Текст книги "Том 2. Машина времени"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

Соавторы: Айзек Азимов,Герберт Джордж Уэллс,Роберт Шекли,Роберт Сильверберг,Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис Уиндем,Филип Хосе Фармер,Альфред Бестер,Владимир Михайлов,Жерар Клейн,Джон Вуд Кэмпбелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 49 страниц)

– Н-не знаю, – выдавил длинный, хлопая ресницами.

– А кто знает?

Длинный молчал.

– Что ни день, то скандал. Вчера какой-то хулиган палил из пищали по Лонгибуру. Пищаль в двенадцатом веке! Хорошо, что не бластер. А этот откуда взялся? Кто его одевал? Где костюмер? – Патлатый нагнулся и, сердито сопя, стал собирать выпавшие листы.

Из толпы выдвинулась хрупкая девушка в платье служанки.

– Ваша работа? – Патлатый мотнул головой в сторону Пьера.

– Нет, – тихо ответила девушка.

– Так кто смеет мне мешать! – Он быстро переступал деревянными подошвами, переходя в гневе с фальцета на бас и обратно. – Где вы видели в сценарии этого фрукта? – кричал он, размахивая тетрадью. – Где? Покажите! Я жду.

– Видите ли, Реджинальд Семенович, – начал было длинный, но человечек остановил его жестом.

– Давайте его сюда, – сказал он устало. – И ее тоже.

Веревки отпустили обмякшее тело. Пьер сполз по дымящемуся хворосту.

– Кто вы такой? – спросил Реджинальд Семенович и вздернул подбородок, тряхнув патлами.

Пьер молчал.

– Ну скажите же, милый мой! – В голосе маленького человека зазвучали обиженные, какие-то детские оттенки. – Откуда вы?

– Мне уже доводилось отвечать, – пробормотал Пьер. – Пьер Мерсье из Форж-лез-О.

– Форж-лез-О? – застонал патлатый. – Где это? Урсула, звездочка моя, откуда он взялся?

Пьер оглянулся на старуху. Но старухи не было. Молодая горбоносая красавица с живым интересом смотрела на него желто-карими глазами.

– Понятия не имею, котеночек. Я думала, это твой новый ход.

– Господи, какой еще ход! Белены вы объелись, что ли? Где вы видели у меня новый ход? У меня! Я вам кто – безответственный экспериментатор? Модернист? А ну скажите, кто считает меня пошлым модернистом? Вы? Вы?.. – Реджинальд Семенович тыкал пальцем в тихо приблизившихся Жиля де Фора, Мориса де Тардье, Бийона, Алисию. – Так вот, господа, к вашему сведению, я придерживаюсь классических традиций. Я – классик. Понятно? А вот кто вы такой? – Он устало повернулся к Пьеру.

– Я уже сказал, мое имя Пьер Мерсье. Могу только добавить, что я мирный путешественник. А вы кто, мсье классик?

– Я? – задохнулся человечек. – Вы не знаете ме-ня? – Он взглянул на Пьера с неподдельным изумлением. Потом приподнял подбородок, наклонил голову так, что патлы мирно легли набок, и произнес с расстановкой:

– Я – Реджинальд Кукс.

– Прекрасно, мсье Кукс, – сказал Пьер. – Но прошу простить меня – я прибыл из такого далека, что ваше имя ничего не говорит мне.

Лицо длинного в шишаке исказилось в приступе суеверного ужаса. Он наклонился к Пьеру и громко зашептал:

– Бог с вами, это же Реджинальд Кукс, главный режиссер Второй зоны Третьего вилайета.

– Режиссер? Вилайета? – Пьер с трудом ворочал мозгами. – Простите, меня только что хотели сжечь, и я как-то еще не совсем…

– Вот что значит вжиться в образ! – восхищенно пробормотал аббат Бийон.

– Но ведь как будто к тому и шло, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.

– К тому шло, – повторил Жиль де Фор. – Ха… ха… – И он зашелся тяжелым низким смехом.

Немедленно к нему присоединился заливистый дискант Реджинальда Семеновича Кукса, главного режиссера Второй зоны Третьего вилайета. Через секунду грохотала вся площадь: визжали мальчишки во главе с Ожье, ржали парни в зеленых кафтанах, церковным колоколом бухал разбойник-монах, сверкая зубами, смеялась Урсула, а Алисия, держась рукой за бок, вытирала глаза розовым кружевным платочком.

Последним пришел в движение длинный в шишаке. Его тонкое блеяние разнеслось по двору, когда другие уже затихали.

Отсмеявшийся Кукс вновь подступил к Пьеру.

– Так откуда вы прибыли, мирный путешественник?

– Я же вам сказал – из Форж-лез-О.

– Опять вы за свое! Ничего не понимаю, – скривился Кукс. – А вы, Аристарх Георгиевич?

Длинный изобразил скорбную мину.

– Стойте, кажется, я знаю. – К ним, тряся полами коричневой рясы, пробирался монах. Его круглые пуговичные глаза сверкали. – Как же я сразу не понял, что это за штука. Отсутствие движителей… Да и форма.

– Какая штука? – спросил Кукс.

– Да там, в лесу. Неважно. По-моему, этот парень пришлепал к нам из другого времени.

– Что? Как? – Кукс даже привстал на цыпочки.

– А вот так – нехитрое устройство, бух, бах – и пары столетий как не бывало!

– Пара столетий? Из другого времени? – На этот раз глаза округлил режиссер Кукс.

– Это правда, – сказал Пьер. – Но, ради Бога, скажите, какой у вас век?

Все растерянно молчали. Первым откликнулся Аристарх Георгиевич:

– Если вы только не шутите, то я вам отвечу: пятый век Великой эпохи.

– Скажите, э… а от Рождества Христова это как выглядит?

Монах посмотрел на Пьера с удивлением и ответил:

– Понял, понял. По предложенной вами шкале получается… ага, двадцать пятое столетие, семьдесят восьмой год. Я не ошибся? – Он оглянулся на толпу.

– Двадцать пятое! – закричал Пьер. – Все-таки двадцать пятое! Вы не обманываете меня? Нет? Боже правый, значит, машина… значит, Дятлов… мы… – И он замолк, жадно озирая обступивших его людей.

– А вы в таком случае из какого века, если, простите, это не секрет? – Аристарх Георгиевич от нетерпения переступал с ноги на ногу.

– Никакого секрета. Я из двадцатого. Вот так прямо к вам…

Реджинальд Кукс присвистнул:

– Экая даль. – Он робко тронул Пьера за рукав, словно желал убедиться, что беседует не с призраком. Потом осмелел и потрепал гостя по плечу. Потом потянул за полу куртки, словно хотел проверить прочность ткани. – Н-да. Надо бы отдать вас в хорошие руки. Аристарх Георгиевич, любезный, свяжите нас с Агентством по туризму.

– Сию минуту. – Помреж снял сверкающий шишак и, пристроив его под мышкой, крупно зашагал прочь. Все между тем сделались очень ласковыми к Пьеру. Морис де Тардье положил ему руку на плечо и говорил, что глубоко сожалеет о холодности их первой встречи там, на поляне. Алисия крутила пуговицу на куртке Пьера и восклицала:

– Подумать только! Ну просто не могу себе представить!

Тут снова показался Аристарх Георгиевич. С ним шел молодой человек в белой блузе и белых штанах. Он приветливо глянул на Пьера.

– Меня зовут Гектор. Мне выпала честь сопровождать дорогого и почетного гостя, многоуважаемый…

– Пьер Мерсье, – сказал Пьер.

– …многоуважаемый Пьер Мерсье. А сейчас не желаете ли отдохнуть с дороги?

Они шли по красной каменной галерее. Сквозь щели густо лезла трава. Провал слева внизу – сплошное зеленое буйство. «Джунгли какие-то», – думал Пьер.

– Такой пейзаж нынче моден, – пояснил Гектор. Второй день этот голубоглазый красавец сопровождал Пьера повсюду.

– Скажите, я сделал ошибку? Мне не следовало прилетать?

– Нет, Пьер, вы не сделали ошибки, – ровно, дружелюбно сказал Гектор. – Я представлю вас членам Совета, вашему делу дадут ход. А вы пока отдыхайте.

Показалась низкая дверь из рассохшихся досок, схваченных коваными железными полосами. Гектор взялся за ржавое кольцо. Из открывшейся темноты пахнуло погребной сыростью.

– Прошу, – сказал Гектор.

Пьер согнулся и шагнул. Еще шаг. Брызнул свет. Большой белый мяч летал под низким синим небом. Несколько девушек бросились к ним навстречу.

– Это Пьер, – сказал Гектор. – Он из двадцатого века.

Всеобщий вздох изумления. Но не чрезмерного, как показалось Пьеру. Одна – кареглазая, красивая – подошла ближе. Впрочем, они все были красивыми. Пьер растерянно молчал.

– Меня зовут Полина, – объявила кареглазая. – Или просто Ина.

– А меня Елена, – сообщила смуглянка в голубой тунике. – Если хотите, Ена.

– Пьер.

– Да, я уже знаю.

– Откуда?

– От Гектора. Он только что вас представил.

– Ох, правда.

Его окружили, забросали вопросами:

– Вы видели когда-нибудь Пруста? А правда, что Набоков всегда жил в гостиницах? А Маяковский… Лорка Фолкнер… Бруно Травен… Глешоу? Впрочем, нет – Глешоу жил позже. А Хлебников? О, Хлебников!

– Да Бог с вами, – отбивался Пьер, – я многих этих имен и не слышал. Я, знаете ли, далек от литературы. Пруста, правда, читал, но видеть не мог – он умер за пару лет до моего рождения. И вообще, я ведь всю жизнь, если не считать войны, прожил в одном городе, в Париже…

– Париж! – вздохнула Полина. – Ах, вы расскажете нам о тогдашнем Париже. – Она тронула его за руку, приблизила лицо и, горячо глядя прямо в глаза, произнесла с чувством: – «Пьер, правду скажи мне, скажи мне правду, я должна, я хочу все знать!»

Пьер испуганно отшатнулся.

– Да что вы, голубчик! Это же Превер. О нем вы слышали?

– Превер? – обрадовался Пьер. – Жака Превера я знал, однажды даже пил с ним вино, – добавил он тихо, но в это время другая девушка, та, что спрашивала о Маяковском, запрокинув лицо, спасаемое от чрезмерной красоты слегка вздернутым носом, вдруг продекламировала:

 
А может, лучшая потеха
Перстом Себастиана Баха
Органного не тронуть эха…
 

– Но это же не Маяковский! – засмеялась Полина.

– Сама знаю. Но как здорово!

– А меня больше всего интересует Станислав Лем, – сказала девушка по имени Асса.

– Кажется, я где-то слышал это имя.

– Всего лишь слышали? То, что вы говорите, ужасно. – И она ушла.

– Ну вот, навалились на бедного путешественника, – сказал Гектор. – А он еще не пришел в себя после темницы нашего славного барона.

– Темницы? – удивилась курносая.

– Какая темница? – подхватил хор.

– Пьер вынырнул из времени совершенно неожиданно. И знаете, в какое поле угодил? «Славное игрище в Лонгибуре». Там его приняли за лазутчика, введенного Куксом для оживления игры. И с радостным усердием водворили в подземелье.

– Какой ужас! – прошептали девушки.

Пьеру, впрочем, показалось, что их шепот-возглас был слишком мелодичным, чтобы выражать искреннее беспокойство.

– Бедняжка, – сказала Ина. – Вы, должно быть, очень перенервничали.

– Ничего страшного, – бодрился Пьер. – Все было очень интересно. Пока меня не потащили на костер…

– Ах, костер! Ай, ай! – Лица девушек выражали совершенное сочувствие.

– Ина, – сказал Гектор, – мы идем к Харилаю. Не знаешь, где он?

– У него роль механика в «Среде». Фу, там дышать нечем. Надеюсь, вы туда ненадолго. Возвращайтесь потом к нам! Ну пожалуйста!

Девушки, кланяясь и приседая одна за другой, побежали вверх по косогору. И только смуглянка в тунике смотрела вслед Гектору и Пьеру.

– Они тоже во что-нибудь играют? – спросил Пьер.

– Разумеется. Игра называется «Матушка филология».

– Странное название. Что же они делают?

– Пишут. Литературные манифесты, критические статьи. Придумывают школы, течения. Дают им имена. Назовут, скажем, одних романтиками, а других – утилитаристами. А потом бьют романтиков за безответственное стремление к безграничной свободе и неуемную жажду обновления, а утилитаристов – за близорукое пренебрежение высокими страстями и легкомысленное неприятие мировой скорби.

– И этим занимаются такие славные девушки?

– Да, они зубастые. Играют весело, от души.

Они вернулись к дверце, которая с этой стороны оказалась похожей на легкую садовую калитку. Пьер доверчиво шагнул в темноту, ожидая увидеть уже знакомую каменную галерею и глухие заросли. Но вместо этого он очутился на сером асфальте у гранитного парапета, за которым свинцово лоснилась вода, играя чешуей нефтяных пятен.

– Не удивляйтесь, дружище. У нас особые двери. Они свертывают пространство, сразу соединяя нужные точки. Сейчас мы в поле игры под названием «Кризис окружающей среды».

На другой стороне реки за таким же парапетом из ноздреватого гранита громоздились серые, черные и грязно-желтые здания. Частокол труб, напоминающий гигантский крейсер, закрывал горизонт. Рыже-белые столбы дыма густо вспучивались под низким облачным небом.

– Здесь играют в отсталую индустрию, – говорил Гектор. – Наиболее увлекательные пассажи – отравленные реки, порубленные леса, изведенное зверье. Красные книги, штрафы, дебаты о безотходной технологии, проповеди об озоне, под шум которых живая природа потихоньку уступает место окружающей среде.

Навстречу им по чугунному мосту шел человек в видавшей виды спецовке. Пьер и Гектор столкнулись с ним на самой горбине.

– Здравствуй, Харилай, – сказал Гектор. – Это Пьер из двадцатого века.

– О, – сказал человек в спецовке, – тогда вам это, – он широко повел рукой, – должно быть хорошо знакомо.

– Фабричные дымы? Пожалуй, да, – ответил Пьер.

Харилай протянул тяжелую руку. Пожимая ее, Пьер заметил большой гаечный ключ, торчащий из кармана потертого комбинезона. Механик улыбался озабоченно и вопросительно.

– Да, он прилетел, – сказал Гектор, – и мы сами не знаем как.

От Харилая исходила какая-то основательность. Пьер вдруг подумал, что этот человек поможет ему. И пока Гектор излагал существо просьбы Пьера, тот впился глазами в лицо мастера в спецовке, стараясь прочесть его решение и в то же время внушить ему ответ.

– Дело серьезное, – веско сказал механик. – Остаться равнодушными мы не можем. Вместе с тем не можем позволить себе опрометчивых решений. По всей видимости, придется…

Пьер почувствовал, что задыхается.

– …придется безотлагательно сыграть во Всемирный Совет. – Механик извлек гаечный ключ и начал задумчиво крутить его.

«Сумасшедший!» – испуганно подумал Пьер.

Они возвращались в игру Гектора «Агентство по туризму».

– Не вредно и пообедать, – сказал Гектор. – Какую кухню предпочитаете сегодня, дружище?

– Я не хочу есть.

– Это глубоко неправильно, мой друг. Никогда впредь не говорите таких ужасных вещей.

– Ну хорошо. Давайте перекусим. Я согласен.

– Вы мне не сказали про кухню. В каком стиле будем пировать?

– Честно сказать, мне все равно.

– Напрасно, дружище, напрасно. Я вижу, последние слова Харилая оставили у вас неприятный осадок. Ну ничего. Ресторан «Сакартвело» – вот что поправит вам настроение. Застолье грузинских князей.

– Пусть так, – сказал Пьер.

Ближайшая дверь вывела их в светлый платановый лес. За голыми бледно-желтыми стволами синело небо, угадывались снежные вершины гор. Длинный дощатый стол на небольшой поляне был уставлен тонкогорлыми глиняными кувшинами. Многоцветье фруктов и овощей напомнило Пьеру сентябрь где-нибудь в Савойе. За столом сидело с полдюжины усачей в наглухо застегнутых красных рубахах и схваченных тонкими поясами темных кафтанах с расходящимися полами. Раздались шумные крики. Один из пировавших, худой, легкий, как перышко, взвился навстречу.

– Добро пожаловать, гости дорогие! – закричал он, топорща усы и вращая зрачками горячих глаз.

Пахло ароматным дымом. В стороне над открытым очагом на огромном вертеле жарился баран. Пьеру сунули в руки костяной в серебряном окладе рог, полный красного вина, пододвинули завернутые в тонкую лепешку ослепительно белый сыр и пахучую умытую траву.

– Кушай, дорогой, – сказал сосед, горбоносый смуглый старик. – Гость в доме – радость в доме. Здоровье дорогого гостя. – Старик поднял свой кубок.

Пьер ел дымящуюся баранину, запивал ее нежным вином, ему было хорошо.

 
В самом маленьком духане
Ты товарища найдешь.
Если спросишь «Телиани»,
Поплывет духан в тумане,
Ты в тумане поплывешь»
 

И Пьер неумело подтягивал за тягучим тенором:

– Тайа-тайа-тайа-вота-тайа-йа…

Замирал, когда врывался бас:

– Дын-ды-лава…

Гектор рассказывал пирующим про маленькую Люс. Князья смотрели на Пьера маслинами глаз, качали головами и цокали языками.

– Сколько же у вас игр?

– Много. Очень много. Не знаю точно. Впрочем, детали касаются тех, кто играет в статистику, – ответил Гектор.

– Интересно бы узнать их названия.

– Почему же только названия? Можно и посмотреть и поиграть. Для начала могу познакомить вас со списком игр нынешнего сезона. Хотите?

Гектор подошел к ближайшему толстому дереву и, найдя дупло, удовлетворенно хмыкнул. Запустил руку в темную дыру и протянул Пьеру свернутый в трубочку лист бумаги.

– Изучайте.

Пьер уже давал себе зарок не выказывать удивления, однако вид у него был озадаченный.

– Обыкновенная свертка пространства, – пояснил Гектор. – Дупло сыграло роль дверцы между моей рукой и библиотекой Совета нашей зоны.

– Но почему там оказался именно нужный вам список?

– Считайте, что это та же телепатия, только на железных принципах биомашинной технологии.

– Понятно, – неуверенно отозвался Пьер и развернул пожелтевший листок. В десятке столбцов рукописной вязью теснились слова.

– Не удивляйтесь виду списка. В обычной жизни, в быту никто не желает иметь дело с кристаллами, голографией и прочей головоломной техникой. Всем подавай фолиант в коже с серебряными застежками или, на худой конец, пергаментный свиток.

– И на всех хватает?

– А какие проблемы? Дома книг уже давно не держат. Зачем? Разве что в играх, где это необходимо. А так – протянул руку к ближайшей дверце и взял нужную книгу в библиотеке. Они там продублированы в соответствии со средней частотой запроса.

– Одним словом, в книги вы тоже играете.

– Само собой. Есть любопытные игры – «Пожар в Александрии», «Иоганн Гутенберг» или, например, «Изба-читальня».

– Изба?

– Так назывался древний русский дом из деревьев.

– Причем здесь читальня?

– Когда-то в России шла борьба с неграмотностью. Постойте, это ведь как раз в вашем веке, – книги, насколько я помню, складывали в крестьянские дома, сложенные из бревен, – избы…

– Вижу, вот эта игра, – сказал Пьер, просматривая список. В том же столбце он прочел:

«Трансвааль в огне»

«Дирижабль Нобиле»

«Белый квадрат на белом фоне»

«Базар в Коканде»

«Маки»

«Большой футбол»

«Залив свиней»

«Гласность и перестройка»…

Пьер поднял голову.

– Тут все двадцатый век?

– Да, а вот двадцать первый. – Гектор провел пальцем по строчкам. – «Башни большого города», «Любовь шахида», «Глобальный коллапс», «Мафусаилов век», «Марсианские хроники»… А здесь двадцать второй, двадцать третий…

Взгляд Пьера блуждал по листку, выхватывая разбросанные по векам игры: «Ронсевальское ущелье», «Тысяча видов Фудзи», «ГЭС на Замбези», «Бирнамский лес», «Лагерь таборитов»…

– А это что? – воскликнул он вдруг, возвращаясь к двадцатому веку. – «Маки»! Вы играете в макизаров? Это про наше сопротивление бошам?

– Вы удивляетесь? Двадцатый век у нас в почете. Один из переломных в истории. – Гектор сделал шаг назад. Внимательно посмотрел на Пьера. – Послушайте, ведь это в вашем веке мир стоял на грани самоубийства. Жуткие войны, тоталитарные режимы, распад озонового слоя. Тяжелый век. В начале следующего, после вспышки глобального террора, кошмары постепенно отступили. Он-то и стал называться первым веком Великой эпохи. Впрочем, это название установилось где-то веке в двадцать третьем. Хотите посмотреть «Маки»? Эта игра, правда, в другой зоне, здесь у нас в этом сезоне все больше средневековье. Но это не проблема.

– Хочу ли? Пожалуй. Но не сейчас. Можно попозже?

– Вы гость, ваши желания – закон.

В окоп, где сидели Дятлов, Декур и Пьер, спрыгнул д’Арильи, умудрившийся сохранить щегольской вид даже во время непрерывных боев последней недели. Он шел в штаб к Эрвье и решил дождаться темноты. Д’Арильи немедленно схлестнулся с Декуром, мрачное молчание Дятлова, ради которого – это уже начинал понимать Пьер – аристократ всегда разглагольствовал, подливало масло в огонь.

– Попран рыцарский дух, веками, как драгоценное вино, сохраняемый цветом европейских наций, оберегаемый от тупых буржуа, темного пролетариата, извращенных интеллектуалов…

– Добавьте сюда плутократов, евреев и коммунистов, – вставил Декур, – и Геббельс с Гиммлером будут вам аплодировать.

– Безвкусно манипулируя символами, рожденными в служении Богу и чистой любви, названные вами лица опошлили идею рыцарства, низвели священные ритуалы на уровень кровавого балагана.

– И это все, что вас не устраивает в нацизме? Будь они пообразованней, поутонченней, средневековые побрякушки не тасовались бы с такой наглостью, это не травмировало бы ваш вкус, и фашизм бы вас устроил, а? – Декур начинал распаляться.

– Не придирайтесь, Жак. Я бьюсь с ними от имени светлых идеалов рыцарства.

– Вы бьетесь с варварством сегодняшнего дня от имени варварства прошлого.

– Ого! А вы? Я-то знаю, за что умру. И знаю, как это сделать. У меня хорошие учителя. Тристан и Гавэйн, Роланд и Ланселот, Сид и…

– Зигфрид, – вставил вдруг Дятлов.

– Что ж, и Зигфрид тоже. Почему нет?

– Вот и славно, д’Арильи. Вот и договорились. – Декур говорил беззлобно, но с неприязнью. – Вас не переубедишь, а вот Пьеру, которого вы пичкаете рассказами о славном французском рыцарстве, неплохо бы понять, что феодальная символика фашизма не случайна. Не ваши ли рыцари двинулись некогда темной тупой массой завоевывать земли несчастных арабов? Убивая по пути евреев, цыган и славян. Есть в рыцарском кодексе та апология ограниченности, которая питает нацизм. Причем французское рыцарство так же мало отличалось от германского, как люди Кальтенбруннера от головорезов Дарнана.

Д’Арильи резко выпрямился, и его узкая голова поднялась над бруствером.

– Спрячьте голову, – сказал Дятлов.

– Хотя бы в храбрости вы не откажете французскому рыцарю?

– Не откажем, не откажем, – заторопился Дятлов. – Нагнитесь только.

– А умирать надо без звона, д’Арильи. – Декур перевернулся на спину и принялся задумчиво жевать травинку. – Вы спрашивали, во имя чего я согласен умереть? Видите ли, я склонен смотреть на себя как на лист большого дерева. Если лист отрывается и падает на землю, он удобряет почву. Качество почвы зависит от качества упавших листьев. А чем плодороднее земля, тем прекрасней будущий лес. Будущий, д’Арильи!

– Этак вы договоритесь до того, что во имя будущего процветания надо угробить как можно больше хороших людей, – нашелся д’Арильи.

– Надо не надо, а в истории так и получается.

– Ну а вы, Дятлов, – д’Арильи не выдержал и обратился к нему прямо, – вы, конечно, согласны с вашим собратом-марксистом? Что скажете?

– Скажу, что справа в трехстах метрах танки.

Пьер увидел несколько коробочек с лягушачьей камуфляжной раскраской. За ними густо шли эсэсовцы.

– Не менее роты, – сказал Декур.

– Давайте лучше посмотрим «Базар в Коканде». Восток – это интересно. Или вот – «Коммунальная квартира». О чем это?

– Не помню. Увы. Не все школьные знания столь уж прочны. – Гектор смутился.

– А играм учат в школе?

– Разумеется. Впрочем, не совсем точно сказано. Школа и сама игра. Вернее, часть ее. Игра шире. Ведь игра – это жизнь. Разве не так?

– Возможно, вы правы, – сказал Пьер.

– Знаете, как называлась моя начальная школьная игра? «Розовый оболтус». – Гектор от души хохотнул. – В средней школе я играл в «Чуффетино», а вот высшая называлась вполне серьезно: «Пилигрим с Альтаира». Нас учили этике общения с пришельцами.

Ох и весело же мы играли! И вот что любопытно: кто был отчаяннее всех в играх школьных, тот многого достиг в играх жизни. Те же, кто смотрел в рот учителям и хватал высшие оценки, те оказались в сетях привычных, проверенных знаний, разучились спорить и думать. А когда спохватились, хотели выпутаться, было поздно. У нас даже закон был, преследующий дидактиков, заглушающих творческие задатки малышей. А вот тем временем и «Базар» подоспел. Прямо за этими воротами. Заглянем? А потом в «Коммунальную», согласны?

Пьер кивнул. Они прошли ворота, выбеленные известью, и окунулись в цветную, громкую, жаркую круговерть. Кричали люди и ослы, пели нищие, с минарета плыл самозабвенный голос муэдзина. Горы груш истекали желтым соком, светилась покрытая белым пухом айва, бугристые комья винограда всех цветов – от янтарного до сине-черного – нежно тяжелели в тазах. Маленькими египетскими пирамидами громоздились курага и урюк, барханам изюма, арахиса, грецких орехов не было конца. Торговцы в тюбетейках и стеганых халатах, перехваченных пестрыми треугольными косынками, тягуче покрикивали, таскали бесконечные корзины, а чаще, скрестив ноги в благодатной тени просторного навеса, неспешно тянули бледно-желтый чай из надтреснутых пиал. Пьеру захотелось пить, но Гектор, предупреждая его желание, уже вел его к чайханщику. Коричневолицый старик в грязной чалме щепотью насыпал чай в пузатый фаянсовый чайник с надбитым носиком, налил кипятку и, передавая напиток Гектору, глянул на них из-под бровей. Пьера поразила кроткая мудрая печаль его выпуклых глаз.

Гектор накрошил в тарелку белую лепешку, и они принялись за чай. Все вокруг было в движении, лишь один осел как вкопанный стоял посредине площади. На осле сидел молодой человек с реденькой бородкой. Босые пятки его утопали в белой пыли. Он громко понукал животное, но то не желало двигаться. «Вот говорят, ишак глупое создание, – весело выкрикивал молодой человек, – но этот ишак совсем не глуп, если не хочет уносить меня из ваших несравненных мест!» Толпа смехом встречала каждое его слово.

– Ну как, хорошо передана атмосфера? – спросил Гектор, когда они покидали базар.

– Я не знаток Востока, но впечатление ошеломляющее.

Гектор был доволен.

– А какую помощь вы оказали бы нам, сделав замечания по играм, вам близким! Представляете, как драгоценна критика очевидца, скажем, того же движения Сопротивления для постановщика игры?

Дятлов отбросил пустой пистолет и тяжело опустил руки. Они приближались не спеша. У одного лицо молодое, румяное, с рыжей щетиной. Другой постарше, побледнее, в очках. Дятлов стал разбирать слова.

– Ты посмотри на него, – говорил молодой, – какая бандитская рожа. Такого и брать не хочу. Шлепну, и все.

– Давай, Фриц, давай, – улыбаясь, ответил бледный. Молодой немец поднял автомат.

«Надо же – Фриц. Имя-то какое нарицательное», – подумал Дятлов. Он сжал зубы, каменея желваками щек.

– Господа! – раздался вдруг звучный голос.

Дятлов вскинул веки. Немцы непроизвольно оглянулись. В десяти шагах позади них стоял д’Арильи.

– Падайте, Базиль! – закричал он.

Автомат в его руках затрясся.

– Откуда вы? – спросил, отряхиваясь, изумленный Дятлов, когда стрельба смолкла. – Почему вы не в штабе?

– Потом, потом, – бормотал француз. – Надо уходить, немцы рядом.

Они подобрали автоматы убитых и быстро зашагали к отряду.

– До Эрвье я так и не дошел. Возвращался к вам и…

– Понятно. Но зачем вы крикнули этим типам «господа»?

– Не могу стрелять в спину, – сказал д’Арильи.

Вечером Пьер развел маленький костер. Декур раздобыл бутыль спирта и, наливая Дятлову, сказал:

– Базиль, я слышал о твоем чудесном спасении. За тебя!

– Ну нет, – возразил Дятлов. – За рыцаря д’Арильи! Вот кто был сегодня на высоте.

И Пьер уже во второй раз выслушал во всех подробностях историю о том, как потомок графа де Круа спас потомка крепостных князя Юсупова.

– Это судьба, Дятлов, – сказал д’Арильи. Красный свет причудливо играл на его длинном лице. – Amor fati.

Дятлов хмыкнул, потом спросил:

– Ницше?

– Ницше, Шпенглер.

– Фашистская философия.

– Бросьте, Базиль. Эта ваша склонность к хлестким эпитетам. Они неприложимы к большим мыслителям.

– К Ницше – может быть. Но Шпенглер – это уже за гранью.

– Кто внушил вам этот бред? Шпенглер предельно честен: он предчувствует распад Европы и пишет о нем.

И вы верите в это, д’Арильи?

– Это факт. У нас нет будущего, Базиль.

– За что же вы тогда сражаетесь?

Француз пожал плечами.

– Ах да, вы уже говорили. Так вы цените Шпенглера за честность?

– Несомненно. Кроме того, он тонкий мыслитель и блестящий стилист.

– Но разве не стал он идеологом немецкого фашизма? И не говорите мне, что я смешиваю нацизм с немецкой культурой. Та борозда, которую распахал Освальд Шпенглер, очень удобна для прорастания нацистских идей: судьба, противостоящая причинности, общность крови, инстинкт мужчины-солдата, этика хищного зверя…

– О, вы знаток, – сказал д’Арильи.

– Кстати, наиболее интересное, что у него есть, – идею замкнутых, умирающих культур – Шпенглер заимствовал у Данилевского. Так что напрасно он считал себя Коперником истории.

– Данилевский? Не слышал такого имени.

– Данилевский писал о подобных вещах еще в прошлом веке.

– Я думал, вы физик, Дятлов, а вы, оказывается, философ.

– Я всю жизнь занимался проблемой будущего, – ответил Дятлов, – а это и физика, и философия. Шпенглер назвал дату смерти Европы – двухтысячный год. Меня интересуют другие сроки. Я хочу знать, что будет через тысячу лет. Более того, я хочу увидеть это собственными глазами. И я думаю, мое желание выполнимо.

– Вы, русские, большие оптимисты, – сказал д’Арильи.

– Это так. Нам, русским, только бы резать друг дружку поменьше.

Они стояли перед высоким угрюмым домом.

– Нам сюда. – Гектор толкнул тяжелую створку.

На лестнице было сумрачно. Пахло кошками. Сквозь пыльные окна с остатками витражей пробивался серый свет. Они поднялись на третий этаж и остановились у облупленной бурой двери, край которой был густо усыпан кнопками. Гектор долго изучал подписи под кнопками, потом нажал на одну четыре раза. Никто не открывал.

Гектор помешкал и нажал еще раз. В недрах квартиры что-то пискнуло, дверь дрогнула и отворилась. Седая полная дама в халате с красными драконами молча смотрела на них.

– Мы к Николаю Ивановичу, – робко сказал Гектор.

Дама посторонилась. Гектор и Пьер вошли в пропахший керосином и капустой полумрак Пока они искали дорогу в темных закоулках, Пьер дважды стукнулся о сундуки, запутался в сыром белье и сбил плечом велосипедную раму. Жилье Николая Ивановича – узкая, непомерно длинная комната с высоченным потолком – оказалось в конце сложной сети коридоров. Бритый человек в круглых железных очках сидел у единственного окна за столом, рабочим и обеденным одновременно. На углу его стыл стакан бледного чая. Меж грудами книг и стопками исписанных листков голубоватой бумаги выглядывали кусок затвердевшего сыра, банка с остатками варенья, плетеная тарелочка с растерзанным хлебом. Хозяин близоруко сощурился, протягивая мягкую, сильную руку.

– Вот, пишу книгу о справедливой мировой экономике. Из ЦК-то меня турнули.

– За что?

– Говорят – правый уклон.

– Ничего не понимаю в политике.

– Нечего там понимать. Надо быть честным человеком. И верить в высшую справедливость.

– Верить?

– Разумеется, дорогой друг. Только так. Верить! Зачем пожаловали?

Выслушав историю Пьера, Николай Иванович задумался. Гектор и Пьер сидели на шатких стульях, а хозяин, стоя у стола, рассеянно ворошил бумаги. За стеной бренчала гитара и плакал ребенок. «Несчастье ты мое», – явственно произнес высокий женский голос. Грохнули в дверь, раздался зловещий крик: «К телефону!».

Пьер вздрогнул.

– Простите, – сказал Николай Иванович, выходя.

Вернувшись через пять минут, он сконфуженно объяснил:

– Домоуправ. Просит, чудак, чтобы я жильцам лекцию прочитал. О международном положении. – Он сокрушенно махнул рукой, забарабанил по столу. Потом воскликнул: – Что ж это я! Сейчас чай поставлю. Вот у меня и повидло…

– Нет, нет, спасибо. Мы только что из чайханы, – сказал Гектор.

– Вот как? – пробормотал Николай Иванович. – Ну а Харилай? Харилай что вам сказал?

– Он предлагает собрать Всемирный Совет.