобой. Ты больше, чем эмоция, поэтому не позволяй этой эмоции определять тебя.

Его челюсть напрягается, но он выгибает бедра, когда я наваливаюсь на него сверху. Я стягиваю леггинсы и подталкиваю его штаны к бедрам, вытаскивая его эрекцию. Я, не теряя времени, погружаю его в себя, перекатываясь своим телом поверх его.

Я смотрю на него сверху вниз и просто дышу.

Впервые за много лет моя грудь не сдавлена. В животе нет ощущения, что в нем завелись блохи.

Я скачу на нем несколько минут и знаю, что он у меня в руках. Теперь мне просто нужно не дать ему потеряться в своем безумии.

Он хватает меня за бедра и переворачивает, наваливаясь своим телом поверх моего. Его губы изгибаются, рука находит мою грудь, и я вскрикиваю, когда он прижимает что-то холодное к моей шее.

Я обхватываю его ногами, запускаю пальцы в его темные волосы, и обмякаю под ним, выгибаю грудь и поворачиваю шею, чтобы у него был легкий доступ к ней.

– Если ты собираешься это сделать, сделай это уже, – насмехаюсь я. – Убей меня, черт возьми.

Он хватает меня за волосы и откидывает мою голову назад. Его глаза теперь дикие. Его яростный взрыв закончился: теперь у него медленные методичные движения, когда он серьезно обдумывает это. Я не прерываю зрительный контакт. Ни разу.

– Ты любишь меня больше, чем ненавидишь. Ты не убьешь меня.

Его глаза перемещаются, становятся пустыми, а затем снова перемещаются, отражая внутреннее смятение внутри него, заставляя его замолчать. Как будто их обоих нет, оставляя после себя пустую оболочку.

Мгновение быстро улетучивается, сменяясь приливом чистой, стальной ярости. Единственное, что я могу сделать, это попытаться помочь ему собрать все части себя воедино, и, надеюсь, это положит конец расколу.

Если я не смогу вытащить Микаэля, я умру. Я знала, что, приехав сюда, рискую, и я готова принять это.

– Сделай мне одолжение, – прошу я, когда ветер меняется и я слышу слабую музыку со склада.

– Что же, детка? – спрашивает он, играя с прядью моих волос.

Я действительно не знаю, кто скрывается за этими глазами.

– Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пока убиваешь, чтобы я могла, по крайней мере, кончить, пока ты это делаешь.

Все, что было дальше, размыто. Но в одном я уверена: он определенно что-то чувствует.

Я выгибаю спину и стону, когда он сильно входит в меня прямо в точку g. Затем он трахает меня снова и снова, хватая за горло и сжимая.

Мой мир затуманивается, и я очень медленно осознаю, что он убивает меня. Одно движение его большого пальца – и меня не станет. Чуть сильнее сожмёт – и я мертва.

Я растворяюсь в этом, в наслаждении умирания. Опьянение любовью и смертью одновременно. Оно течет сквозь меня, как змея, ползущая по саду к кусочку запретного плода. На вкус оно кислое, затем становится сладким. Это огонь, лед и спокойные мирные воды.

Он продолжает сжимать и трахать до того момента, когда мой живот нагревается, а оргазм нарастает, и я, наконец, нахожу свое истинное освобождение.

Это мое истинное возрождение.

Меня накрывает волна оглушающей слабости, и я начинаю терять сознание. Я не просила этого; я не просила его. И впервые я думаю, что трахнула ту тень, что живёт в нём, – и, что важнее, мне кажется, ему это понравилось.