Текст книги "Лицо в тени (ЛП)"

Автор книги: Рея Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 31

САММЕР

Жужжащий звук будит меня, и я открываю глаза. Головная боль прошла от воды, которой Линкольн – или кто там, черт возьми, это был – напоил меня после того, как мы снова трахнулись. Потом я, должно быть, снова заснула, но не уверена, надолго ли.

Линкольн работает за своим столом в нескольких футах от меня, на нем очки, лоб сморщен. Он ест попкорн. Рядом с ним горит огонь, а над головой играет тихая фортепианная музыка.

Психо-музыка.

Мой желудок урчит от этого соленого маслянистого запаха, когда я прихожу в себя, но, по крайней мере, головная боль прошла.

Как будто этот человек не спит: он просто читает психологию весь день, каждый день. Затем он использует это, чтобы контролировать мой разум.

Мой телефон снова жужжит.

– Он гудит уже час, – говорит Линкольн, не поднимая глаз. – Может быть, сообщишь Дэни, что ты еще дышишь. Я уверен, что она была бы благодарна за это.

Я поднимаю голову и вижу свой телефон на тумбочке. Откуда он вообще взялся? Должно быть, он вернул его, пока я спала.

Дэни! О, черт.

Я проигнорировала её звонок прошлой ночью, а с тех пор прошли почти сутки. Сутки, залитые сексом с Линкольном, разговорами с ним, объятиями и погружением в лабиринты его сознания.

Она мне этого не простит.

Пальцы скользят по мягкой поверхности подушек, когда я тянусь к телефону, остро ощущая свою наготу.

У меня два пропущенных звонка, один от моей мамы, и куча текстовых сообщений от Дэни. Я быстро отправляю ей сообщение, говоря, что со мной все в порядке и что меня сегодня не будет дома.

Я вижу, что она прочитала это, и три точки на текстовой ленте на несколько секунд растаяли, исчезая и появляясь снова. После этого она присылает мне ссылку на новостную статью с прикрепленным длинным сообщением.

Дэни: Пропавшую девушку нашли бродящей в лесу одна. Она в шоке и не может говорить. Позвони мне. СЕЙЧАС.

При виде Кайли мое сердце распахивается настежь. Ее лицо белое, как у призрака, но в остальном глаза целы. Она грязная и тощая, но живая.

Он отпустил ее, пока я спала?

Я перевожу взгляд на Линкольна, который кажется собранным и расслабленным. На нем нет ничего, кроме боксеров, он откинулся назад, волосы его растрепались, он проводит по ним руками, словно глубоко задумавшись. Воспоминания об этом дне проносятся в моей голове, подчеркивая контраст в сексе между прошлой ночью и сегодняшним днем. И мое взаимодействие с Микаэлем, которое было еще более запутанным. Как будто я трахалась с совершенно другим человеком.

Я в порядке. Я в порядке… Линкольн – мой защитник.

– Значит, это твой план относительно меня?

Я откидываюсь назад, кладу голову на спинку кровати и натягиваю одеяло, чтобы прикрыть живот.

– Я в твоей постели, жду, когда ты воспользуешься мной и трахнешься, когда тебе понадобится перерыв в твоих исследованиях? – говорю я в шутку.

Я скатываюсь с кровати и шаркающей походкой направляюсь к столу Линкольна, мои шаги легки и воздушны. Не поднимая глаз, он разжимает руку, словно ожидая меня, и я сажусь к нему на теплые колени и стараюсь не пялиться на него с любопытством.

Но он такой интересный...

– Это не худшее существование в мире, не так ли?

Он улыбается, но улыбка не касается его глаз. Его руки обвиваются вокруг меня, словно защищая. Его тело теплое, а пальцы щекочут мои бока, но он остается сосредоточенным на экране перед собой. Рядом с ним лежит блокнот, заполненный различными размышлениями и каракулями.

Он рассеян.

Я пытаюсь вести себя так, как будто все нормально. Как будто не было третьего изменения, которое вышло в свет – того, которое воплощает в себе идеальное сочетание их обоих. Я притворяюсь, что не нахожусь под их контролем, в ловушке, как пленник или игрушка.

Я отправляю в рот кусочек попкорна.

– Итак, что мы будем делать с Кайли? – спрашиваю я его, любопытствуя, что он скажет по этому поводу.

Он снимает очки и протирает их, прежде чем снова надеть и повернуться ко мне.

– Я избавился от нее, пока ты спала.

Я ерзаю у него на коленях.

– Что? Как? Я думала, ты беспокоишься, что она всем расскажет, что это ты?

Он проводит рукой по волосам.

– Мне помогли, и нам не нужно беспокоиться о том, что она проболтается.

У меня не хватает смелости спросить, что он имеет в виду.

– Что?.. Что ты с ней сделал?

Он сжимает мой бок.

– Она будет жить, и ее здесь больше нет, она не слушает нас. Я думал, это сделает тебя счастливой.

Это делает меня счастливее, чем я когда-либо хочу признать.

Я с трудом сглатываю.

– Как... как ты можешь быть уверен, что она не донесет на тебя?

Он дважды моргает и пристально смотрит на меня, и, честно говоря, я не вижу ничего похожего на эмоции. Ничего похожего на человечность.

– У нее бьется сердце, Саммер. Она продолжит жить своей жизнью, насколько это в ее силах, несмотря на то, что она немая. Она никогда больше не сможет говорить. Это было меньшее из двух зол.

Я тяжело выдыхаю.

– Линкольн… что ты сделал?

– Я отключил ее. Это все, что тебе нужно знать.

Я недоверчиво смотрю на него.

Он поправляет очки на носу и потирает подбородок, как будто этот разговор ему надоедает.

– Это не я ее похитил. Это сделал Микаэль. Я сделал все, что мог, чтобы это исправить.

Он этого не делал...

Он защитник.

– Как можно заставить кого-то замолчать?

Он пожимает плечами и еще раз сжимает меня.

– Мутизм, вызванный травмой. Я не был уверен, что это сработает, но, похоже, сработало. Мы так напугали девушку, что я сомневаюсь, что она когда-нибудь сможет сформулировать еще одно предложение.

Я пристально смотрю на него, ожидая увидеть любой признак присутствия Микаэля или таинственного мерцания.

– Почему ты уверен, что она больше никогда не заговорит? И когда ты говоришь "мы", что именно ты имеешь в виду? Кто еще там с тобой?

Микаэль или то ужасающее, богоподобное создание, которое часами насиловало меня. Не то чтобы Микаэль сам по себе недостаточно ужасен.

Что нужно сделать, чтобы лишить человека речи? Не просто заставить молчать, не взять с него обещание хранить тишину, а намертво заблокировать речь... изменить химию мозга, превратив в безмолвие.

Глаза Линкольна устремлены на меня, и в них мелькает слабый, леденящий душу блеск.

Это ослепляет.

Я отшатываюсь. Я не готова к тому, что эта сторона Линкольна снова проявится. С меня хватит его на сегодня.

– Как я уже говорил тебе, единственные присутствующие измененные – это я и Микаэль. Здесь больше никого нет, – говорит он, отправляя в рот еще попкорна, и у меня снова урчит в животе.

– Ладно...

Я обрываю его и хватаю за колено, прежде чем появляется бог. Я хмурюсь, бросая взгляд на его компьютер и все записи, разбросанные по его столу.

Пытаясь удержать Линкольна в напряжении и отвлечь его, я спрашиваю:

– О чем ты пишешь свою диссертацию?

– Как ни странно, то же самое тебе следовало бы изучать прямо сейчас, – он открывает ящик стола и кладет большой учебник на стол перед нами.

Он наблюдает, как я провожу пальцами по имени своего отца.

Доктор К. Лэндри.

Далее следуют не такие большие буквы.

Доктор Т. Гарсия.

Это тошнотворное ощущение сжимает мне живот, когда я вижу их имена вместе. Как будто они вдвоем были причиной всего этого, как будто они вдвоем создали Линкольна – или уничтожили Микаэля, в зависимости от того, как вы хотите на это посмотреть. Как будто они создали ту силу природы, с которой я занималась сексом весь день.

Я вырываюсь из тепла Линкольна и отступаю к кровати, и у меня подкашиваются ноги. Господи.

– Черт, – бормочу я. – Я совсем забыла отправить задание на неделю по психологии.

– Я не буду продлевать тебе срок, – говорит он и возвращается к работе на своем компьютере, но ухмылка на его лице такая очаровательная.

Кажется, ему нравится мое отчаяние из-за неспособности сдать этот урок.

– Я и не просила, – резко отвечаю я и водружаю тяжёлый учебник на колени. – Видимо, просто провалюсь.

Несколько минут мы сидим в тишине, и в конце концов я сворачиваюсь калачиком, пока он работает, а я читаю. Мой отец был известен во всей области, востребованный практикующий врач, работавший на федеральное правительство и занимавшийся исключительно самыми крайними случаями. Теперь я понимаю, что его теории были основаны на неэтичных испытаниях.

Я неэтичный испытуемый.

Мой взгляд перемещается на Линкольна, и во мне разгорается любопытство.

– Ты опираешься на одну из его теорий для своей диссертации. Ты не только защищаешь меня, но и используешь.

Он не отвечает. Сохраняет самообладание, как робот, которым он и является.

– Не лги мне прямо сейчас, Линкольн.

Он делает глубокий вдох.

– Я не способен лгать – я не так устроен. Ложь не служит мне никакой цели.

– Что ж, тогда скажи мне правду. Я хочу знать все. Что такое Орден Теней на самом деле и чего вы от меня хотите?

Он поворачивается ко мне лицом.

– Ты не можешь использовать добровольного участника. А ты, малышка, добровольная участница, не так ли? За все это время ты ни разу от меня не сбежала.

Он не ошибается.

– В чем дело? Что во мне такого соблазнительного?

Его глаза вспыхивают.

– Ты прекрасно понимаешь, что в тебе такого привлекательного. Ты не глупая.

Мое сердце сжимается, словно клубящийся черный дым обволакивает его и просачивается в каждую вену моего тела. Я думаю о себе в раннем возрасте, ожидавшей его. Не поэтому ли я его не боюсь, вопреки тому, что диктует логика?

Он выключает компьютер и подходит к комоду.

– Сначала мне было любопытно, похожа ли ты на своего отца, но потом ты начала проявлять ее черты, и это заставило меня задуматься...

Я смотрю на Линкольна, ожидая, когда он закончит предложение, и вздрагиваю, когда он внезапно оказывается на несколько футов ближе. В руке он держит очки. Я смотрю ему в глаза, и он несколько раз моргает.

И тут я понимаю, что это не Линкольн. Его глаза светлеют, и он улыбается так, как не улыбался Линкольн.

– Микаэль, – шепчу я, почти радуясь, что вижу его.

С действительно красивыми глазами и ресницами, от которых моя кожа тает.

– Привет, красотка.

Все его поведение меняется, и становится ясно, что Линкольна больше нет.

Он подходит ко мне, и у меня перехватывает дыхание. Моя киска такая влажная, и я все еще чувствую вкус его спермы. Микаэль в восторге – кажется, он не может насытиться мной, независимо от того, притворяется он или нет.

Он толкает меня на кровать.

– С тобой было так легко, Саммер. Ты была такой чистой и совершенной, и так хотела раздвинуть свои ноги для меня. Я понял, что ты похожа на нее, с той самой секунды, как увидел тебя.

– Кого? – шепчу я.

Но я знаю, кого. Фотография на стене наверху...

Безликий, 1979.

Он изучает меня, на его лице насмешливая усмешка. Он прикусывает губу, как будто наслаждается внутренней борьбой внутри меня.

– Твоя бабушка положила немало людей, детка.

Я сжимаю кулаки.

– Нет. Ты лжёшь. В отце я могу это признать, но бабушка была доброй. Она не была способна на такое.

Он заправляет прядь моих волос за ухо.

– Твоя бабушка была злой и психованной, – мягко говорит он. – Ей это нравилось, потому что ее разум был отравлен. Точно так же, как и у тебя.

Во мне вспыхивает внутренняя ярость.

– Ты лжёшь. Лжёшь, потому что ты несчастен и сломлен, и хочешь внимания.

Замерев на секунду, он резко наваливается на меня сверху. Его горячее тело, каждая линия его мышц напряжена.

Мои ноги предают меня, когда я обвиваю их вокруг него, играя с ним. Играя с дьяволом. Я мгновение смотрю на него и тяжело дышу.

– Ты успокоился с тех пор, как я видела тебя в последний раз, – говорю я.

Весь его тон стал спокойнее. Гнев и боль не контролируют его, и на этот раз он просто снова кажется нормальным.

Он пожимает плечами и смотрит на мое обнаженное бедро под его рубашкой.

– Секс помог.

Я фыркаю.

– У меня не было секса с тобой.

Он так мрачно смеется и проводит руками по волосам. Без очков он выглядит совсем по-другому, как совершенно другой человек.

– Я могу в точности повторить то, что мы делали весь день, если это то, что тебе нужно, чтобы поверить мне, красотка.

Я замираю, когда он наклоняется ближе, и думаю обо всем, что он делал со мной сегодня, и о том, как долго он трахал мой рот. У меня саднит в горле из-за этого. После этого он тоже кончил на меня, и это был лучший оргазм, который он мне когда-либо дарил.

Его рука находит мою метку, и он нежно проводит по ней большим пальцем, служа постоянным напоминанием, что рядом с ним я не в безопасности. Моя рука инстинктивно ищет его, заставляя мое сердце трепетать, когда наши пальцы соприкасаются.

Его взгляд опускается на наши руки.

– Я не только хочу уничтожить тебя, но и владеть тобой.

– Линкольн хочет защитить меня, – возражаю я, – от тебя.

Его губы слегка дрогнули.

– Линкольн ненастоящий, красотка. Я удивлен, что ты до сих пор этого не поняла.

Меня захлестывает волна эмоций, и мои руки сжимаются в кулаки.

– Он настоящий. Он сложный, блестящий и добрый, и он мой. Он нравится мне больше, чем ты.

Микаэль заставляет меня чувствовать себя замученной.

Спокойное поведение Микаэля сменяется той вспышкой гнева, к которой я привыкла с ним.

– Он бесчувственный… – рычит он. – Он робот, потому что я сделал его таким. Я отдал ему все: этот красивый большой дом, эту жизнь, которую он создал, живя в моем теле. Я ни за что не отдам ему свое сердце. Ты влюблена в Железного Дровосека. Человек, в которого ты влюблена – это я.

– Ну, Железный Дровосек был лучше Страшилы.

Я задерживаю дыхание, и холодок на моей коже заставляет меня тихонько пискнуть. Я дрожу, когда его губы нежно обводят контуры моей раны, его пальцы сжимают лезвие бритвы, которое он теперь прижимает к моей коже.

Он начинает давить, из-за чего у меня идет кровь. Не настолько, чтобы это причиняло боль, но достаточно, чтобы знать, что он все контролирует.

– Он нужен тебе, – умоляю я. – Ты не сможешь выжить без него, Микаэль.

Его губы кривятся, и я вздрагиваю, думая, что он собирается причинить мне боль. Вместо этого он целует капельку крови и проводит по ней языком, заставляя боль утихнуть.

Я ахаю, затем он перемещает язык к ткани моих трусиков и проводит языком по моему клитору. Я смотрю на него сверху вниз, и его глаза темнеют. Его зрачки становятся почти черными, когда он прокладывает дорожку поцелуев вверх по моему животу и, наконец, встречает мои жаждущие губы.

Я целую его. Я не должна, но я делаю это. Его губы мягкие, теплые и чувственные, точно такие, какими я их помню. Мое безымянное чудовище, которое целовало меня во сне.

Он смотрит на меня нежными глазами.

– Я настоящий, Саммер Лэндри. И я чертовски сильно люблю тебя, красотка. Ты та, без кого я не смогу выжить.

Мое сердце замирает.

Затем я ощущаю щипок и укол, и я визжу, когда меня поражает ощущение, что моя кожа трескается. На темные простыни стекает струйка крови из того места, где он заново вырезал метку. И с этими словами мое сердце превращается в камень.

Я даю ему пощечину.

– Ты, придурок, снова меня порезал.

Он улыбается и замолкает. Затем он встает и подходит к своему столу, снова надевая очки. Он несколько раз моргает, и его тело становится вялым и безжизненным.

Я понимаю, что он меняется прямо у меня на глазах.

Глубоко вздыхая, он улыбается и подходит ко мне. Он поднимает меня на ноги, не замечая крошечного пореза на моем бедре, а если и замечает, то игнорирует.

– Давай. Давай оденем тебя, приведем в порядок и пойдем наверх. Мне нужно представить тебя всем, и я приготовлю нам пасту. Я действительно хороший повар.

У меня болит голова от удара хлыстом, который я только что получила, и я не сомневаюсь, что он феноменальный повар.

– Линкольн? – спрашиваю я.

– Что, Саммер?

Я вздыхаю с облегчением.

– Если бы я действительно попросила продлить срок сдачи эссе, тебя можно было бы убедить?

Он смотрит на меня, его глаза излучают тепло.

– Меня всегда можно убедить...

Мое сердце разрывается. Мне все равно, что говорит Микаэль, Линкольн, в конце концов, не такой уж и бесчеловечный.

ГЛАВА 32

ЛИНКОЛЬН

Гнев, будучи мимолетной и рудиментарной эмоцией, – это не то, за что люди держатся. В итоге это превращается в горечь и негодование.

Кроме Микаэля.

Его гнев застыл в том моменте из детства, и он постоянно переживал его до тех пор, пока его мозг просто не смог обработать что-либо еще. Он был не в состоянии двигаться дальше. И теперь его необработанный гнев пульсирует в нашем организме и медленно проникает в меня.

Трудно объяснить ощущение постепенного распада – происходящее смешивание и таяние. С научной точки зрения этот процесс называется слиянием, хотя терминология несущественна, поскольку в конце меня здесь не будет.

В доме темно и тихо, как летом, и я поднимаюсь наверх. Уже далеко за десять вечера. Мы с Саммер были внизу двадцать четыре часа. Деревья шелестят на ветру снаружи, сотрясая дом, нарушая ночную тишину.

Все следы вечеринки убраны. Приглушенный шепот и смех эхом доносятся из гостиной, где обычно тусуется Ксандер.

Микаэль хорошо скрывается, питая глубокую ненависть к Ксандеру, но он очень сильно размывает границы моего сознания и идентичности. Сейчас мне трудно отличить себя от него.

До того, как я превратился из фрагмента в альтер, Ксандер не был добр к Микаэлю. Он был странным мальчиком, которого усыновила его бабушка и скрывала от общества. Более высокий рост Ксандера тоже не помог делу Микаэля.

Доктор Гарсия, будучи проницательной женщиной, всегда держала его особняком. И это было не ради него: она сделала это ради Ксандера, потому что Микаэль в конце концов убил бы его.

Ксандер на три года младше Микаэля и переехал жить к своей бабушке в старших классах школы после того, как его родители сбежали из города. Они с Микаэлем были близки, но их отношения были бурными.

Они оба были разгневаны.

Тогда они почти не разговаривали, а когда я приехал, он понял, что мальчик внутри был не тем, с кем он вырос, и он полюбил меня. С тех пор мы были как братья. Ксандер знает, что внутри этого разума нас двое, хотя мы об этом и не говорим.

Он никогда не обращался со мной вот так, с открытыми обоими сознаниями одновременно и неуловимым фрагментом, который я не могу уловить.

Саммер пристально наблюдает за мной, пока мы идем по дому, ее любопытные глаза не дрогнули, когда она наблюдала за моим преображением. Она отводит взгляд только тогда, когда Люси шаркающей походкой проходит мимо нас, ее глаза загораются, когда она смотрит на меня.

– С возвращением, Микаэль, – шепчет Люси, прежде чем продолжить свой путь.

Я думаю, Люси сошла с ума много лет назад – задолго до моего рождения где-то в этом доме, – но она действительно очень проницательна.

Я поправляю очки, пока Саммер сводит брови самым очаровательным образом. В ее глазах мелькает страх.

Я подмигиваю ей, и по моему лицу расползается ухмылка. Эта пластичность – не моя. Манеры Микаэля берут верх над моими рефлексами.

– Не волнуйся, красотка, – уверяю я ее, мое зрение расплывается и кружится. – Линкольн все еще где-то здесь.

Наше слияние заставляет наши глаза преображаться. Цвет остается прежним, просто глубокие психологические вторжения под ним создают иллюзию перемен. Достаточно предположить, что внутри происходит нечто более глубокое. И это так: психологическое слияние – интенсивный процесс, особенно когда это слияние происходит быстрее, чем обычно.

Это происходит, когда мы выступаем сообща.

Она тихо выдыхает, ее зрачки расширяются. Интересно, что все физические реакции, которые вызывает у нее Микаэль, сильнее по сравнению с теми, которые провоцирует Линкольн. Именно страх и унижение, кажется, пробуждают ее. По иронии судьбы именно обещания смерти по-настоящему возвращают ее к жизни.

Мгновением раньше появился Микаэль, а он всегда выводит ее из себя, когда контролирует ситуацию. Я сидел за своим столом, а потом обнаружил, что стою. Это было похоже на мгновение, но я стал наблюдателем.

Я взял себя в руки, пока он целовал ее. Гнев, который поднялся во мне, был грубым и безжалостным чудовищем, когда осколок вонзился в меня, как клещ.

Разрезать её шрам снова была не идея Микаэля – а моя. Признание в любви исходило не от Микаэля – а от меня. Во всём, что имело значение, каждое действие в тот момент было моим.

Я и есть Микаэль, и моё желание убить её становится всё сильнее.

Саммер прижимается ко мне, как будто знает, что я скоро ее покину. Я кладу руку на ее поясницу, когда она делает шаг вперед, и я восхищаюсь ее гладкими обнаженными бедрами. Поскольку здесь у нее нет одежды, она вынуждена встречаться со всеми в моей рубашке. Хотя она сидит на ней как платье и, безусловно, бросается в глаза, смотрится потрясающе.

– Не нервничай, – говорю я ей, скользя рукой и переплетая свои пальцы с ее. – Ты со мной, и они просто хотят познакомиться с тобой.

Она ощетинивается.

– Они меня ненавидят.

– Им ненавистна сама мысль о тебе. Они даже не знают тебя, Саммер, – напоминаю я ей.

Она останавливается, как только мы входим под арку у входа в дом. Она оглядывается вокруг, как будто видит это впервые. Лестница из темного дуба, ведущая в комнаты наверху, столовая и кухня слева, гостиная справа, все фотографии наших предков на стенах.

Ее обдувает сквозняк, и она убирает руку и обхватывает ее вокруг себя. Она делает пару шагов по направлению к темному коридору, ведущему в заднюю часть дома.

– Дом старый, – говорю я ей, заходя сзади и обнимая ее за талию.

Скрип дерева под моими ногами пугает ее – или, возможно, я пугаю ее. У нее был очень запутанный день.

– Его перестраивали в 1900-х годах, и много раз за прошедшие годы, – объясняю я. – Но первоначальный дом на этой территории был построен в 1750 году историком, одним из основателей университета.

Она подходит, проводит рукой по стенам и останавливается, как будто может что-то услышать. Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

– Он был тем, кто все это начал.

Я обнимаю ее за талию, но она не двигается. Тогда я притягиваю ее к себе и касаюсь губами ее уха, пока она смотрит на Маттео.

– Ему они поклоняются. Он тот, кто требует крови. Каждый участник связан с ним, и технически ты тоже.

Ее глаза стекленеют, когда она смотрит на него.

– Я думала, они поклоняются богу?

Я смеюсь.

– Он думал, что он один из них.

Она слегка поворачивает голову.

– Мой отец тоже жил здесь?

Я внимательно смотрю на нее и киваю.

– Да, все живут здесь до того, как становятся полноправными членами, обычно во время учебы в университете. Твои бабушка и дедушка тоже жили здесь.

Она сглатывает и переваривает то, что я ей говорю.

– Моя мать встретила его после этого, не так ли? – спрашивает она меня.

– Твоя мать в этом не участвовала. Я не думаю, что она имела представление о том, за кем была замужем и чем занимался твой отец.

Смех доносится с другой стороны дома, но Саммер не вздрагивает, она опускает голову. Она сосредоточена, ее тело напряжено, как будто она защищает себя.

– Чего хочет от меня Орден? Как я могу быть одной из них и в то же время быть обреченной на смерть?

Я не планировал заводить с ней этот разговор прямо сейчас, но это было неизбежно.

– Чтобы стать полноправным членом, ты должна принести ему жертву. Он требует тело и кровь того, кого ты по-настоящему любишь. Каждое поколение проходит через это.

Она не отрывает взгляда от стены, ее пустой взгляд устремлен в одну точку, как будто она может увидеть что-то поднимающееся из пепла теней ее страданий.

– Каждые двадцать лет, – шепчет она, словно складывая кусочки головоломки воедино. – Мой отец... он любил твою мать? Он убил ее, потому что любил?

Взрыв эмоций угрожает поглотить меня целиком. Микаэль открывает краны, и у меня щиплет глаза при мысли о моей матери в эти последние минуты.

– Они были вместе, когда твой отец учился в аспирантуре. Ему было столько же лет, сколько сейчас и мне. Она добровольно отдала за него свою жизнь.

Это сокрушительное воспоминание поражает меня. То, как она видела, как я прятался, когда шел за ними через лес к пещере. Она знала, что я был там, и все равно позволила этому случиться. Я никогда не забуду выражение ужаса, когда она умирала. Кровь, окрасившая ее щеку, когда она откатилась в сторону, когда ее душа покинула тело.

– И что он получил за ее убийство? Стоило ли оно того? – спрашивает она.

Я указываю на улицу.

– Все состояние передается из поколения в поколение. Мы контролируем здесь все, Саммер: мы правим всеми ними, а они даже не знают об этом. Обычные правила неприменимы к родственникам. Твой отец сошел с ума от власти и жадности. Он думал, что непобедим.

Ее глаза стекленеют, как будто она находится в трансе, как будто она погрузилась в воспоминания.

– И я являюсь для тебя этим человеком?

Я крепко сжимаю ее тело.

– Ты единственная, кого я люблю. Так что технически это не может быть никто другой.

Она замолкает и никак не реагирует. Ее тело обмякает в моих объятиях, и она тает.

– Скажи что-нибудь, красотка.

Ее глаза вспыхивают при упоминании этого ласкательного имени, но она никак это не комментирует – как будто понимает, что Микаэль здесь, с нами. Я притягиваю ее к себе, и она вырывается.

– Где же тогда мое наследство? Если я состою в родстве с этим ложным богом.

Я пару раз моргаю и просто говорю:

– Я никогда не говорил, что наша система безупречна.

Я прижимаюсь губами к ее голове.

– Я думаю, что все это нелепо. Какой-то сумасшедший решил превратить какую-то старую пыльную книгу в кодекс. Он был мошенником. Он брал деньги за обещание чего-то лучшего. Он – затуманенный миф о боге, которого не существует.

Она прищуривает глаза.

– Но ты все равно отметил меня.

Я киваю.

– Да, так и было.

Ее рука скользит по моей щеке.

– Ты настоящий, Линкольн?

Я сжимаю ее руку, даже это имя мне теперь незнакомо.

– Каждой частичкой себя, Саммер, и я никуда не уйду. Пожалуйста, помни об этом.

Но меня больше не зовут Линкольн. Это имя просто не находит отклика.

Я теряюсь в блеске ее глаз, и она говорит:

– Орден верил, что он настоящий. Твоя мать, должно быть, тоже в это верила.

Внутри меня возникает напряжение, каждое воспоминание о той ночи всплывает в моей голове, как будто эти воспоминания принадлежат не только ему, но и мне.

Я спокойно беру ее за подбородок, затем провожу пальцем по ее губам.

– Перестань говорить о ней.

– Линкольн.

– Меня зовут не...

Я замолкаю и делаю глубокий вдох.

– Ты не имеешь права говорить о моей матери, пока нет.

Ее зрачки расширяются, дыхание учащается.

– Линкольн... Ты только что назвал ее своей матерью.

Микаэль напевает сквозь меня: его гнев на мгновение лишает меня способности рассуждать. Голос Саммер подобен сну, туманный и нечеткий.

– Линкольн… что с тобой происходит?

Я убираю руку и отворачиваюсь от нее. Она как будто видит, как я исчезаю из ее глаз.

– Саммер. Хватит.

Я не узнаю свой голос.

Она открывает рот, но тут же захлопывает его. Проходят мучительные несколько секунд, пока я изо всех сил стараюсь не вырвать ей язык.

Смех Микаэля наполняет мою голову, и он вселяет в мою душу сокрушительное количество любви, пока я смотрю на красивую девушку передо мной.

Саммер смотрит на меня, наблюдает за мной, не слыша войны, происходящей внутри меня, но, кажется, она точно понимает, что происходит.

Я делаю глубокий вдох и успокаиваюсь, когда сущность Микаэля тает. Как будто его зло просто проникает в стены, где ему самое место. И на данный момент я снова в своем обычном состоянии.

Я киваю головой в сторону приглушенного смеха в соседней комнате.

– Давай. Давай покончим с этим.

Глаза Саммер стекленеют, и она повинуется. Мы продолжаем идти по темному коридору.

– Доктор Гарсия будет ждать твоего трупа на церемонии Возрождения, – холодно говорю я, становясь рядом с ней. – Она заберет твое тело, выпьет твою кровь и отдаст ему твои глаза. Теперь, когда Микаэль заявил на тебя права, это уже не остановить.

Мои слова звучат злобно, но ей нужно понять, в каком затруднительном положении она находится, а я не в настроении заботиться о ее чувствах.

– Я буду следующим полноправным участником, первым в этом поколении. Все это станет моим. И вот, любовь моя, куда ушло твое наследство.

Ее тело дрожит. Обнаженные соски торчат из-под рубашки.

– Но ты сказал... ты сказал, что был создан, чтобы защищать меня?

– Так и было...

Так и было, но больше нет. Саммер совершенно не осознает опасность, с которой она сталкивается. Мы наконец подходим к двойным дверям, и я нежно вытираю слезу, выступившую у нее на глазах.

– Пойдем. Давай войдем, – я открываю дверь, прежде чем она успевает возразить.

Ксандер сидит на диване, а Бьянка с несчастным видом сидит на полу с тарелкой еды перед ней. Я усмехаюсь про себя при виде нее. Должно быть, она сегодня была непослушной.

Все взгляды прикованы к нам, когда мы входим. Я игнорирую их взгляды и нахожу свое обычное место в плюшевом кресле, сажаю Саммер к себе на колени, и мои пальцы касаются ее голых ног. Она встречается взглядом с Ксандером, переводя взгляд с него на Бьянку.

Черные волосы Бьянки собраны в ее обычный конский хвост, ее наряд почти не оставляет простора для воображения. Ксандер не обращает на Бьянку никакого внимания. Он ухмыляется Саммер, прикусывает губу, откидывается назад, делая все возможное, чтобы ей стало неловко.

Он избегает встречаться со мной взглядом, так что я знаю, что он зол – или устал от того, кого он может обнаружить смотрящим на него в ответ.

Саммер обвивает руками мою шею, прижимаясь ко мне, показывая всем, кому она принадлежит. Я машу рукой в безразличном жесте, желая поскорее покончить с этим.

– Все, это Саммер: Саммер, это все.

– Мы встречались, – говорит Ксандер, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени.

Он излучает ауру тьмы и разрушения, его обтягивающая футболка демонстрирует его татуировки.

Саммер напрягается, когда Микаэль скользит вверх по моему позвоночнику, внедряясь в мою душу. Мое зрение затуманивается, и я начинаю думать о том, как весело было бы убить каждого человека в этой комнате.

Они все знают, что со мной случилось: их родители позволили этому случиться и скрыли это. Гейб и Венди откидываются на спинки кресел, их очень забавляет ситуация, хотя ни один из них ничего не говорит.

Они довольны вечеринками, деньгами, наркотиками и тем, что они выше правил. Рады подчиниться Ксандеру. Гейб бесхребетный и сделает все, о чем попросит Ксандер, что оставляет меня в качестве дикой карты. Технически, мне здесь не место, но доктор Гарсия приходит к выводу, что, учитывая то, чем пожертвовала моя мать, я принадлежу Ордену в такой же степени, как и все остальные.

Венди садится, тепло улыбаясь.

– Приятно познакомиться, Саммер. Я Венди, – представляется она, указывая на Бьянку. – А это Бьянка.

Бьянка смотрит в пол. Если кому-то здесь и не место, так это Бьянке.