Текст книги "Том 2. Машина времени"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

Соавторы: Айзек Азимов,Герберт Джордж Уэллс,Роберт Шекли,Роберт Сильверберг,Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис Уиндем,Филип Хосе Фармер,Альфред Бестер,Владимир Михайлов,Жерар Клейн,Джон Вуд Кэмпбелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 49 страниц)

– Прелестно, – сказала она так, будто я чудо какое-то совершил. Снова окинула комнату взглядом и повторила: – Прелестно!

– Хочешь разлить чай? – Она не пожелала и только с интересом поглядывала, как я это делаю.

– Чай… У камина!

Точно. И что?

– Пора бы нам познакомиться. Меня зовут Джералд Лэттери.

– Разумеется, – кивнула она. Такого ответа я не ждал, но тут она добавила: – Октавия Лэттери. Или просто Тавия.

– Тавия?.. – Вроде что-то знакомое, но… – Мы родственники?

– Да… Ужасно дальние. – Она как-то чудно посмотрела на меня. – Бог мой! До чего же трудно… м-м…

Вот-вот опять расплачется.

– Тавия?.. – Что-то припоминалось. Вдруг у меня перед глазами встал тот самый… пожилой. Почему бы нет? – Был тут один. Как его звали-то? Доктор. Доктор… Боги? Или наподобие того.

Девушка моя замерла.

– Гоби? Нет?

– Верно. О какой-то Тавии он меня спрашивал. Часом не о тебе?

– Он здесь? – Она зыркнула по углам, будто доктор Гоби мог там прятаться.

Я объяснил, что дело было два года назад. Она успокоилась.

– Глупый дядюшка Доналд! Это в его стиле! И ты, конечно, ничего не понял?

– Как и сейчас. Вообще-то и дядя мог потерять голову, когда ты пропала.

– Да. Наверное, он еще очень расстроится…

– Расстроился. Два года назад, – я освежил ее память.

– И ты ведь так ничего и не понял?

– Слушай! Столько народу мне говорит: «Не понял! Не понял!». Это единственная вещь, которую я и так уже понял.

– Ладно. Мне стоит объяснить… Только с чего начать?

Я дал ей поразмыслить, не стал перебивать. В конце концов она спросила:

– Ты веришь в предопределение?

– Не думаю.

– Нет-нет. Я не так начала. Скорее… не предопределение, а влечение… когда к чему-нибудь очень тянет… Знаешь ли, я всегда считала эту эпоху самой необычной и самой интересной… И кроме того, в это время жил единственный знаменитый человек в нашей семье. Вот я и сочла твой век чарующим. У вас его, наверное, назвали бы романтическим.

– Сам век или то, что ты о нем думаешь?.. – Но она не обратила внимания на мои слова и продолжала:

– Мое воображение рисовало мне целые флоты маленьких смешных леталок. На войне они храбро набрасывались на цель, как Давид на Голиафа. А еще колоссальные неуклюжие корабли, медленно плывшие в одиночестве, но в конце концов все-таки доплывавшие до цели. И никого не волновало, что они тащатся так медленно! И чудные черно-белые фильмы! И лошади на улицах! И старомодные трясучие двигатели внутреннего сгорания! И камины, которые топят углем! И потрясающие бомбежки. И поезда, которые ходят по рельсам! И телефоны с этими их проводами! И… и… еще много всякого. Сколько необычного можно было испытать на себе! Побывать, скажем, в настоящем театре, на какой-нибудь премьере Шоу или Кауэрда! Или заполучить только что отпечатанную книжку Т. С. Элиота! Или увидеть королеву, проезжающую мимо… наверное, чтобы открыть Парламент! Потрясающее время! Просто чудесное.

– Заслушаться можно. Сам-то я про наше время иначе думаю…

– О! Разумеется! Так и должно быть. Ты все видишь изнутри и не можешь абстрагироваться. Взглянуть со стороны. Пожил бы ты у нас, увидел бы, до чего все скучно, серо и монотонно!

Тут я малость опешил:

– Не понял… Где, ты говоришь, пожить?

– Ну, у нас. В нашем столетии, в двадцать втором. А, ну ты ж ничего не знаешь… Какая я дурочка!

Я сосредоточился на процессе подливания чая.

– Боже! Я знала, что будет трудно, – она говорит. – Правда же, трудно, да?

– Понятно, трудно.

Она – опять весла на воду, брызги в стороны.

– Отчего я занялась историей? Мне хотелось погрузиться в какую-нибудь эпоху. Ну а потом я получила твое письмо на день рождения и выбрала середину двадцатого века как тему для специализации. В смысле, я писала по нему дипломную работу. И конечно, я продолжала его исследовать и после выпуска.

– Э-э… мое письмо это все наделало?

– Но ведь был только один способ, да? Как мне еще-то было подобраться к машине времени? Сначала следовало попасть в историческую лабораторию. И все равно не видать мне машины времени, как своих ушей, не будь я лаборанткой у дядюшки Доналда.

– Машина времени – э? – Я уцепился за соломинку в этой чертовой каше – Что за штуковина?

Она воззрилась на меня такая вся удивленная.

– Ну это… машина времени. Чтобы изучать историю.

– Опять не понял. Ты бы еще сказала: «Делать историю!».

– Ой, нет. Это запрещено. Это уже уголовщина.

– Так, – я сказал. – Теперь насчет письма…

– Ну… я о нем рассказала, иначе никак не объяснишь… Но вы его еще не написали… выходит, получается маленькая путаница.

– Маленькая путаница – это слабо сказано. Мне бы как-то поконкретнее. Вот, например, я вроде бы написал… напишу… письмо. О чем?

Так сурово она на меня посмотрела! А потом стала куда-то в сторону пялиться. Вся краской залилась до корней волос. Потом заставила-таки свои глаза смотреть на меня. В зрачках – огонь. Посиял-посиял… и погас. Она уронила лицо в ладони и зарыдала.

– Ты меня не любишь. Ты не любишь меня! Лучше бы мне сюда не приходить! Лучше бы мне умереть!

– Знаешь, она прямо-таки фыркала на меня! – Тавия мне говорит.

– Ну, вот она удалилась, а с ней и моя репутация, – я говорю. – Отличная работница эта миссис Тумс, но ужасно строгая тетка. Она ведь и от места может отказаться.

– Из-за одного моего присутствия? Вот глупость!

– Наверное, у вас другие нравы…

– Но куда мне деваться? Ваших денег у меня всего несколько шиллингов, да и пойти не к кому.

– Откуда миссис Тумс об этом знать?

– Но мы же… В смысле, мы же не…

– Ночь и цифра два. У нас этого более чем достаточно. Вообще одной цифры два хватает.

– А, помню. Испытательного срока не было. То есть… его нет. Жесткая у вас система. Вроде лотереи – что выпало, с тем и живи.

– Ну… вроде того.

– До чего тупы эти старые обычаи, но… если приглядеться… есть в них шарм. – Тут она посмотрела на меня оч-чень задумчиво. – Ты вот…

– Нет, сначала ты, – я напомнил, – поподробнее объяснишь мне всю вчерашнюю дьявольщину.

– Не веришь мне?

– Знаешь, просто дух захватывает, – признал я. – Но потом я присмотрелся, вроде все верно, никто так сыграть не смог бы.

Хмурится.

– Ты такой любезный! Да я середину двадцатого знаю вдоль и поперек. Это специальность моя!

– Да помню я! Только яснее от этого не становится… Все историки на чем-нибудь да специализируются, но они же туда не… ныряют.

Ее чуть удар не хватил.

– То есть как? Очень даже ныряют. Разумеется. Иначе как работать дипломированному историку?

– Многовато у тебя этих «разумеется»… – я ей говорю. – Давай-ка начнем сначала. Вот хотя бы это мое письмо… ладно, черт с ним, пусть будет не письмо… – По лицу видно, как ей худо сделалось от одного упоминания о клятом письме. – Ты, стало быть, работала у дяди в лаборатории с какой-то машиной времени. Это… что? Нечто вроде магнитофона?

– Да Боже, нет! Нет-нет-нет! Больше похоже на шкаф. Ты туда влезаешь и переносишься в другие места и времена.

– Ого! То есть ты туда забрался в каких-нибудь две тысячи сто каких-то, а выбрался в тысяча девятьсот каких-то?

– В любой точке прошлого, – подтвердила она. – Только не всем это можно. Надо быть настоящим специалистом, иметь лицензию… В Англии всего шесть машин времени и около сотни во всем мире. К ним допускают с ба-альшими строгостями. Когда появились первые машины, никто знать не знал, какие будут сложности… Но потом историки стали сверять материал, полученный в путешествиях, и данные письменных источников по тем эпохам. Выяснилось много забавного! Еще до Христа какой-то грек Гиерон демонстрировал в Александрии простенькую модель паровой турбины; Архимед при осаде Сиракуз применял нечто наподобие напалма; Леонардо да Винчи рисовал парашюты, когда с ними еще неоткуда было десантировать; Эрик Рыжий каким-то неписаным путем открыл Америку задолго до Колумба; Наполеон очень интересовался подводными лодками, ну и так далее… В общем, ясно: кое-кто неосторожно использовал машину и наплодил хроноклазмы.

– Наплодил… что?

– Хроноклазмы. Это когда события пошли не так или не тогда, как и когда надо. Кто-то был неосторожен или наговорил лишнего. Вроде бы ничего особенно страшного не случилось. Правда, возможно, ход истории несколько раз изменял течение, и люди пишут очень умные труды, чтобы показать, как это происходило. Но любому понятно, какая чудовищная опасность тут заключена. Ты только представь себе: кто-нибудь безответственно показал Наполеону, как делать двигатели внутреннего сгорания, плюс как строить подводные лодки; это же приведет к неописуемым последствиям! Чтобы пресечь новое вмешательство в прошлое, Совет по Истории строго запретил соваться к машинам времени всем, кому не выдана лицензия.

– Погоди, погоди! – я ей говорю. – Ведь что было, то было… Ну… например, я здесь… вот. Я ж не могу перестать быть, если какой-нибудь придурок слазит в прошлое и угробит моего дедулю.

– Если бы он это сделал, тебя бы тут не было. Сколько угодно можно было болтать, что прошлого не изменишь, пока мы не научились менять прошлое. Теперь нам следует быть необыкновенно осторожными. Прежде всего историку следует волноваться по этому поводу. Вопросом как это происходит занимаются специалисты по высшей математике. Одним словом, теперь никого так просто к машине не подпустят. Сначала надо пройти специальное обучение, сдать тесты, обеспечить надежные гарантии. Ну и несколько лет посидеть на испытательном сроке… И только потом выдают лицензию. Тогда ты можешь отправиться в то время, которое тебя интересует, и понаблюдать вволю. Но только понаблюдать! В этом деле строгость исключительная.

Я раскинул мозгами обо всем об этом.

– Ты только не обижайся… Ведь все их строгости ты только что поломала. Так?

– Нарушаю. То-то они за мной и пришли.

– Накроется твоя лицензия, если они тебя поймают?

– Боже! Да у меня ее никогда не было. Я сюда попала… «зайцем». Забралась в машину, когда в лаборатории никого не было. Лаборатория-то – дядюшки Доналда, а это сильно все облегчает! Пока меня не взяли с поличным, я всегда могла сделать вид, будто дядя мне поручил что-то там сделать у самой машины. Кстати, я должна была раздобыть здешнюю одежду. А услугами особых костюмеров-для-историков воспользоваться просто не могла. Так что я срисовала кое-какие вещи в музее, а потом сама их сшила в точности так., да? Ведь все точно? Все в порядке?

– У тебя, считай, получилось. Только с обувью малость… не того.

Она поглядела себе на ноги.

– Вот я и боялась… Я не нашла ничего подходящего в точности… – огорчилась она. – Я даже несколько раз сюда ненадолго забегала. Надолго нельзя: здесь истратишь час – там тоже уйдет час. А мне машину настолько занимать нельзя. Вчера один человек сунулся в лабораторию, как раз когда я возвращалась. Он только посмотрел на мои тряпки и сразу все понял. Что мне было делать? Я запрыгнула в машину – иначе у меня потом не было бы никаких шансов… Они там, разумеется, за мной, переодеться не успели. В общем, ты видел.

– И думаешь, вернутся? – я спрашиваю.

– Нуда. Только оденутся в соответствии с эпохой.

– Что они сделают-то? Стрелять будут или как?

Она покачала головой.

– О, только не это. Жуткий выйдет хроноклазм, особенно если они кого-нибудь подстрелят.

– Ты – здесь у нас. Из-за одного этого хроноклазмы каскадами пойдут. Что хуже?

– Я полностью скомпенсирована. В смысле, все мои действия. Я же посмотрела!

Прозвучало как-то невпечатляюще. Да.

– Им тоже нужно посмотреть все про меня, тогда бы они меньше дергались. – И тут она быстренько заговорила о другом: – У вас ведь принято на свадьбах… наряжаться? Надевать нечто особенное?

Похоже, эта тема куда сильнее щекотала ей нервы.

– М-м… – Тавия бормочет. – Мне нравится, как устроен брак в двадцатом веке.

– Для меня он тоже прибавил в ценности – а все из-за тебя, киска, – я ей отвечаю.

Чистая правда, кстати. За последний месяц брак в моих глазах просто круто попер в гору. Сам не ожидал!

– Вот ты мне скажи, это правда или нет… в двадцатом веке у супругов обязательно должна быть одна огромная кроватища? А, дорогой?

Любопытно ей!

– Без вариантов, киска. – И голос у меня такой весь твердый. Как скала.

– Забавно. Не особенно гигиенично, разумеется, но очень мило.

Сидим, размышляем на эту тему.

– Да и фыркать она на меня перестала…

– Киска… тебя, можно сказать, сертифицировали. На сертифицированное фыркать нельзя, – я говорю.

Мы поболтали о наших делах. Потом я ей заявляю:

– Вроде, киска, те парни, которые так хотели тебя сцапать, нам больше не помеха. Давненько их не было. Сто раз бы заглянули, если бы ты для них была настоящим шилом в заднице.

Она головой качает – в смысле, «нет».

– Надо и дальше быть начеку. Странно, конечно… Может, дядюшка Доналд что-то напутал: он, бедняга, с техникой не в ладах. Помнишь, как он промазал на два года? От нас ничего не зависит. Нам остается ждать и смотреть в оба.

У меня шарики-ролики в мозгах уже в другую сторону крутились.

– Придется работенку искать. Рискованно будет тебе одной… сама понимаешь.

– Работенку? – Она задергалась.

– На меня одного денег хватало. На двоих – не хватит. Любая жена рассчитывает на приличный уровень. Ну и… если с ума не сходить, конечно, – имеет право. Короче, моих деньжат маловато будет.

– Не волнуйся на этот счет, – успокаивает. – Изобретешь что-нибудь.

– Я? И-зо-бре-ту?

– Ну да. В радио ты вроде разбираешься?

– Курсы по радарным установкам – времен службы в ВВС.

Тут она аж подскочила.

– А! ВВС! – воскликнула она в экстазе. – Класс! Ты сражался во Второй мировой войне! Может, ты еще Монти знал? Или Айка? Или еще кого-нибудь из тех потрясающих людей?

– Лично не знал. Другой род войск, крошка.

– Какая жалость! Все так любят Айка… Ладно, давай о деле поговорим. Все, что тебе надо, – это принести специальную радиотехническую литературу. Ну и электротехническую еще. А я уж тебе покажу, чего наизобретать.

– Ты покажешь?.. То есть? Понял. А в целом это как – нормально, по-твоему?

Как-то меня сомнения взяли.

– Почему бы нет? Наизобретал же кто-то все эти вещи, иначе как бы я их в школе проходила?

– Э-э… тут бы надо не торопясь пораскинуть мозгами…

…Чистое совпадение. То есть могло быть чистым совпадением. С тех пор как мы с Тавией познакомились, я все совпадения под подозрением держу. Как бы там ни было, однажды утречком посмотрела моя жена в окно и говорит:

– Гляди-ка, дорогой, кто-то нам из-за деревьев машет.

Точно. Машут палкой с носовым платком на конце. Беру бинокль. В бинокль видно: сидит в кустах какой-то старикан. Даю бинокль Тавии. Она как завопит:

– Боже! Дядя Доналд! – И потом добавляет: – Может, нам поговорить с ним? Он как будто один.

Ну, я вышел, иду по тропинке к зарослям, машу в ответ. Он вылезает оттуда, дубину свою тащит наподобие флага. Лепечет что-то. Я едва-едва услышал:

– Не стреляйте!

Развожу руки, показываю, мол, никакого оружия. За мной и Тавия вышла. Подходим ближе. Этот старый хрыч палку перекладывает в другую руку, шляпу снимает, кланяется так вежливенько.

– О, сэр Джералд! Чувствительно рад видеть вас вновь.

– Да он не сэр Джералд, дядя. Он мистер Лэттери, – Тавия говорит.

– Боже! Опять я говорю глупости. Мистер Лэттери, – он отвечает, – я уверен, вы обрадуетесь, когда узнаете, что рана пустячная.

Болезненная, но не опасная. Несчастному придется провести некоторое время лежа на животе, не более того.

– Какому несчастному?

До чего тупая у меня, наверное, рожа была в тот момент! Ни в сказке сказать.

– Тому, которого вы подстрелили днем раньше.

– Под-стре-лил?

– Наверное, днем позже! – окрысилась моя Тавия. – Дядя, совсем ты не ладишь с машиной!

– Но в общих-то чертах мне все понятно, душа моя. Только вот эти кнопочки… многовато их там наделали.

– Неважно. Раз уж ты сюда заявился, не пойти ли нам в дом? – она спрашивает. – А платок спрячь в карман.

Вот чудило! Заходит старый хрыч в дом, глазами зыркает туда-сюда: все ли аутентично? Садимся. И тут Тавия сказала:

– Прежде всего ты должен знать, дядя Доналд, что я стала женой Джералда. Вот так. Женой мистера Лэттери.

Доктора Гоби чуть удар не хватил.

– Женой? – повторил он. – Но с какой целью?

– Боже мой! – Тавия набралась терпения и все-таки принялась объяснять: – Я его люблю, он любит меня. Вот мы и поженились. Тут поступают именно так.

– Э? Э? Да… – Доктор Гоби потряс головой, будто отгонял дурной сон или нечистую силу. – Я, разумеется, знаю, до какой степени сентиментальными люди были в двадцатом веке. Но ты-то зачем… э-э… обаборигенилась? То есть отувременилась.

– А мне нравится, – отвечает моя Тавия.

– Девицы и должны быть романтичными. Но подумала ли ты о затруднениях, которые одно твое присутствие может причинить сэру Дже… э-э… мистеру Лэттери?

– От неприятностей я его начисто избавила, дядя. На неженатых тут фыркают. Мы поженились, и все фырканье сошло на нет.

– Имеется в виду не то время, пока ты здесь, а то, когда тебя здесь уже не будет. У них множество правил по поводу констатации смерти или исчезновения и тому подобное… Одним словом, бесконечные сложности. Ему просто не дадут жениться ни на ком другом.

– Я уверена, что ему и не захочется. Дорогой, разве не так?

– Конечно, не захочется, – запротестовал я.

– Уверен?

– Киска, – я говорю, а сам уже ухватил ее за руку, – да хоть бы все женщины этой паршивой планетки…

…Чуть погодя доктор Гоби начал кашлять исключительно громко. Напоминает, старый хрыч, о своем присутствии.

– Истинная цель моего визита – убедить мою племянницу вернуться. Сейчас же! Факультет в величайшей тревоге, лично я попал под удар. Руководство считает необходимым вернуть ее немедленно, пока мы не нанесли какого-нибудь серьезного ущерба… Любой хроноклазм отзывается в веках чудовищным эхом. Каждую секунду эта эскапада Тавии может обернуться настоящей катастрофой. Мы все буквально дрожим от страха.

– Жаль, что ты попал под удар, дядя, но я не вернусь. Тут я по-настоящему счастлива.

– Но, душа моя, подумай о хроноклазмах! Я вскакиваю по ночам от одной мысли…

– Милый дядя, да это ерунда по сравнению с теми хроноклазмами, которые обрушатся на всех, если я сейчас вернусь. Ты должен понять, что мне никак нельзя возвращаться. Понять и объяснить это другим.

– Никак нельзя? – одеревенело переспросил доктор Гоби.

– Никак! Загляните же вы наконец в источники! Вот только заглянете и увидите, что мой супруг… слово-то до чего забавное, неуклюжее и старомодное… А мне от него так приятно! У этого слова весьма древние лингвистические истоки…

– Мне кажется, ты хотела рассказать, почему тебе нельзя возвращаться, – влез доктор Гоби.

– Ой, да. Ну, вы увидите в источниках, что он для начала разработал связь для подводников, а потом изобрел криволинейную передачу. За это его и возвели в рыцарское звание.

– Все это мне отлично известно, Тавия. Я пока не понимаю только…

– Думаю, ты должен понять, дядя. Как, черт побери, он все это наизобретает, если я ему не расскажу и не покажу, что к чему? Вот заберешь ты меня отсюда, и тогда никто всего этого не изобретет. Представь себе последствия!

На доктора Гоби напал столбняк.

– Да… – говорит. – Да-да… Отчего же я сам не додумался?

– Кроме того, – добила его моя Тавия, – Джералду ненавистна сама мысль, что я пропаду. Разве не так, дорогой!

– Понятно, я… – Но этот самый доктор Гоби встал, и я тут же заткнулся.

– М-да, – говорит. – Кажется, отсрочка действительно необходима. Я сообщу им это. Но это всего-навсего отсрочка.

Вроде уходит старый хрыч. К двери пошел. Нет, еще что-то ему понадобилось, развстался в дверях.

– И все-таки, душа моя, пока ты тут, сохраняй величайшую осторожность. Тебе придется столкнуться со сложными и деликатными проблемами. Страшно подумать, какая неразбериха может выйти из твоего легкомыслия. Допустим, ты станешь собственной прародительницей…

– Не работает, дядюшка. Я ведь из боковой линии. Припоминаешь?

– Действительно. Какая удача! Итак, я говорю до свидания – тебе и сэру… э-э… мистеру Лэттери. – Голосом, мерзавец, нажал на слово «свидания». – Я верю, что мы еще встретимся – в конце концов, приятно побывать здесь не только в амплуа наблюдателя.

– Вот я и говорю. Обалдеть можно! – согласилась моя Тавия.

Он только головой покачал – сама общественная нравственность.

– Боюсь, душа моя, ты не слишком глубоко изучила эпоху. Использованное тобой выражение принадлежит более позднему периоду, да и тогда его чуждались воспитанные люди.

Пальбой мы позабавились неделю спустя. Трое придурков прикинулись простыми работягами и уже хотели было к нам ломануться. Но Тавия одного узнала в бинокль. Я выскочил с ружьем, и они порскнули от меня в кусты, как зайцы. Но один поймал-таки задницей хорошую порцию дроби. Пришлось ему скакать на одной ножке.

Больше нас не трогали. Чуть погодя я занялся связью для подводников. Оказалось, просто аж до тупости… конечно, если принцип тебе ясен. Подал заявку на патент. Мы перешли ко второй работе – криволинейной передаче.

Тавия меня торопила.

– Веришь ли, я не знаю, сколько нам отпущено, дорогой. С тех пор как я здесь очутилась, я стараюсь вытащить из памяти дату твоего письма, но ничего не получается, хотя точно помню – ты ее подчеркнул. В твоей биографии говорится, будто твоя первая жена тебя бросила. Слово-то какое чудовищное – «бросила»! Разве я могу бросить тебя, мой любимый! Там, правда, не говорится, когда эта беда стряслась. Приходится торопить тебя. Если ты не успеешь доработать свое изобретение, случится чудовищный хроноклазм.

Тут она заговорила совсем иначе. Грустно так. Моя Тавия!

– Вообще-то хроноклазм все равно будет. Я беременна.

– Нет! – Это я, понятно, от восторга завопил.

– Почему нет? Очень даже беременна. Как все это волнительно… Прежде с путешествующими историками такого не бывало. Дядюшка Доналд с ума бы сошел от ужаса, если б знал.

– Катился бы этот дядя Доналд! – я ору. – С хроноклазмами вместе! Киска, такое известие надо отпраздновать.

Промелькнуло несколько недель. С патентами моими как будто все устаканилось. Я всерьез взялся за теорию криволинейной передачи. Дела обстояли отлично. Мы так и эдак прикидывали, какое имя дать ребенку. Доналд? Александра? Кроме того, мы планировали купить Бэгфорд-хаус, гонорары-то были уже не за горами… Тавия еще смеялась: до чего забавно будет впервые услышать обращение «леди Лэттери»…

А потом я с маху врезался в один декабрьский вечер. Как раз я вернулся из Лондона, дела там утрясал с одним промышленником…

Ее нет.

Ни записки, ни словечка на прощание. Только дверь расхляблена, да стул перевернут.

Тавия, моя Тавия! Где же ты? Тавия! Тавия! Тавия!

Чего я писать-то начал про все про это… Неудобно как-то числиться изобретателем того, чего не изобретал. В общем, надо бы всю эту историю разъяснить. Только вот добрался я до конца и вижу, что нет никакого толка в моих разъяснениях. Ну, допустим, выложу я правду, когда мне рыцарское звание давать будут, и откажусь от него. Какая буча подымется! Нет, пусть все будет, как будет. Я так мыслю, из гениев-изобретателей не я первый и не я последний попользовался дармовщинкой.

Никогда я не был знатоком всяческих тонкостей насчет связи событий или вроде того. И какой-нибудь дикий хроноклазм вовсе не боялся устроить. Но твердо знаю, что одну вещь сделать все-таки стоит. Страшно: если я этого не совершу, всей моей истории с Тавией никогда не случится… Или нет, никогда не случилось бы, так? В общем, надо написать письмо.

Сначала адрес на конверте:

«МОЕЙ ПРАПРАВНУЧАТОЙ ПЛЕМЯННИЦЕ,

МИСС ОКТАВИИ ЛЭТТЕРИ

(Вскрыть в 21-й день ее рождения, 6 июня 2136 года.)».

Затем само письмо. Написать дату. Подчеркнуть ее.

«МОЯ НЕЖНАЯ, ДАЛЕКАЯ, МИЛАЯ ТАВИЯ, О МОЯ ЛЮБИМАЯ…»

1954