Текст книги "Том 2. Машина времени"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

Соавторы: Айзек Азимов,Герберт Джордж Уэллс,Роберт Шекли,Роберт Сильверберг,Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис Уиндем,Филип Хосе Фармер,Альфред Бестер,Владимир Михайлов,Жерар Клейн,Джон Вуд Кэмпбелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 49 страниц)

– Хорошо, – сказал Редактор.

И все мы отозвались, словно эхо:

– Хорошо!

И Путешественник во Времени начал свой рассказ, который я привожу здесь. Сначала он сидел, откинувшись на спинку кресла, и казался весьма утомленным. Потом немного оживился. Пересказывая его историю, я понимаю, что не могу передать ее во всех подробностях и красках. Вероятно, вы прочтете ее с достаточным вниманием, но не увидите бледного искреннего лица рассказчика в ярком кругу света, не услышите интонаций его голоса. Вы не сможете представить себе, как по ходу рассказа изменялось выражение этого лица. Большинство из нас сидело в тени, потому что свечи в курительной комнате не горели, а лампа освещала только лицо Журналиста да ноги Молчуна.

Сначала мы переглядывались. Но вскоре прекратили это и смотрели только на Путешественника во Времени.

3

– В прошлый четверг я уже объяснял некоторым из вас принцип действия Машины Времени и показывал ее, еще не законченную, в мастерской. Там она находится и сейчас. Правда, Машина немного пострадала в ходе путешествия. Один из костяных стержней сломался, а бронзовая полоса погнута, но все остальное в порядке. Я рассчитывал закончить Машину Времени еще в пятницу, но, собрав все, заметил, что одна из никелевых деталей на целый дюйм короче, чем нужно. Пришлось снова ее переделывать, так что эта штука была готова только сегодня. В десять часов утра первая в мире Машина Времени должна была отправиться в путь. В последний раз я осмотрел все винты и, напоследок смазав кварцевую ось, уселся в седло. Думаю, что самоубийца, который подносит револьвер к виску, испытывает точно такое же странное чувство. Одной рукой я взялся за пусковой рычаг, а другой – за тормоз, быстро повернул первый и почти тотчас же второй. Мне показалось, что я покачнулся, испытав кошмарное ощущение падения, но, оглядевшись, увидел свою лабораторию такой же, как и прежде. Произошло ли что-нибудь? На мгновение у меня мелькнула мысль, что мои предшествующие рассуждения оказались просто ошибочными. Я посмотрел на часы. Минуту назад, как мне казалось, часы показывали начало одиннадцатого, а теперь – около половины четвертого!

Я вздохнул и, сжав зубы, повернул пусковой рычаг обеими руками. Лаборатория погрузилась в туман и темноту. Вошла миссис Уотчет и, судя по всему, не замечая меня, направилась к двери, ведущей в сад. Для того чтобы пройти комнату, ей понадобилось, вероятно, около минуты, но мне показалось, что она пронеслась мимо, как ракета. Я нажал на рычаг до отказа. Неожиданно наступила ночь, как будто потушили лампу, но в следующее же мгновение рассвело. Лаборатория становилась все более и более туманной, Вдруг наступила ночь следующего дня, затем снова день, снова ночь и так далее, все быстрее и быстрее. У меня в ушах раздавался шум ветра, и странное, смутное, глухое ощущение наполнило мое сознание.

Боюсь, что не смогу передать вам своеобразных ощущений путешествия во времени. Чтобы понять меня, их надо испытать самому. Они весьма неприятны. Будто мчишься куда-то с головокружительной быстротой. Чувство ужасающего падения не покидает путешественника. Пока я мчался таким образом, ночи сменялись днями, подобные взмахам черных крыльев. Скоро смутные очертания моей лаборатории исчезли, и я увидел солнце, каждую минуту делавшее скачок по небу с востока на запад. Каждая новая минута отмечала наступление нового дня. Я решил, что лаборатория разрушена, а я очутился под открытым небом. Было такое чувство, словно я нахожусь на эшафоте, но я мчался слишком быстро, чтобы подумать о происходящем вокруг. Самая медленная из больных улиток двигалась для меня слишком быстро. Мгновенная смена темноты и света вызывала боль в глазах. В моменты, когда наступала темнота, я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя фазы от новолуния до полнолуния, и замечал слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться, все время набирая скорость, день и ночь слились в сплошную серую пелену; небо приобрело удивительный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в сплошную полосу огня, в великолепную арку, соединяющую восток и запад, а луна – в такую же полосу слабого света. Я уже не мог видеть звезд и только изредка замечал то тут, то там светлые круги, вспыхивающие в синеве небес.

Пейзаж вокруг меня был смутным и туманным. Я все еще находился на склоне холма, где и сейчас стоит этот дом, и стена его, серая и расплывчатая, возвышалась надо мной. Я видел, как деревья вырастали и изменяли форму, подобно клубам дыма, они росли, то желтея, то зеленея, увеличивались, дрожали и исчезали. Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, как во сне. Вся поверхность земли изменялась, как бы растекалась и таяла на моих глазах. Маленькие стрелки на круглых циферблатах, показывавшие скорость Машины, крутились все быстрей и быстрей. Скоро я заметил, что полоса, в которую превратилось солнце, колеблется то к северу, то к югу – от летнего солнцестояния к зимнему, то есть я пролетал более года в минуту. И каждую минуту снег покрывал землю и сменялся яркой, но очень недолгой весенней зеленью.

Неприятные ощущения, которые были у меня в начале полета, стали уже не такими острыми. Меня охватило какое-то исступление. Я заметил странное качание машины, объяснить которое не мог. В голове царил хаос, мне казалось, что я схожу с ума, все больше удаляясь в будущее. Я уже не думал об остановке, не думал ни о чем, кроме своих новых ощущений. Вскоре эти ощущения перешли в любопытство, смешанное со страхом. «Какие удивительные достижения прогресса, по сравнению с нашей примитивной цивилизацией, – думал я, – могут открыться передо мной, если я более пристально взгляну на мир, смутно мелькающий сейчас перед моими глазами!» Я видел, как мимо проносились огромные, великолепные сооружения, гораздо более величественные, чем современные, но они, казалось, были сотканы из мерцающего тумана. Я видел, как склон этого холма покрылся пышной зеленью и она оставалась на нем круглый год – летом и зимой. Даже несмотря на туман, царивший в моем сознании, зрелище показалось мне прекрасным. Мне очень захотелось сделать остановку.

Однако особый риск заключался в том, что пространство, где должны были оказаться я и моя Машина, могло быть уже занято. Пока я с огромной скоростью мчался по времени, это не имело значения. Ведь я находился, так сказать, в бесплотном, разжиженном состоянии и, словно пар, скользил между встречавшимися предметами. Но, остановившись, я должен был, молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция – возможно, мощный взрыв, – после чего и я, и мой аппарат оказались бы вне всех измерений, в неизвестности. Эта возможность не раз приходила мне на ум, пока я собирал машину. Но тогда я считал, что это необходимый риск. Теперь я стоял непосредственно перед лицом опасности и не мог относиться к ней так же легко, как раньше. Дело в том, что абсолютно незнакомый мне мир вокруг, утомительные колебания и дрожание Машины, а главное, непрерывное ощущение падения – все это полностью расстроило мои нервы. Я говорил себе, что уже больше не смогу никогда остановиться, и вдруг, разозлившись, решил это сделать. Как последний глупец, я резко рванул тормоз, машина тут же перевернулась, и я кувырком полетел по воздуху.

Раздались звуки, напоминавшие раскаты грома. На некоторое время я оглох. Потом с трудом сел и осмотрелся. Вокруг меня со свистом падал белый град, а я сидел на мягком дерне перед опрокинутой машиной. Все казалось по-прежнему серым, но вскоре я почувствовал, что шум в ушах прошел. Я еще раз осмотрелся. Я находился, по-видимому, в саду, на лужайке, окруженной кустами рододендронов, лиловые и алые цветы падали на землю под ударами града. Отскакивая от земли, градины ударяли по мне и моей машине. В одно мгновение я промок до костей. «Нечего сказать, очень гостеприимно, – произнес я, – так встречать человека, который промчался сквозь бесчисленное множество лет».

Я подумал, что мокнуть дольше было бы глупо. Встал и осмотрелся. Сквозь стену дождя и града за рододендронами я смутно различил колоссальную фигуру, высеченную, по-видимому, из какого-то белого камня. Больше ничего видно не было.

Трудно описать словами мои ощущения. Когда град стал падать реже, я внимательнее рассмотрел белую фигуру. Она была очень велика – высокий серебристый тополь едва доставал ей до плеч. Высечена она была из белого мрамора и напоминала сфинкса, но крылья его не были сложены, как обычно, нет – он распростер их, словно собирался взлететь. Пьедестал, судя по всему, был сделан из бронзы и позеленел от времени. Лицо изваяния было обращено в мою сторону, его незрячие глаза, казалось, смотрели на меня, а по губам скользила улыбка. Дожди и град за много лет сделали свое дело – скульптура была словно изъедена болезнью. Я стоял и глядел на нее – не знаю, может быть, полминуты, а может, и полчаса. Казалось, сфинкс то приближался, то отступал, в зависимости от того, гуще или реже падал град. Наконец я на минуту отвел от него глаза и увидел, что завеса града прорвалась, небо прояснилось, и вот-вот появится солнце.

Я снова взглянул на белую фигуру сфинкса и неожиданно понял все безрассудство своего путешествия. Что я увижу, когда ненастье полностью рассеется? Ведь люди за это время могли совершенно измениться! Что если повседневная жестокость стала здесь нормой? Что если они совсем утратили людской облик и превратились во что-то нечеловеческое, мерзкое и невообразимо прочее? А может быть, они стали какими-нибудь доисторическими дикими животными, только еще более ужасными и отвратительными в силу своего человекоподобия – мерзкими тварями, которые заслуживают только смерти?

Я увидел вдали какие-то очертания – огромные дома с затейливыми перилами и высокими колоннами. Они отчетливо проступали на фоне лесистого холма, который смутно вырисовывался передо мною сквозь утихающую грозу. Мною вдруг овладел панический страх. Как безумный, я бросился к Машине Времени, чтобы попытаться вновь запустить ее. Тем временем солнечные лучи стали пробиваться сквозь грозовые облака. Серая завеса расплылась и исчезла, словно призрак. Надо мной, в густой синеве летнего неба, растаяло несколько темных туч. Ясно и отчетливо были видны огромные здания, блестевшие после умывшей их грозы и засыпанные белым слоем градин. Я ощущал себя беззащитным в этом неведомом мире. Наверное, так же чувствует себя птичка в небе, видя, как ястреб простирает над ней свои крылья. Мой страх почти достиг уровня настоящего безумия. Я собрался с силами, стиснул зубы, руками и ногами уперся в Машину, чтобы перевернуть ее. Она поддалась моим отчаянным усилиям и перевернулась. При этом она сильно ударила меня по подбородку. Одной рукой держась за сиденье, другой – за рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовый снова взобраться на нее.

Но вместе с возможностью быстрого отступления ко мне снова вернулась смелость. Теперь я смотрел на этот мир далекого будущего скорее с любопытством, чем со страхом. Высоко на стене ближайшего дома, в большом круглом отверстии, я увидел несколько фигур в красивых свободных одеждах.

Затем я услышал приближающиеся голоса. Из-за кустов позади Белого Сфинкса показались головы и плечи бегущих людей. Один из них выскочил на тропинку, ведущую к небольшой лужайке, где стоял я рядом со своей Машиной. Это было маленькое существо, вероятно, не более четырех футов ростом, одетое в пурпурную тунику, перехваченную у талии кожаным ремнем. На ногах у него были не то сандалии, не то деревянные котурны – я в этом плохо разбираюсь. Ноги до колен были обнажены, и голова не покрыта. Увидев все это, я впервые почувствовал, каким теплым был вокруг воздух.

Человек показался мне прекрасным, грациозным, но при этом чрезвычайно хрупким существом. Его залитое румянцем лицо напомнило мне лица больных чахоткой – ту самую «чахоточную красоту», о которой так часто приходится слышать. При виде его я внезапно почувствовал доверие и убрал руку от Машины.

4

В следующий момент мы уже стояли лицом к лицу – я и это хрупкое существо из далекого будущего. Человек смело подошел ко мне и рассмеялся, глядя прямо в глаза. Это полное отсутствие страха сильно поразило меня. Он повернулся к двум другим, подошедшим вслед за ним, и заговорил на странном, очень приятном и певучем языке.

Тем временем подошли другие, и скоро вокруг меня образовалась группа из восьми или десяти очень изящных созданий. Один из них что-то сказал мне. Мне вдруг пришло в голову, что мой голос должен показаться им слишком грубым и резким. Поэтому я лишь покачал головой, указал на свои уши, а потом вновь покачал головой. Существо сделало нерешительный шаг вперед и дотронулось до моей руки. Я почувствовал еще несколько таких же нежных прикосновений к плечам и спине. Они хотели убедиться, что я существую на самом деле. В их движениях не было ничего, что могло бы внушить опасение. Более того, в этих милых маленьких существах было что-то, вызывающее доверие, какая-то грациозная мягкость, какая-то детская непринужденность. К тому же они были такие хрупкие, что, казалось, можно совсем легко в случае нужды разбросать их, как кегли, – целую дюжину сразу. Однако, заметив, что их маленькие розовые ручки принялись ощупывать Машину Времени, я сделал предостерегающее движение. Я вовремя вспомнил то, о чем совершенно забыл, – что она может внезапно исчезнуть, – и поэтому вывинтил, нагнувшись над стержнями, рычажки, приводящие Машину в движение, и положил их в карман. Потом снова повернулся к этим людям, раздумывая, как бы мне с ними объясниться.

Позже, всмотревшись в их черты более внимательно, я подумал, что они почти так же изящны, как дрезденские фарфоровые статуэтки. Их короткие волосы одинаково курчавились, на лицах не было заметно ни малейшего признака растительности, а уши казались удивительно маленькими. Рты у них были крошечными, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, маленькие подбородки – остроконечными. Глаза большие и кроткие, но – только не сочтите это моим тщеславием! – в них недоставало выражения того интереса ко мне, какого я мог бы ожидать.

Они больше не делали попыток объясняться со мной и стояли, улыбаясь и переговариваясь друг с другом, как будто нежно воркуя. И тогда я первым начал разговор. Указал рукой на Машину Времени, а потом на себя. После этого, поколебавшись и не зная, как лучше выразить понятие о времени, указал на солнце. Тотчас одно изящное существо в пестром, пурпурно-белом одеянии повторило мой жест и сильно удивило меня, издав громоподобный звук.

Несколько секунд я пребывал в полном изумлении, хотя смысл его жеста был вполне ясен. Неожиданно у меня в голове возник вопрос: может быть, все эти существа – просто дураки? Вы едва ли поймете, как это меня поразило. Я всегда считал, что люди в 802 000 году, куда я попал, продвинутся значительно дальше нас в науке, искусстве и всем остальном. И вдруг один из них задает мне вопрос, который в наше время мог бы задать разве что пятилетний ребенок: он всерьез спрашивает меня, не упал ли я с солнца во время грозы! Кроме того, мне показалась подозрительной эта их яркая одежда, хрупкое, изящное сложение и нежные черты лица. Я почувствовал разочарование. В этот момент мне показалось, что я напрасно трудился над Машиной Времени.

Кивнув головой и указав на солнце, я довольно искусно изобразил гром. Все отскочили от меня на шаг или два, а после присели от страха. Затем один из них, смеясь, подошел ко мне с гирляндой чудесных, совершенно неизвестных мне цветов и обвил ими мою шею. Это сопровождалось мелодичными одобрительными возгласами всех остальных. Затем они принялись рвать цветы и, смеясь, обвивать ими меня, пока я не начал задыхаться. Вы, не видевшие ничего подобного, вряд ли можете представить себе, какие чудесные цветы создала культура невообразимо далекого от нас времени. Кто-то, видимо, подал мысль выставить меня, их игрушку, в таком виде в ближайшем здании. Они повели меня к покрытому трещинами каменному дворцу, мимо сфинкса из белого мрамора, который, казалось, с легкой усмешкой смотрел на мое удивление. Идя рядом с ними, я с трудом удержался от смеха, вспоминая о том, как самоуверенно рассуждал несколько дней назад о серьезности и глубине ума людей будущего.

Здание, куда меня вели, имело гигантский вход да и вообще было колоссальных размеров. Я с интересом рассматривал растущую толпу малюток и большие открытые двери, от которых веяло темнотой и таинственностью. Впечатление от окружающего было таково, словно весь мир покрыт густой порослью красивых кустов и цветов, как давно запущенный, но еще не заросший сорняками сад. Я видел множество высоких стеблей и нежных головок странных белых цветов около фута в диаметре, с прозрачными восковыми лепестками. Они росли дико, среди разнообразных кустарников, но тогда я не смог хорошенько рассмотреть их. Моя Машина Времени осталась брошенной на поляне среди рододендронов.

Арка входа была украшена чудесной резьбой, но и ее тоже я не успел как следует рассмотреть, хотя, когда я проходил под ней, мне показалось, что она сделана в древнефиникийском стиле. Однако меня поразило, что резьба сильно стерта. На пороге меня встретили еще несколько существ в более светлых одеждах, и я вошел внутрь, чувствуя, что в своем неподходящем темном одеянии девятнадцатого века выгляжу экстравагантно, – я был весь увешан гирляндами цветов и окружен волнующейся толпой людей, облаченных в светлые, нежных расцветок одеяния, сиявших белизной обнаженных рук и ног, смеявшихся и мелодично ворковавших.

Большая дверь вела в не менее огромный зал с занавешенными коричневой тканью стенами. Потолок его был затенен, через окна с яркими цветными стеклами лился мягкий, приятный свет. Пол состоял из гигантских блоков какого-то очень твердого белого металла – это были не плитки и не пластинки, а прямо-таки целые глыбы. Однако ноги бесчисленных поколений людей даже в этом металле проделали кое-где довольно глубокие колеи. Посреди зала стояло множество низких столов, сделанных из полированных каменных плит, высотою не больше фута, и на них лежали целые груды плодов. Некоторые казались похожими на огромные ягоды малины, другие – на апельсины, но большая часть была мне совершенно неизвестна.

Между столами оказалось разбросано множество подушек. Мои спутники расселись на них и знаками указали мне сделать то же самое. Отбросив всякие церемонии, они принялись есть плоды – попросту брали их руками и бросали кожуру и огрызки в круглые отверстия по бокам столов. Я последовал их примеру, так как чувствовал сильный голод и жажду. Подкрепившись, я принялся осматривать зал, в который попал.

Что меня особенно поразило, так это его обветшалый вид. Цветные оконные стекла со строго геометрическими узорами, во многих местах были разбиты, а занавеси казались еще тяжелее из-за покрывавшего густого слоя пыли. Мне также бросилось в глаза, что угол мраморного стола, за которым я сидел, был отколот. Тем не менее в целом зал производил вполне приятное и живописное впечатление. Там было около двухсот человек, причем большинство из них, проявляя большой интерес, расселось как можно ближе ко мне, их глазки весело блестели. Все они были одеты в очень мягкие, но прочные шелковистые ткани.

Фрукты, судя по всему, были их единственной пищей. Эти люди далекого будущего были строгими вегетарианцами, и на некоторое время мне пришлось сделаться таким же травоядным, несмотря на потребность в мясе. Впоследствии я выяснил, что лошади, коровы, овцы, собаки к тому времени разделили печальную судьбу ихтиозавров, полностью исчезнув. Однако плоды были просто восхитительны, в особенности один вид, который, по-видимому, созрел как раз во время моего пребывания в будущем, – с мучнистой мякотью, заключенной в трехгранную скорлупу, и именно он стал моей основной пищей. Я был поражен видом удивительных плодов и странных цветов, но лишь позднее понял, откуда они здесь берутся.

Итак, это был мой первый обед в далеком будущем. Слегка утолив голод, я решил сделать смелую попытку научиться языку этих людей. Понятно, что это было необходимо. Плоды показались мне подходящим предметом для того, чтобы начать с них изучать язык, и, взяв один из них, я попробовал объясниться при помощи вопросительных звуков и жестов. Оказалось, что это очень трудно – заставить их понимать себя. Сначала все мои слова и жесты вызывали изумленные взгляды и взрывы смеха, но вдруг одно маленькое белокурое существо вроде бы поняло мои намерения и несколько раз повторило какое-то слово. Все принялись болтать и перешептываться, а потом вместе начали весело обучать меня своему языку. Однако мои первые попытки повторить их короткие слова вызывали только новые взрывы веселья. Несмотря на то, что я брал у них уроки, я все-таки ощущал себя школьным учителем среди детей. Скоро я уже знал десятка два существительных, затем дошел до указательных местоимений и даже до глагола «есть». Но это была трудная работа, быстро наскучившая маленьким существам, и я почувствовал, что они уже избегают моих вопросов. Поэтому пришлось брать уроки понемногу и только тогда, когда мои новые знакомые сами этого хотели. Удавалось это не так уж часто – я никогда не встречал таких беспечных и быстро утомляющихся людей.

Больше всего меня здесь поразило полное отсутствие у людей интереса к чему бы то ни было. Они, словно дети, подбегали ко мне с криками изумления, но потом, быстро осмотрев, уходили в поисках какой-нибудь новой игрушки. Когда обед и одновременно первый урок языка закончились, я впервые заметил, что почти все, кто окружал меня в начале, уже ушли. И, как ни странно, я быстро почувствовал, что и мне эти малыши совершенно не интересны. Как только я перестал чувствовать себя голодным, я снова вышел на яркий солнечный свет. По пути я всюду встречал множество этих маленьких людей будущего, которые какое-то время следовали за мной, смеясь и переговариваясь, а потом, потеряв интерес, предоставляли меня самому себе.

Когда я вышел из зала, снаружи уже царила вечерняя тишина, и все вокруг было окрашено теплыми лучами заходящего солнца. Сначала пейзаж показался мне странным. Все здесь так сильно отличалось от того мира, который я знал, даже цветы. Огромное здание, из которого я вышел, стояло на склоне речной долины, но Темза как минимум на милю передвинулась со своего теперешнего русла. Я решил добраться до вершины холма, лежавшего от меня на расстоянии примерно полутора миль, чтобы с его высоты поглядеть на нашу планету в восемьсот две тысячи семьсот первом году нашей эры. Именно такую дату показывала стрелка на циферблате моей Машины.

По пути я пытался найти хоть какое-нибудь объяснение тому состоянию гибнущего великолепия, в котором я нашел мир, – ведь это была, несомненно, гибель. Немного выше, на холме, я увидел груды гранита, скрепленные полосами алюминия, гигантский лабиринт отвесных стен и кучи расколовшихся на мелкие куски камней, между которыми росли удивительно красивые растения, похожие на крапиву, но их листья были окрашены в чудесный коричневый цвет и не были жгучими. Это оказались руины какого-то огромного здания непонятного предназначения. Здесь мне предстояло пережить весьма своеобразный опыт и сделать одно странное открытие, но об этом я вам расскажу потом – а сейчас все по порядку.

Я присел на склоне холма, чтобы немного отдохнуть, и, оглядевшись, заметил, что совсем не видно маленьких домов. По-видимому, частные дома и частное домашнее хозяйство просто исчезли. То тут, то там среди зелени виднелись огромные здания, похожие на дворцы, – но ни одного домика или коттеджа, которые так характерны для современного английского пейзажа.

«Коммунизм», – подумал я.

Сразу за этой мыслью пришла другая. Я взглянул на полдюжины маленьких фигурок, которые следовали за мной. И вдруг заметил, что на всех этих людях одежда одинакового покроя, у всех них похожие нежные лица без признаков растительности, а конечностям свойственна какая-то девическая округлость. Может показаться странным, что я не заметил этого раньше. Но ведь все вокруг меня было таким необычным! Теперь же я видел это совершенно ясно. Мужчины и женщины будущего не отличались друг от друга ни костюмом, ни телосложением, ни манерами – короче, ни одним из тех признаков, по которым мы привыкли их различать. А дети, казалось, были всего лишь миниатюрными копиями родителей. Я решил, что, видимо, дети этой эпохи отличаются удивительно ранним развитием, по крайней мере, в физическом отношении, и впоследствии мое мнение подтвердилось.

При виде беспечности и безопасности, в которой жили эти люди, сходство полов показалось мне вполне объяснимым: сила мужчины и душевная мягкость женщины, семья, разделение труда, военные нужды – это лишь жестокая необходимость века, управляемого грубой физической силой. Но там, где народонаселение многочисленно и балансирует на грани равновесия, рождение многих детей нежелательно для государства; там, где насилие – редкое явление, а люди чувствуют себя в безопасности, нет почти никакой необходимости в существовании семьи, в разделении полов, которое вызвано всего лишь необходимостью воспитывать детей. Первые признаки этого явления наблюдаются и в наше время, а в том далеком будущем они развились значительно сильнее. Таковы, скажу я вам, были мои тогдашние выводы. Позднее я смог убедиться, как далеки они были от реальности.

Пока я размышлял обо всем этом, мое внимание вдруг привлекла небольшая, приятная на вид постройка, похожая на колодец под куполом. Странно, подумал я, что до сих пор существуют колодцы, но затем снова погрузился в раздумья. До самой вершины холма больше не было никаких зданий, я чувствовал себя великолепно, и, продолжая свою приятную прогулку, скоро остался один – все отстали. Я испытывал странное чувство свободы и близости приключений, когда поднялся на вершину холма.

Там я обнаружил скамью из неизвестного мне желтого металла. В некоторых местах она была разъедена какой-то красноватой ржавчиной и утопала в мягком мхе, а ее подлокотники были отлиты в виде голов грифонов. Я сел на скамью и стал смотреть вдаль, на пейзаж, освещенный лучами догоравшего заката. Это была великолепная, небывалая картина. Солнце только что скрылось за горизонтом, запад горел золотом, в котором виднелись легкие пурпурные и алые полосы. Внизу расстилалась долина, где, словно изогнутая полоса сверкающей стали, лежала Темза. Я уже говорил об огромных старых дворцах, которые были разбросаны среди самой разнообразной зелени. Некоторые уже превратились в руины, другие были еще обитаемы. Тут и там в этом огромном, напоминающем сад пространстве виднелись белые или серебристые изваяния, а кое-где острыми вертикальными линиями вздымались вверх купола и обелиски. Нигде не было изгородей, не было никаких следов частной собственности и признаков земледелия; вся земля превратилась в сад.

Наблюдая все это, я старался понять то, что увидел, и в результате пришел к некоторым выводам. (Позже я понял, что они были односторонними, или, лучше сказать, содержали лишь половину правды.)

Я решил, что вижу человечество в эпоху увядания. Красноватая полоса солнечного заката заставила меня подумать о закате человеческого рода. Впервые я начал осознавать неожиданные последствия, к которым привело развитие нашего общества. Теперь я понимаю, что это были вполне логичные результаты. Сила диктуется необходимостью; жизнь без опасностей ведет к слабости. Стремление к улучшению условий жизни – так называемый прогресс, делающий наш мир все более и более безопасным, – продолжалось все это время и достигло своей кульминации. Триумф человечества над природой был другой стороной прогресса. То, что сейчас кажется всего лишь мечтами, осуществилось в реальности. И итогом было то, что я теперь видел перед собой!

Очевидно, что здравоохранение и земледелие находятся сегодня еще в зачаточном состоянии. Наука объявила войну только малой части человеческих болезней, но она методично и упорно продолжает свою работу. Земледельцы и садоводы тут и там уничтожают сорняки, выращивая лишь немногие полезные растения, а остальным предоставляют право бороться за существование. Мы улучшаем некоторые избранные нами виды растений и животных путем постепенного отбора лучших; мы выводим новый сорт персика, виноград без косточек, более душистый и крупный цветок, более полезную нам породу рогатого скота. Мы улучшаем их постепенно, потому что наши представления об идеале смутны и лишь приблизительны, а знания крайне ограниченны. Природа же слишком робка и неповоротлива в наших неуклюжих руках. Но когда-нибудь мы сможем организовать все лучше. Прогресс не остановишь! Весь мир в конце концов станет разумным, образованным, все будут сотрудничать между собой; это приведет ко все более быстрому и полному покорению природы. В конце концов мы сможем мудро и заботливо установить равновесие животной и растительной жизни для удовлетворения наших потребностей.

Это должно произойти и действительно было сделано за тот отрезок времени, который я преодолел на своей машине. В воздухе уже не было комаров и мошек, а на земле – сорных трав и плесени, всюду росли сочные плоды и красивые душистые цветы; разноцветные бабочки порхали тут и там. Был достигнут идеал профилактической медицины. Болезни перестали существовать. По крайней мере, за время своего пребывания там я не видел даже малейших признаков инфекционных заболеваний. Скажу больше – даже процессы гниения и разложения стали совсем другими.

Была достигнута большая победа и в области социальных отношений. Я увидел человечество живущим в великолепных дворцах, одетым в роскошные одежды и освобожденным от тяжкого труда. Не было даже следов борьбы – ни общественной, ни экономической. Торговля, промышленность, реклама, дорожное движение – все, что составляет основу нашего мира, исчезло. Естественно, что в тот вечер, на фоне золотистого заката, мне показалось, будто я попал в земной рай. Опасность перенаселения исчезла, поскольку численность людей, видимо, перестала увеличиваться.

Однако изменение условий неизбежно влечет за собой приспособление к новой ситуации. Что, в самом деле, движет человеческим умом и энергией, если только вся наша биология не представляет собой сплошного набора ошибок? Труд и свобода! Таковы условия, при которых деятельный, сильный и ловкий выживает, а слабый уходит со сцены; условия, дающие преимущество честному союзу талантливых людей, тем, кто умеет владеть собой, терпеть и действовать решительно. Семья и возникающие на ее основе чувства – ревность, любовь к потомству, родительская самоотверженность – оправданы перед лицом неизбежных опасностей, которым подвергается молодое поколение. Но где теперь эти опасности? Уже сейчас, в наше время проявляется и все более нарастает протест против супружеской ревности, против слепого материнского чувства, против всяческих страстей; все эти чувства сегодня не так необходимы, как это было прежде, – они делают нас несчастными и, будучи остатками первобытной дикости, кажутся несовместимыми с приятной и возвышенной жизнью.