Текст книги "Лицо в тени (ЛП)"

Автор книги: Рея Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

– Пожалуйста, держи рот на замке. Ты не можешь ничего говорить Мисти или кому-либо еще. Если доктор Гарсия узнает, что он спит со мной, он может потерять работу, а меня могут выгнать из класса за неподобающее поведение. И меня бы выгнали, Дэни: его мозг слишком ценен для университета. Через несколько месяцев он станет преподавателем. Я никогда не смогу поступить в другое заведение с такой записью в послужном списке.

У нее отвисает челюсть.

– Саммер… ты никогда не признавалась, что занималась с ним сексом. Я думала, это просто увлечение, и вы общались всю ночь.

Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает сказать что-нибудь еще.

– Я люблю его, Дэни. Я в него влюблена. И я пытаюсь понять, что это значит.

Между нами повисает тишина.

– Саммер... – Дэни говорит, прищурившись, глядя мимо меня. – Кто-то наблюдает за нами.

Мой желудок скручивает, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть.

– Кто?

– Ксандер – говорит она ледяным тоном, но ее лицо побелело.

Я замечаю Ксандера, стоящего под большим дубом на краю кампуса. Его лицо скрыто в тени, капюшон надвинут на лицо, руки сложены на груди. На этот раз я не вижу рядом с ним Бьянки в ошейнике или всех его татуировок. Он выглядит так, словно не хочет, чтобы его видели.

И он пялится на нас – откровенно, если позволите добавить, – в гребаных солнцезащитных очках Prada, как будто хочет выставить напоказ, насколько богата его семья.

Семья Витал. Конечно, он должен быть связан с этой империей.

– Просто не обращай на него внимания, – говорю я ей. – Я позабочусь о нем.

Дэни хмурится и проводит рукой по моей руке.

– Будь осторожна с ним, Саммер. Он нехороший парень.

Скорчив Ксандеру последнюю гримасу, она важно направляется в основную часть кампуса.

Я жду, пока она исчезнет, прежде чем собраться с силами и подойти туда, где меня ждет Ксандер. Он знает обо мне все... И теперь, я думаю, он тоже многое знает о Дэни.

Когда я подхожу, он прислоняется к дереву, скрестив руки на груди.

– Чего ты хочешь? – я огрызаюсь на него. – Мне не нравится, что ты на нас пялишься.

Он ухмыляется.

– Я думал, тебе нравится, когда за тобой наблюдают: я слышал, это твой конек.

Я не могу не заметить, как напрягается его челюсть или как вздувается вена на шее. Его руки такие массивные, что могут раздавить меня, как насекомое. Мысль о том, что он раздавит Дэни, пугает еще больше.

Я скрещиваю руки на груди и сохраняю постоянную дистанцию.

– Держись подальше от моей подруги.

Его челюсть сжимается, когда его темный пристальный взгляд скользит туда, куда только что ушла Дэни.

– Конечно, но я не думаю, что твоя подруга хочет держаться подальше от меня.

– Так оно и есть, уверяю тебя.

Его темные глаза вспыхивают.

– Так вот почему я нашел ее прячущейся в моей комнате почти без одежды?

Мой рот приоткрывается.

– Она искала меня, и ее выбор одежды не дает тебе права совать свой язык ей в глотку. Это было до или после того, как ты прижал меня к кровати?

Он прислоняется плечом к гигантскому вязу и прикусывает эту чертову губу.

– Это то, что, по ее словам, произошло? Я думаю, ты бы не поверила, если бы я сказал тебе, что она поцеловала меня, не так ли?

Я не утруждаю себя ответом, потому что меня уже абсолютно ничто не удивит.

– Ты знаешь, кто она, не так ли? – я осторожно спрашиваю его. – Ваша семья посадила невиновного человека в тюрьму.

У него сводит челюсть.

– Все, что я знаю, это то, что он осужденный преступник и делал очень плохие вещи хорошим людям.

– Чушь собачья, – огрызаюсь я на него. – Ты защищал кого-то из своей группы. Линкольн рассказал мне все: я точно знаю, кто ты. Я и близко не подпущу тебя к моей подруге, так что уходи.

Он наклоняет голову.

– Вообще-то я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой. Я пытаюсь тебе помочь.

Я кладу руку на бедро.

– О чем ты хочешь со мной поговорить?

Он усмехается.

– Ты мне не нравишься, Саммер.

Я отрывисто смеюсь.

– Ты мне тоже не нравишься, Ксандер. И это все?

Он скрещивает руки на груди.

– Но я действительно забочусь о Линкольне, и я думаю, что ты тоже.

Я моргаю и бросаю на него безжизненный взгляд, прислоняясь к дереву рядом с ним, повторяя его дерзкий жест.

– Конечно, я забочусь о Линкольне.

Его глаза темнеют.

– Ну, ему на тебя наплевать, и я думаю, ты знаешь почему.

Я качаю головой.

– Ты ошибаешься на его счет. Он действительно заботится обо мне, он любит меня.

Он должен любить меня... Ксандера нет с нами по ночам. Он не видит, какой мягкий Линкольн. Какой он сложный, добрый, сосредоточенный и заботливый. Я не верю, что он бездушный.

Голубые глаза Ксандера сверкают из-под капюшона.

– Это Микаэль одержим тобой. Если ты выпустишь его, Линкольна отправят в психушку. Моя бабушка не позволит ему разгуливать на свободе.

Вот оно… Микаэль. Это всегда возвращается к Микаэлю, не так ли?

Мое дыхание становится тяжелым, мое тело вялым при упоминании его имени. Я делаю паузу на мгновение, прежде чем сказать:

– Микаэль уже здесь, Ксандер. Он всегда на заднем плане. Как ты этого не видишь?

Он качает головой, как будто ищет у меня подтверждения тому, что он уже знал.

Я скриплю зубами.

– Послушай, если это как-то связано с тем фактом, что ты не хочешь, чтобы я была частью твоего секретного клуба, не волнуйся, я не хочу в этом участвовать. Я не отниму у тебя наследство.

Быстрота в его голосе лишает меня чувств.

– Это мое по праву рождения, – говорит он сквозь стиснутые зубы. – Но это не имеет к этому никакого отношения.

Мое сердцебиение учащается, когда он подходит ближе, возвышаясь надо мной. Я твердо стою на своем, зная, что он не прикоснется ко мне из-за Линкольна.

– Я планирую уехать из города, – говорю я ему. – Я уже присматриваю универы для перевода на Западном побережье.

– Это будет слишком поздно, черт возьми.

Я выдыхаю, прислоняясь головой к коре гигантского дерева, пытаясь отстраниться от него. Я смотрю в его голубые глаза.

– Ты ошибаешься насчет Микаэля: внутри у него все хорошо, даже если ты этого не видишь. Я не думаю, что ты вообще знаешь своего брата. Я не верю, что он убьет меня.

Часть меня хочет остаться, чтобы доказать неправоту этих людей. Доказать Линкольну, что он сильнее, чем думает.

Он делает угрожающий шаг ко мне, как будто может подойти еще ближе.

– Будь действительно чертовски осторожна с тем, во что ты ввязываешься, милая. На твоем месте я бы убежал подальше от этого города. Ничего хорошего из твоего пребывания здесь не выйдет. Ты не раскрываешь в нем ничего лучшего, поверь мне.

Мое терпение явно лопается, когда я сжимаю кулак.

– В чем твоя гребаная проблема?

Он щелкает рукой рядом с моим ухом, и я отступаю к стволу другого дуба.

– У меня нет проблем, но у меня есть вопрос, – его неуклюжее тело прижимает меня к дереву. – С кем тебе больше всего нравится трахаться?

– Отойди от меня, или я закричу, – угрожаю я.

Он облизывает губы.

– Не могу дождаться того дня, когда он действительно заставит тебя кричать. Тогда, может быть, ты поймешь гребаный намек и сбежишь. Потому что поздравляю, тупая сука, ты выпустила его из клетки.

Я не даю ему времени среагировать. Я выскальзываю из-под его руки и торопливо иду через двор, пытаясь сдержать сжигающее меня желание. Когда я оглядываюсь назад, Ксандера уже нет.

ГЛАВА 35

САММЕР

Наследующий день я жду окончания своего последнего урока и самого конца рабочего дня Линкольна, прежде чем войти в его здание. Я удостоверяюсь, что я последний студент, и мило улыбаюсь секретарше в приемной, прежде чем сесть на стул у его двери.

Слова Ксандера эхом отдаются в моей голове, словно рой шершней, жужжащих внутри.

Пойми гребаный намек и беги.

– Рабочее время закончилось, – говорит темноволосая и довольно невзрачная на вид секретарша, не отрываясь от клавиатуры.

– Извини, у меня просто есть к нему небольшой вопрос, – сухо говорю я, перекидывая рюкзак через плечо.

Несмотря на то, что я проговорила с ним большую часть вчерашнего вечера и даже сделала свое еженедельное задание на день раньше, от Микаэля вообще не было никаких признаков, а я хочу его увидеть.

Секретарша не сводит с меня глаз дольше, чем я считаю нужным, затем хватает свое пальто и сумочку.

– Извини, мистер Кеннеди сейчас со студентом, а в пять он обычно уходит домой.

Я смотрю на дверь мистера Кеннеди – у Линкольна Кеннеди есть собственная блестящая серебряная табличка, выгравированная на стене.

Дверь открывается, и моя кожа начинает гореть, когда Мисти выходит, ее обычное естественное сияние сменяется бледно-белой кожей. Пробегая мимо, она встречает меня взглядом, и я думаю, что могу выплеснуть содержимое своего желудка, увидев ее наедине с ним.

Сегодня никакой вызывающей ухмылки... Что-то не так.

– Все в порядке, Стефани, я приму ее, – говорит Линкольн, произнося имя Стефани так, что у меня сводит пальцы на ногах.

Стефани тоже это замечает. Ее лицо вспыхивает свекольно-красным, когда она смотрит на меня, затем на дверь, из которой только что вышла Мисти.

– Тогда, когда закончишь, запри дверь.

Она хватает пальто и уходит, качая головой.

Я встаю и делаю шаг к двери. Мое горло сжимается, зная, что Микаэль будет тем, с кем я столкнусь прямо сейчас. Неудивительно, что Мисти бледная – Микаэль обладает способностью удалять весь пигмент одним взглядом. Одному Богу известно, что он ей наговорил.

Он сидит небрежно, расслабленно расставив ноги, опустив голову и сосредоточившись на лезвии бритвы, которое крутит между пальцами. Он без очков, и он выглядит более собранным, чем я когда-либо его видела.

– Привет, красотка, – говорит он, не поднимая глаз. – Я надеялся, что ты зайдешь в гости.

Я делаю глубокий вдох, пока кровь пульсирует по всему моему телу, и оглядываюсь на коридор, на темную пустую комнату позади меня.

Он, наконец, поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим.

– Закрой дверь, пожалуйста, детка. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нам мешал. Стефани может вернуться.

Дэни. Мне просто нужно позвонить Дэни. Она мне поможет. Возможно, она единственная, кто знает о масштабах власти в этом городе.

Говорить что-либо кому-либо еще бессмысленно – они хотят моей смерти, и я начинаю понимать почему. Это не имеет никакого отношения к их темному богу или дерьмовому жертвоприношению. Они хотят получить мое наследство. Они хотят то, что принадлежит мне по праву.

Я захлопываю за собой дверь, когда в моем сердце разгорается жар. Мне нужно заставить его говорить. Мне нужно выманить Линкольна наружу.

Я прислоняюсь головой к двери.

– Ты все испортишь для вас обоих, Микаэль, если будешь выставлять себя напоказ на рабочем месте, – предупреждаю я его, когда он делает один осторожный шаг, затем другой по направлению ко мне. – Ты говоришь слишком откровенно.

Я встречаю его тяжёлый взгляд. Ни искры, ни умиротворения... лишь хаос и тени, будто сама жила ночи.

– Верни Линкольна сейчас же, – требую я.

Я видела, как Стефани смотрела на него, Мисти тоже. Они были напуганы до смерти.

Он пожимает плечами и придвигается ближе.

– Нет, я не стану «портить ему жизнь», – он хлопает одной рукой рядом с моей головой, загоняя меня в клетку, как зверя. – Я всего лишь хочу трахнуть тебя, красотка.

Мое сердце замирает. Я привыкла видеть его в очках. Его сердитые глаза все еще горят, но, похоже, он больше контролирует себя. И это могло бы быть еще страшнее – знать, что он становится сильнее и увереннее в своей шкуре.

Лезвие бритвы блеснуло в его руках, и его взгляд опустился на мою шею. Мое тело вибрирует, когда он протягивает руку и любуется прядью моих белых волос.

Я застываю, когда он подходит ближе, и закрываю глаза, понятия не имея, что он собирается делать. Я не могу находится с ним так близко, это убивает меня. Моя кожа горит от его тепла.

Он проводит лезвием по ткани моей рубашки, и его дыхание щекочет мне щеку.

– Невыраженные эмоции никогда не умирают, – шепчет он.

Мое тело дрожит под мягким электричеством его прикосновений. От его злого присутствия по всему моему телу пробегают мурашки.

– Что?

Я дышу, не открывая глаз, пока лезвие движется вниз, и он проделывает дыру в моей рубашке. Его рука находит мою грудь, и мое тело превращается в пудинг, и я позволяю ему испортить еще один дорогой наряд. Потому что это так чертовски приятно.

Он продолжает свой бессвязный рассказ:

– Они похоронены заживо и позже проявятся еще более уродливыми способами.

Я распахиваю глаза, наполовину ожидая увидеть, что Линкольн смотрит на меня в ответ. Микаэль наклоняет голову и ухмыляется. Злобная, самоуверенная ухмылка, от которой у меня болит сердце.

– Зигмунд Фрейд, – размышляет он, играя с дыркой, которую проделал на моей рубашке. – Эта цитата резюмирует его ключевые психологические идеи о подавлении.

Все эти мысли, идеи, теории принадлежат кому-то другому. Он крадет у Линкольна.

Его глаза мерцают, когда он смотрит на меня, прежде чем они становятся темно-карими. И я знаю, что в этот момент Линкольна больше нет.

Это ненависть, гнев и отвратительные эмоции, которые остались смотреть на меня. Сломленный и брошенный единственным человеком, который должен был любить его безоговорочно. Пустая, исполненная ненависти душа, когда я знаю, что в нем есть гораздо больше.

Я с трудом сглатываю, и его глаза следят за комом в моем горле, как будто ему требуется вся его сила воли, чтобы не вскрыть его. Его глаза мерцают, и я понимаю, что мне крышка.

– Когда исчез Линкольн? – я спрашиваю его.

Он облизывает губы, когда мои соски твердеют под его большим пальцем, когда он ласкает их.

– Фрагменты не исчезают, Саммер – так не бывает – мы сливаемся. И теперь все, чем он был, все это, каждая его частичка, принадлежит мне.

Я ненавижу, что он говорит так, как он. Я ненавижу, что он может вести себя так, как будто Линкольн не нес его по жизни, потому что он был настолько сломлен и истерзан, что не мог справиться. Меня бесит, что я не могу сказать ему "нет" из-за контроля разума, который он имеет надо мной – контроля, который дал ему Линкольн.

Я ненавижу то, как сильно, черт возьми, я его люблю.

Мой желудок начинает съедать сам себя, когда я заставляю себя побежать, ударить его, влепить пощечину, поцарапать, вырвать лезвие из его руки, перерезать ему чертово горло и покончить с этим.

– Я ненавижу тебя, – шепчу я, пока он продолжает разрезать мою рубашку.

– Я ненавижу тебя еще больше, красотка.

Он проводит лезвием по моей груди, дразня внешнюю сторону соска, и начинает водить им по моей шее.

– Ты пока не можешь убить меня, – напоминаю я ему, стоя совершенно неподвижно. – Это не церемония возрождения. И это то, чего ты хочешь, не так ли? Отдать меня Ему. Быть Им...

Глубокий рокот вырывается из его груди – звук, которого я не слышала от него раньше, даже несмотря на то, что он провел два дня, трахая меня в своем подвале.

Этот грохот заставляет мои бедра сжиматься. Поэтому я дразню его, чтобы вытянуть из него больше.

– Это каким-то образом сделает тебя сильнее, больной ублюдок? Ты такой слабый, Микаэль. Убив меня, ты станешь убийцей, отверженным обществом, а не божеством.

Я шевелю губами, так что они оказываются на одном уровне с его щекой.

– Ты не гребаный бог, – шепчу я.

Микаэль сжимает челюсть и проводит рукой по волосам, даже не пытаясь скрыть уровень своего безумия.

– Знаешь, что мне больше всего нравится в том, чтобы стать Линкольном?

Я напрягаюсь при имени Линкольна, когда его рука обнимает меня за талию.

– Что же? – мой голос звучит за миллион миль отсюда.

Я закрываю глаза, и его тепло окутывает меня, когда я прижимаюсь головой к дубовой двери. Запах такой знакомый в темноте, и я не могу отличить его. Это мог быть Линкольн.

– Все в этом мозгу опьяняет. То, как он все продумывает, его воспоминания, его логика... все, что он делал, чтобы защитить тебя. Только сегодня из одного из его воспоминаний я узнал, что можно умереть от сильных эмоций.

Его костяшки пальцев касаются моей щеки.

– Эмоции, красотка, а я-то думал, что все, что мне нужно – это кровь.

Моя грудь поднимается и опускается под ним. Я такая открытая и уязвимая, а он такой безумный.

– О чем ты говоришь, Микаэль? Переходи к сути.

– Вот как он убил твоего отца: он использовал эмоции.

Я напрягаюсь и резко открываю глаза.

– Мой отец умер от сердечного приступа, – напоминаю я ему. – Я была там в ту ночь, когда это случилось. Линкольн никак не мог быть причиной этого.

Я все-таки была там? Я была там, когда его срочно доставили, а не когда это произошло. На самом деле, в ту ночь его не должно было быть в городе. Я была с Дэни, когда мне позвонили.

Он издает тихий смешок.

– Ты забываешь, кто я, Саммер. Я ученый, детка. Это заняло пару дней, но, в конце концов, он так перепугался, что у него не выдержало сердце. Это редко, но, по-видимому, возможно, – он выгибает свои брови и хихикает. – Кто бы мог подумать?

Он ставит свое колено между моих ног и раздвигает их. Мое тело подчиняется, и его руки перемещаются к ширинке моих брюк и стягивают их вниз.

– Ты моя, Саммер, – шепчет он. – Ты моя с тех пор, как я увидел тебя. Линкольн позаботился об этом, когда убил твоего отца. Теперь тебя некому защитить, красотка. Не осталось никого, кто смог бы. Моя судьба – стать им. Это то, что моя мать против воли передала мне.

Я издаю стон, когда его пальцы скользят в мою киску. Этот человек только что признался в убийстве моего отца, угрожал моей жизни, потому что я – ключ к его трансцендентности, и вот я стою перед ним на коленях, желание исходит от меня, как феромон.

Его взгляд смягчается, мягкие брови выгибаются дугой, и я слегка замираю внутри от того, насколько он чертовски горяч. От взгляда, которым он одаривает меня, у меня закипает кровь.

Он проскальзывает языком мне в рот, прежде чем переместиться губами к моей шее. Он целует меня, проводя руками по моей упругой груди, как делал раньше, пока я спала.

– Ты упускаешь одну очень важную вещь, – говорю я ему, когда он стягивает с меня штаны.

Они достаточно легко спадают с меня, его рука теперь находит мокрое пятно на моем нижнем белье. Он расстегивает собственную пуговицу и вытаскивает свою эрекцию, прижимая ее ко мне.

– Что же? – бормочет он, когда я раздвигаю ноги.

– Я не люблю тебя. Я люблю его, – лгу я ему. – И мне кажется, что все эти жертвы были добровольными.

Он отстраняется от меня, его глаза мерцают на фоне бледной кожи, когда он воспринимает эти слова. Противник... В кои-то веки он смотрит на меня как на равную, когда мои губы приподнимаются.

Он берет меня за подбородок и нежно проводит большим пальцем по моим губам. Другой рукой, все еще держа лезвие, срывает с меня трусики. Он оказывается внутри меня прежде, чем я успеваю выдохнуть, и лезвие со звоном падает на землю.

Его рука находит мое горло.

– Ты такая гребаная лгунья. Я воплощаю каждый аспект человека, в которого ты влюбилась.

Я не останавливаю его, когда он разворачивает меня и толкает к своему столу. Я не извиваюсь, когда он раздвигает мои ноги и входит в меня сзади. Я не кричу, когда он двигает рукой, засовывает пальцы мне в рот и начинает жестоко трахать меня.

Он трахает меня так сильно, что моя голова ударяется о его дубовый стол, заставляя меня стиснуть его руку. Я кусаю так сильно, как только могу, прежде чем он убирает руку, нежно лаская мои волосы. Я не прекращаю кусать, пока нарастает оргазм и мое тело может воспламениться.

Я не издаю ни звука.

– Я люблю тебя, красотка, – говорит он, когда кончает, и так сильно толкается в меня, что сперма стекает по моему бедру, и он наваливается на меня. – Не притворяйся, что ты меня тоже не любишь.

Я не кричу... потому что никогда этого не делала.

ГЛАВА 36

МИКАЭЛЬ

Дыхание – это действительно ценная вещь, которую часто принимают как должное, простой акт вдоха и выдоха. Он олицетворяет движение, мимолетные моменты самой жизни. Я постоянно сжимаю и разжимаю руку, все еще пытаясь приспособиться к своему телу. Все ещё привыкая к простому акту дыхания. Оно словно кожа, что ещё не вполне стала моей, словно перчатка, которую нужно разнашивать. Моё тело движется теперь иначе, чем в памяти.

Годы украденных моментов, которые постепенно становятся моими.

Он все еще внутри меня, как тусклый сгусток энергии. Как компьютер, который выключен, но все еще подключен к жесткому диску. Я нашел коробку и поместил его в нее, отразив то, что он делал со мной последние несколько лет, взяв только лучшие его черты.

Столкновение, между нами, все еще происходит: мы еще не объединились. То, что я испытываю, еще не слияние, потому что слияние требует принятия с обеих сторон, и, хотя мы, несомненно, сильнее вместе, я еще не принял все его части – только те части, которые служат мне, и чтобы слиться, мы должны принять все изменения.

И он явно не принял меня во всей полноте, учитывая пульсирующую в моем мозгу вспышку гнева.

Однако я чувствую его каждым уголком своего сознания, чужого, чуждого и лишенного души.

Прямо сейчас диссертация требует моего полного внимания, поэтому я сижу за компьютером и работаю. Его мысли становятся моими, каждую психологическую теорию он запомнил, проанализировал и применил на практике. Каждое его переживание размывается в моей душе, как будто я загружаю его. По мере того, как каждая идея оживает во мне, мой разум становится все более связанным с материалом. Каждое новое слово, и кажется, что я изучал его целую вечность. Каждая минута, каждое крошечное воспоминание, независимо от значимости, притупляет его.

Бог, которого я создал, умирает.

Я стискиваю зубы и захлопываю компьютер, откидываюсь на спинку стула и врубаю музыку погромче, пытаясь заглушить ссору Ксандера и Бьянки наверху.

Из моих динамиков гремит хард-метал, потому что я, блядь, терпеть не могу это классическое дерьмо, которое любит Линкольн, и это была последняя группа, которую я послушал перед тем, как отключиться. Тяжелый металл, потому что я не могу позволить Линкольну полностью определять мое взрослое существование.

Я решил, что Бьянка будет первой, кого я убью, когда представится время, поскольку Ксандер, похоже, неспособен контролировать свою женщину. Либо так, либо я заставлю ее замолчать, как сделал с той блондинистой сучкой, которую принял за Саммер.

Ксандер поблагодарит меня... в конце концов.

Я смотрю на свой телефон и сжимаю челюсть, потому что, кажется, я много чего делаю. Прошла неделя с тех пор, как я видел Саммер в своем офисе. И за пределами класса, где она ни разу не взглянула на меня.

Каждый день она разговаривает с этим ублюдком, который весь семестр лапал ее своими грязными лапами после того, как я неоднократно предупреждал ее не приближаться к нему. Она накручивает на палец волосы и делает ему кокетливые жесты, словно провоцируя меня что-то предпринять по этому поводу.

Я писал ей несколько раз, но она не отвечала. И если бы не этот чертов крайний срок сдачи диссертации, я бы заполз к ней в спальню, трахнул ее до бесчувствия и покончил с этой ерундой.

Я понимаю, что раскручиваюсь по спирали – преследую невольную добычу. Я набираю сообщение и провожу руками по волосам.

Тень: Я скучаю по тебе, детка. Прости, если напугал тебя.

Мое сердце разрывается, когда я вижу, что она прочитала это и, кажется, отвечает, только телефон замолкает. Может быть, я был слишком груб с ней на днях, но то, как она уступила мне… Я знаю, ей это понравилось.

Я снова пишу ей сообщение – сердитый фрагмент всплывает на поверхность.

Тень: Молчание – это не вариант, Саммер. Тебе снова хочется учиться на горьком опыте?

Наконец-то приходит ответ.

Саммер: Ты такой лгун. Ты не способен сожалеть. Я никогда не прощу тебя за то, что ты забрал его у меня. Ты – не что иное, как боль.

У меня внутри все переворачивается, когда я размышляю над ее словами. Она не ошибается, но эта боль и гнев сейчас не являются частью меня, позволяя мне представить себе жизнь за пределами моей прошлой травмы. Почему она не может этого понять? Почему она не может понять, что она – конечная часть того, почему я снова цел?

Тень: Я учусь контролировать свои порывы, детка. Я обещаю тебе. Мне нужно увидеть тебя снова.

Еще одна затянувшаяся пауза.

Я набираю ее номер: он звонит три раза, каждый раз усиливая мою растущую ярость. Я выключаю музыку и иду к своей кровати, и она наконец отвечает.

– Микаэль, – резко бросает она. – Почему ты не оставишь меня в покое?

– Потому что я одержим тобой, Саммер! – рявкаю я. – Не пройдет и дня, чтобы я не хотел тебя, или не думал о тебе, или не следил за каждым твоим движением. Ты – единственная причина, по которой я все еще жив. Ты – единственная причина, по которой я хочу жить. Нам суждено было быть вместе, детка, и я уничтожу весь этот город, если не смогу заполучить тебя.

– Ты хочешь убить меня! – кричит она. – А я больше не хочу умирать.

Ее голос звучит так отчуждённо, словно её от меня отдалили на самое далёкое расстояние.

– Эти мысли – те, которые ты внедрил в меня. Ты разрушил мой разум, Микаэль, и ты собираешься разрушить мое тело, но я не отдам тебе свою душу.

Я хватаю лезвие, которое держу в кармане, и сжимаю его до тех пор, пока из раны не выступает кровь. Напоминая мне, что дыхание – не единственный символ жизни: кровь олицетворяет жизнь в такой же степени, как и смерть.

– Твой отец знал, кем я был, когда привел меня в твой дом, – говорю я ей. – Он знал, как я отреагирую на тебя, и все равно подвел меня к тебе. Он отдал тебя мне, красотка, хотел он того или нет. Он преподнес тебя мне на блюдечке с голубой каемочкой. В этом вопросе у тебя нет выбора.

Ее дыхание становится тяжелым, как будто она плачет. Ее сладкий голос, такой нежный и полный отчаяния, почти убивает меня. Я ненавижу, когда она плачет, а раньше она так часто хныкала во сне. Я был тем, кто вытирал эти слезы.

Я.

– Линкольн действительно умер? – бормочет она.

Моя челюсть сжимается, и я хватаю одеяло, скручивая его в руках.

– Его никогда не было. Вся любовь, что ты испытываешь, – предназначена мне. Влюбиться в Линкольна – всё равно что влюбиться в машину. Разве не было ощущения, что тебя трахает кто-то, кто тебя не любит? Любой твой оргазм дал тебе я, детка. Каждый чёртов раз.

Она судорожно втягивает воздух.

– Он не может просто исчезнуть. Альтера нельзя убить. Он называл себя богом. Он сильнее тебя.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, мое терпение иссякает из-за ее непонимания.

– Бог, демон, ангел... древний дух. Я не оспариваю, что он не был таким. Но знаешь, кем он не был, детка?

Тишина.

– Гребаным человеком, – шиплю я. – Он был запрограммирован моей детской версией, которая поняла, что жить без заботы стало проще. Мое подсознание создало лучшую версию меня, и теперь... теперь я постепенно становлюсь им. Я краду все, что он когда-либо делал, все те его черты, которые мне подходят, потому что все они изначально были моими. Мы, блядь, один человек, так что прекрати называть его кем-то другим. Я твой бог, детка. Я – все, что тебе когда-либо понадобится, если ты просто сможешь довериться мне.

Она всхлипывает.

– Микаэль, я ухожу.

Мое дыхание становится тяжелым, и я провожу рукой по затылку.

– Что?

– Не пытайся следить за мной и не связывайся с моей семьей или Дэни. Я сказала им, что больше не могу здесь находиться, потому что это напоминает мне о моем отце. Я уезжаю, как только смогу. Если ты подойдешь ко мне или когда-нибудь снова свяжешься со мной, я убегу далеко-далеко и расскажу всему миру, что здесь происходит. Я не лгу об этом. Ты очень болен, и этот мир был лучше, когда ты был взаперти.

– Давай, детка, – я мрачно смеюсь. – Расскажи миру, кто я такой, они ничего с этим не сделают. Они заставят тебя замолчать прежде, чем ты сможешь уехать из города. Все хотят, чтобы это произошло, твоя смерть значит для них все. Таков наш путь, Саммер. Мы можем поиграть в кошки-мышки, если хочешь. В глубине души я хочу, чтобы ты убежала от меня. Я хочу увидеть, насколько влажная твоя киска, прежде чем я убью тебя.

Я прерываю связь прежде, чем она успевает ответить, кипящий гнев захлестывает меня.

Мой гнев чувствует себя как дома. Он подпитывает меня, дает мне цель, дает мне надежду. Это восторг, особенно когда я думаю о Саммер в ее обтягивающих нарядах и ее непристойном поведении…

Я иду в ванную и плещу холодной водой на лицо, проводя рукой по подбородку. Я рассматриваю свое взрослое лицо – идеальные черты, которые достались мне от матери.

По стандартам общества, я привлекателен. Обществу нравятся красивые люди: они наслаждаются теми, кого считают привлекательными. Но если бы общество знало, что творится у меня в голове, мой мозг был бы препарирован.

Я хочу убить каждую блондинку, которую встречаю. У каждого, кто хотя бы отдаленно напоминает мне мою мать, я хочу заставить их глаза налиться кровью. Но благодаря Линкольну мы, кажется, прекрасно вписываемся в общество.

Очки Линкольна в футляре у раковины – последнее место, где он стоял до того, как я занял его место. Я надеваю их и смотрю на расплывчатое лицо в разбитом зеркале. Искаженные глаза, перекошенный рот, призрачная двойная тень позади меня. Таким я видел себя, когда Линкольн был у власти. Отражение того, кто я есть на самом деле.

Монстр с затененным лицом...

Лицо в тени.

Это взрослая версия меня, как будто Линкольна никогда не существовало.

Топот и крики наверху продолжаются. Я снимаю очки и одеваюсь. Мне нужно поговорить с Ксандером. Он единственный человек, который знает обо мне. Он наблюдал, как я преображаюсь, когда мы были детьми, и он наблюдал, как я теряю себя.

Но он заботился обо мне, даже если не хочет в этом признаваться. Он был первым человеком, которому на самом деле было не наплевать, даже если в то время я не знал, как ответить взаимностью. Убить его казалось проще, чем признать, что мне вроде как нравилось тусоваться с ним.

И он уже знает, что я вернулся, хотя Люси знает об этом уже несколько недель.

Я слышу мрачный, гнусный смех, который эхом разносится по комнате, завладевая всеми моими чувствами, заставляя меня дергать себя за волосы, пытаясь остановить его. Волосы у меня на шее встают дыбом.

Это смех бога. И он безумен, его ненависть почти отражает мою собственную. Я закрываю глаза, а когда открываю их, на зеркале написано сообщение.

Убей ее. Убей ее. Убей ее.

Другой голос, другое присутствие.

Я скриплю зубами. Линкольн не умер, просто ослаб. Отчаянно хочу испытать то, что я пока не готов ему дать. Но этот голос – что-то другое. Этот голос не Линкольна. Я его не узнаю.

В моей голове всплывает образ... воспоминание. Он и Саммер трахаются прямо в этом душе, и самодовольное удовлетворение расцветает во мне. Его самодовольное удовлетворение. Моменты, которые он украл у нее. Она смотрит на него с обожанием, взглядом, который она должна дарить только мне.