Текст книги "Том 2. Машина времени"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

Соавторы: Айзек Азимов,Герберт Джордж Уэллс,Роберт Шекли,Роберт Сильверберг,Джон Паркс Лукас Бейнон Харрис Уиндем,Филип Хосе Фармер,Альфред Бестер,Владимир Михайлов,Жерар Клейн,Джон Вуд Кэмпбелл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 49 страниц)

Валерий Генкин, Александр Кацура
ЛЕКАРСТВО ДЛЯ ЛЮС

Вот паяц перегнулся за рампу

И кричит: «Помогите!

Истекаю я клюквенным соком!».

Александр Блок

Пьер неотрывно смотрел на тающее тельце девочки. Темные ямки ключиц, тонкие руки с узелками суставов. Игла капельницы кажется огромной и жесткой в едва приметной ниточке вены. Голубые глаза безмятежны, в них он старается не глядеть. «Именно таких – белокурых и голубоглазых, словом, североевропейский тип – чаще поражает этот ужасный недуг. Редкая болезнь, господин Мерсье, особенно у нас во Франции. Не ждите повторной вспышки, увезите дочь куда-нибудь в жаркий сухой климат – в Северную Африку, например, или в Мексику».

Пьер не внял совету врача год назад, когда болезнь только слегка коснулась его Люс. Он был занят. Работал. И вот машина как будто готова. Они проделали щель, через которую человек, по всей видимости, сможет протиснуться туда, в неведомое, далекое, растянутое время. А Люс… А Люс свое время потеряла. Оно сжалось.

– Как себя чувствуешь, Люси? – Доктор Жироду тоже избегал глядеть прямо в лицо девочки. Поневоле привыкнув за долгую практику хладнокровно регистрировать признаки боли и страдания, он не мог смотреть на ребенка, улыбающегося за считанные дни – или часы? – до конца.

– Спасибо, мсье доктор. Я сегодня так хорошо плавала. Вода была теплая-претеплая. И ракушку нашла – вот такую. – Руки Люс оставались неподвижны, лицо сияло.

На тумбочке в углу – красный прямоугольник истории болезни.

«Может быть, вас утешит известие, что девочка не сознает своего положения. Она живет воображаемой жизнью – играет, бегает, как вполне здоровый ребенок. Она с восторгом расскажет, какую красивую бабочку поймала, хотя подвижность у нее сохраняют только губы и веки. Эйфория на пороге смерти».

Жироду вытянул из красной папки листок с результатами последних анализов.

– Не хочу вас обманывать, вселять надежду. На этой стадии мы вряд ли увидим что-нибудь утешительное. – Он близоруко поднес листок к одутловатому, в прожилках лицу.

– Господин профессор, мадам Жироду просит вас к телефону. – Закованная в крахмал сестра профессионально суха, однако видно, как тревожно расширены ее зрачки.

Старик бормочет что-то извинительное и выходит с листком в руках.

Пьер снова мысленно перебирает варианты. Лететь самому? Но сможет ли он передать всю картину болезни? Послать Люс? Бред. Беспомощный ребенок, не способный даже самостоятельно двигаться, очутится за тысячу лет от дома. А на двоих машина не рассчитана. Впрочем, это к лучшему. Он имеет право рисковать только собой.

Аппарат даже не испытали. Точность перемещения – и пространственного, и временного – невелика. А если залететь далеко? Страшно. Жутко. Скажем, десять тысяч лет! Какой будет цивилизация в это фантастически далекое время? И будет ли вообще? Ну хорошо, он выберет нужный век, он попадет туда. Остается вопрос – как вернуться? Неопределенность обратного пути куда больше. К сожалению. И если высокая точность при движении в будущее не так уж и важна, век туда, век сюда, то вернуться он должен в точнейший миг, чтобы не опоздать к умирающей Люс.

Самый короткий прыжок машины – половина тысячелетия. Этого должно хватить. Не может быть, чтобы они там не одолели какого-то рассеянного склероза. Пьер перевел взгляд на красный коленкор: «Люс Мерсье, 6 лет. История болезни. Основной диагноз…».

Он бросил свой старенький, не раз битый «Пежо» в Форжлез-О и оставшийся путь до виллы дю Нуи прошел пешком. Ветер тихонько тащил по дороге кленовые и каштановые листья. Уже в сумерках Пьер увидел знакомую позеленевшую черепицу. Он поправил на плечах лямки рюкзака, поставил ногу на осыпающийся фундамент ограды и ухватился за ржавые чугунные прутья.

Какая, однако, нелепость. Он вынужден… Да, просто-таки вынужден воровать собственную машину. Разумеется, они делали ее вместе, и вклад Шалона и дю Нуи велик. Теоретические расчеты, заклепки всяческие, деньги, наконец, – тут ничего не скажешь.

Но идея? Впрочем, ведь и идея не ему принадлежит. Пьер вспомнил Базиля. Вспомнил теплый от вечернего солнца камень, втащить который на холмик ему помог Жак Декур. Базиль. Одобрил бы он поступок Пьера? Пожалуй, да. Базиль был суров, но решителен и справедлив. А если он, Пьер, и сам погибнет, и погубит машину? Именно это втолковывали ему весь вчерашний вечер дю Нуи и Шалон, когда он заикнулся, что хочет воспользоваться аппаратом. Они по очереди бубнили, что надежность основных систем толком не проверена, что он невесть куда забросит машину, вряд ли уцелеет и ничем, естественно, не поможет несчастной крошке. Что ж, логика как будто на их стороне. Но что такое логика, если есть хотя бы ничтожный шанс, еле мерцающая надежда?

Аппарат помещался в ротонде, в дальней части парка. Когда Пьер взламывал дверь, сухое дерево скрипело и стреляло. К счастью, сегодня, кроме садовника дю Нуи, глухого Гастона, на вилле никого не должно быть. Пьер уже сидел в машине, когда раздались торопливые шаги. Он сдвинул рычажок дальности на минимум и выглянул наружу. К ротонде, тяжело дыша, бежал Гастон.

– Мсье! – кричал он в ужасе. – Мсье! Нельзя! Опомнитесь!

Он неуклюже прыгал на подагрических ногах, вытянув вперед правую руку. Где-то за его спиной вспыхнули фары автомобиля. Пьер захлопнул люк.

Крошечная пролысина в чащобе леса была так плотно огорожена жимолостью, что Пьер счел всякую маскировку машины излишней.

Сунув под рубашку пакет с красной коленкоровой папкой, он стал продираться сквозь кусты в ту сторону, где лес казался чуть светлее. Гулко ухало сердце.

Судя по холодным каплям росы, пологим лучам солнца, треску птиц, нежным клочьям тумана, зябкому запаху ромашек, было раннее летнее утро. Озноб от внутреннего возбуждения и ледяных уколов росинок гнал Пьера вперед. Через час он согрелся, умерил шаг. Но тревога не оставляла его. Километр за километром шел он по лесу – и никаких следов человека. Лежащие на земле деревья гордо подымали могучие комли с ветвистыми корнями – доказательство, что они упали сами, от старости, или были свалены бурей, не изведав ударов топора.

Еще через час, когда тревога перешла в страх, заросли наконец расступились, и открылась даль: широкая поляна в цветах, пологий склон травянистого холма, желтая лента тропы, ведущая к замку.

Крепостная стена срезает верхушку холма, над стеной – башни с черными пятнами бойниц. На густой синеве неба замок проступает светлым изломом.

При взгляде на это творение человеческих рук, которому теперь уже не менее тысячи лет, Пьер испытал огромное облегчение. Он скинул куртку, расстелил ее на просохшей траве и прилег, положив рядом пакет.

Разбудили его звуки, совсем не похожие на шум леса: металлическое бряцание, глухой топот, скрип, нестройный гул голосов. Из-за выводка молодых дубов шагах в двадцати от Пьера на тропу выезжал отряд всадников. В парном строю на тяжелых крупных конях ехали воины в кожаных куртках с нашитыми блестящими бляхами. В правое стремя каждого упирался тупой конец пики, украшенной сверху узким языком флажка. За пикейщиками ехали двое на сухих легконогих скакунах. Один – с массивной золотой цепью поверх стального нагрудника – энергично жестикулировал.

Павлинье перо на его шапочке беспокойно вздрагивало, когда он поворачивал голову к собеседнику. Тот был одет в темно-лиловый балахон с откинутым капюшоном, над которым сияло выбритое круглое пятно на макушке.

Немного отстав от двух всадников, трясся на муле рыжий монах, колотя понурое животное босыми пятками. Следом за ним тонкий юноша в блекло-зеленой куртке и красных чулках вел в поводу коня, к седлу которого были приторочены шлем с белым плюмажем и треугольный, в зазубринах щит.

Наконец показался последний всадник – огромного роста бородач в кольчужной рубахе. От луки его седла тянулся аркан, накинутый на шею тощего старика со сбитыми в кровь босыми ногами.

Повинуясь изгибу тропы, участники процессии поворачивались к Пьеру спиной и, постепенно уменьшаясь, терялись в поле, оставив крепкий запах конского пота и память о затравленном взгляде, который бросал престарелый пленник из-под грязных седых косм.

Что это за век? Куда его занесло? Смутные образы из прочитанных в детстве романов встали перед глазами – Рыцари Круглого стола, Роланд, Тристан, Оттон, Айвенго… Каролинги, капетинги, Пипин Короткий. Сказать определенно, какому времени принадлежат люди, только что проехавшие мимо него, Пьер не мог.

Он встал на ноги и, осторожно отогнув колючие ветки, сделал шаг в сторону тропы.

– Эй!

Мгновенно ослабев от страха, Пьер обернулся. В нескольких шагах от него стоял мальчишка, точная копия только что проскакавшего оруженосца. Он задумчиво грыз ногти и смотрел на Пьера.

– Ты откуда? – Мальчишка, улыбаясь, ждал ответа.

– Я? Я… оттуда. – Пьер махнул в сторону леса. Потом, собравшись с духом, выпалил: – Чей это замок?

– Замок, что ты видишь перед собою, принадлежит славнейшему в Нормандии рыцарю, воителю Святой земли и гроба Господня, грозе мавров и сарацин, моему сеньору барону Жилю де Фору, и все эти земли и угодья принадлежат ему, а я его кравчий и спешу в замок, чтобы поспеть к началу пира, который мой господин дает в честь своих гостей графа де Круа и аббата Бийона, только что проследовавших по этой дороге со своими слугами, пажами и оруженосцами… – тараторил паренек, а Пьер с изумлением сознавал, что тот говорит по-французски, хотя и с очень странным произношением. – А ты, наверно, колдун?

«Интересно, – думал Пьер, втолковывая кравчему благородного и достославного барона, что он просто мимопроезжий чужестранец, – интересно, во времена крестоносцев уже сжигали колдунов или инквизиция была учреждена позже?» – И пусть не удивляет тебя моя одежда, – говорил Пьер, – ибо такое платье в обычае на моей родине.

– Жаль, что ты не колдун. У нас есть одна колдунья, вот было б здорово, если бы вы встретились. Устроили бы турнир, кто кого переколдует. А? Хорошо придумано? Но ты все равно приходи в замок Ты, верно, голоден и устал от дальнего пути, а наш господин любит не только колдунов, но и путешественников, если только они добрые христиане. А ты ведь христианин, как я погляжу. Ты не похож ни на мавра, ни на еврея, ни на жителя страны Синь. Слушай, а может быть, ты жонглер или трувер?

Пьер на мгновение задумался. Жонглер? Кажется, так называли в их грубую эпоху бродячих комедиантов. Ирония судьбы! Мальчишка почти угадал. Но время ли сейчас признаваться в своем актерском прошлом?

– Нет, я не жонглер.

– Конечно, я и сам вижу, у тебя нет ни арфы, ни обезьянки. Ну, я побежал. Приходи на закате, пир будет в разгаре. Спроси Ожье де Тьерри, это мое имя. Я проведу тебя в зал и найду угол, откуда все хорошо видно. И накормлю отменно. Прощай!

Ожье де Тьерри дунул напрямик к замку, не разбирая дороги. Камзол его слился с густой зеленью, и Пьеру казалось, что две тощие красные ноги сами бегут по склону холма, смешно сгибаясь и разгибаясь.

Пьер возвращался к машине. Какая-то сила тянула его туда вопреки логике и здравому смыслу. Ведь ни доблестное крестоносное воинство, ни все колдуны этого скудного, жестокого, пестрого и наивного мира не помогут ему доискаться до причины ошибки и устранить ее. Мысль о Люс сжимала сердце. Он шел и плакал, и искал хоть какую-нибудь зацепку, чтобы оправдать себя и жить, хотя бы и здесь, в этой варварской каше из холопов, воинов и монахов. Тогда, в сорок четвертом, он нашел себе оправдание – он бежал, спасая записи Дятлова, бежал, чтобы уберечь Бланш, а Декура с отрядом оставил пробиваться в горы. Тогда он тоже шел и плакал, и лес был чем-то похож на этот, хотя там были предгорья Альп, а здесь, если верить мальчишке, Нормандия.

Он вышел к знакомым зарослям жимолости. Сейчас он вытащит из машины рюкзак с консервами, разведет костер, поест, а уж потом обдумает свое положение. Низко нагнувшись и выставив перед собой локти, он нырнул в зеленую гущу, проскользнул на ту сторону и выпрямился. Прямо на него уставился апоплексического вида ражий детина в коричневой рясе. Детина сидел на пне, прислонившись спиной к обшивке аппарата, и таращил на Пьера круглые пуговичные глазки. Левой рукой он придерживал на колене оловянную кружку, а правую воздел над головой, сжимая полуобглоданную кость. Тут же на траве и поваленной лесине лежало и сидело с полдюжины бородатых парней в зеленых длинных кафтанах, а посреди поляны над догорающим костром висел черный котел, в котором ухало и кряхтело какое-то варево.

– Vade retro, Satanas! – неожиданно высоким голосом провещал монах и костью нарисовал в воздухе крест.

Зеленые кафтаны повскакали и, разинув рты, уставились на Пьера.

– Что-то твоя латынь его не берет, отец Турлумпий, – усмехнулся толстяк с рыжей кустистой бородой. В его окорокоподобной руке была зажата деревянная мешалка, которой он смело орудовал в котле.

– Сгинь, сатана, скройся, – отбросил монах латынь, продолжая крестить воздух, между тем как его товарищи, потеряв, видно, веру в столь прямое и быстрое действие крестного знамения, приступили к Пьеру.

Очень быстро он был скручен, обмотан колкой веревкой и брошен в развилку корней большого дуба, росшего на самом краю поляны как раз напротив машины.

– Не тебе ли принадлежит эта штука? – начал допрос монах, указывая все той же костью через плечо, в то время как рыжебородый кулинар поддел котел своей мешалкой и, ловко сняв с огня, опустил его на траву.

Кто ножом, кто ложкой стал выуживать из котла куски мяса и деловито чавкать.

Худой паренек наполнил дымящейся похлебкой большую миску и поставил ее перед монахом.

– Спасибо, отрок. Накормить слугу Господа – значит услужить самому Господу. – Турлумпий извлек из складок рясы изгрызенную ложку и припал к лохани.

– Так что же ты молчишь? – отдуваясь, обратился он к Пьеру. – Или язык твой прилип к гортани от страха перед гневом Божьим?

Язык Пьера отнюдь не прилип к гортани. Напротив, он обильно омывался слюной, и свирепый мясной запах терзал Пьера больше, чем страх перед чьим бы то ни было гневом.

– По-моему, это исчадие ада хочет жрать, – сказал толстяк повар.

– Ты прав, Крошка, клянусь мощами святого Ингордана. Надо его накормить, ибо сказал Принявший за нас муки на кресте: просящему у тебя – дай!

Крошка пошарил в траве, выудил еще одну деревянную миску, наполнил ее и отдал подскочившему худому парню. Тот поставил еду перед Пьером и, коротким движением ножа перерезав веревку, освободил ему руки.

– Ешь, ешь, – разрешил монах, увидав нетерпеливое движение Пьера. – Может, эта похлебка из козленка и не похожа на адское пойло из серы и змеиного яда, которым, как я слышал, питаются слуги преисподней, но ничего другого предложить тебе не можем. – И он закинул голову в смехе, открыв ослепительную молодецкую глотку.

Пьер жевал горячие куски нежного мяса, запивая их бульоном прямо через край миски. Зеленые кафтаны настроены были благодушно. Увидав, что Пьер покончил со своей порцией, тот же услужливый паренек нацедил кружку из бочонка и поставил ее рядом с опустевшей миской. Пьер отхлебнул горьковатой жидкости и услышал голос монаха:

– Ну, чадо, расскажи, как попал ты во владения нашей вольной ватаги, что это за железная труба и почему на тебе платье, изобличающее принадлежность к колдовскому сословию? А мы послушаем твой рассказ за кружкой доброго пива, сваренного лучшим пивоваром Нормандии – Теофилом Липкие Штаны.

– Я, – начал Пьер, – чужестранец, путешественник.

– Откуда и куда ты путешествуешь?

– Оттуда – туда. – Пьер неопределенно махнул рукой и добавил, кивнув на машину: – А труба, как вы изволили выразиться, это мой экипаж… колесница… Я непонятно говорю?

– Ну да, помело. Чего тут не понять! Ха-ха-ха! – загоготал Крошка, а за ним и остальные.

В следующее мгновение грянул пронзительный свист, и между кустов просунулась плоская румяная рожа с реденькими метелками усов.

– Это отряд де Тардье, – сообщила рожа. – Едут сюда, человек сорок.

Разбойники пришли в движение. Побросав кружки, они схватили лежавшие здесь же, в траве, короткие мечи и луки. Крошка и Турлумпий вооружились суковатыми дубинами.

– Кто их ведет? – деловито спросил монах.

– Кроме де Тардье я не заметил рыцарей.

– Все равно их слишком много. Будем уходить. И этого прихватим с собой, он мне понравился. – Монах ткнул пухлым пальцем в то место, где только что сидел Пьер.

Но Пьера там уже не было.

Через минуту поляна опустела. Пьер выбрался из своего укрытия между корней того же дуба, но с противоположной стороны. Он метнулся сюда, улучив мгновение, когда разбойники разбирали оружие. Окончательно освободившись от веревок, он, озираясь, подошел к машине и забрался внутрь. Через минуту, заблокировав замок и подхватив рюкзак за лямки, он уже готовился спрыгнуть на землю. Но тут из-за кустов донесся лошадиный храп и топот. На поляне появились двое в кольчужных рубахах и принялись суетливо расстилать цветастый ковер как раз там, где несколько минут назад валялся связанный Пьер. «Смена декораций», – подумал он, опускаясь на порожек люка. Свесив ноги, он потянулся к нагрудному карману за сигаретой.

На поляну, легко ступая, вышел черноволосый рыцарь с непокрытой головой. Из-под низко обрезанной челки угрюмо смотрели темные красивые глаза. Он вел за руку молодую женщину в наряде, блестевшем, как елочный шар. Она ступила на ковер, в то время как рыцарь остановился перед его краем и, низко склонившись и почти тронув коленом землю, проговорил:

– Здесь, Алисия, ты сможешь отдохнуть и подкрепиться, чтобы усталость не помешала тебе насладиться праздником и в свою очередь доставить гостям наслаждение лицезреть совершенство столь полное, как твоя красота.

«Здорово заворачивает», – с одобрением подумал Пьер, на которого никто еще не обратил внимания.

– Благодарю, сьер Морис. Я действительно утомлена.

– Может быть, глоток теплого вина с пряностями?

– Вина? Пожалуй. – Алисия опустилась на гору подушек, сваленных посреди ковра. – Немного мальвазии с корицей и кардамоном. – Она томно улыбнулась и, угнездившись в подушках, медленно подняла глаза.

Под ее взглядом Пьеру стало неуютно. Через секунду на него уставился рыцарь с челкой, а затем и все присутствующие на поляне.

– Как интересно, – хихикнула вдруг Алисия и, вновь обретя капризную серьезность, обратилась к Пьеру: – Простите нас, любезный сьер рыцарь, за бесцеремонное вторжение в ваши владения. Мы, славный защитник гроба Господня сьер Морис де Тардье и я, Алисия де Сен-Монт, дочь графа Вильруа де Сен-Монта, направляемся к замку высокородного барона Жиля де Фора, дабы принять участие в турнире и празднестве, которые он устраивает по поводу – впрочем, я не помню в точности, по какому именно поводу он дает этот праздник, – и вот мы остановились отдохнуть на этой дивной поляне, чтобы восстановить телесную бодрость, утраченную в известной мере вследствие тягот обременительного для слабой женщины путешествия, не зная, впрочем, что место это уже занято достойным рыцарем, носящим столь странное облачение…

«Боже, – думал Пьер, – а эта-то за кого меня принимает? Нет, дудки, за рыцаря я не сойду – придется еще ломать копья в честь прекрасных дам. Лучше работать под колдуна, у меня для этого явно больше данных».

– …и соблаговолит назвать нам свое имя, дабы мы могли приветствовать его, как того заслуживает носитель столь славного имени. – Тут Алисия несколько запуталась и снова хихикнула, после чего ожидающе заморгала.

Вместо ответа Пьер выпустил густую струю синеватого дыма.

– Святая Мария, да вы колдун, – оживилась дама, не выказав, однако, никакого страха. – Сьер Морис, я никогда не видела колдунов, а вы?

– Мне, Алисия, всякое приходилось встречать в Палестине и других местах. Но если тебя заинтересовал этот… Почему бы нам не пригласить его в Лонгибур?

– Прекрасная мысль! – захлопала в ладоши женщина, сверкая камнями перстней и браслетов. – Не откажите в любезности даме, благородный сьер, – говорила она уже Пьеру, – согласитесь сопровождать нас в замок барона, где вам, ручаюсь, окажут самое изысканное гостеприимство, которого заслуживает столь могущественный чародей.

Пьер продолжал молчать. Де Тардье сказал что-то своим людям, и те, взяв машину в полукольцо, стали приближаться к сидящему Пьеру Он швырнул рюкзак обратно в машину, встал и захлопнул люк.

– Ну-ну, – сказал он. – Я иду.

Сохранять достоинство мага и чародея под недружелюбными взглядами латников было нелегко. В это время к Алисии подошел паж. Над серебряным подносом с двумя кубками вился пар.

– Принеси еще, – бросила Алисия пажу, протягивая Пьеру тяжелый металлический сосуд.

Он растерянно держал его двумя руками, пока такие же кубки не оказались в руках Алисии и де Тардье.

– Пусть вам сопутствует удача! – звонко сказала Алисия. Пьер выпил вино. Теплая волна прошла по телу. – Садись, сьер чародей, и расскажи нам о своих чудесах, а еще лучше – покажи что-нибудь не слишком страшное.

«В романах в таких случаях на помощь приходит солнечное затмение. А мне и затмение, начнись оно через минуту, все равно не поможет. Предсказать его я не могу, а тем более шикарно обставить». Пьер опустился на ковер рядом с томно взирающей на него дамой, тоскливо огляделся, достал зажигалку и неуверенно щелкнул. Алисия равнодушно посмотрела на язычок пламени и прилегла на подушках.

Пьер ошалело вертел головой. Кучка воинов закусывала холодным окороком. Пели птицы.

Очнувшись от задумчивости, Морис де Тардье встал и, буркнув: «Разбудить Алиску», направился к лошадям.

Они проделали уже знакомый Пьеру путь, и Алисия непрерывно болтала, ловко управляя красивым гнедым мулом, а рыцарь Морис де Тардье молчал, бросая на Пьера неприязненные взгляды. Молчал и Пьер, подпрыгивая на могучем пегом жеребце позади пажа, и мысли его были расплывчаты и печальны. У подъемного моста замка Жиля де Фора ехавший впереди кавалькады воин поднес к губам рог и громко затрубил.

Сотни коптящих факелов отгоняли тьму к потолку, и та сгущалась в сплетении балок. Узкие щели окон рождали сквозняки, от которых языки светильников раскачивались, внося тревогу, размывая предметы, лишая четкости жесты. Прямо на Пьера смотрел узкий белый лик с бескровной полоской губ. За ним лучами расходились мечи и копья, схваченные щитом мрачной геральдики: ворон, несущий в когтях череп. Страх, отодвинутый было добряками разбойниками и болтовней Алисии, с новой силой сжал сердце Пьера при виде этого лица, недвижного в мятежном метании теней.

Когда Пьер чуть свыкся с желто-красными полутенями, перед ним мало-помалу стали материализовываться реальные предметы: убегающий к возвышению длинный дубовый стол, гобелены с неуклюжими собаками, соколами в бледно-синем небе и трубящими в рога рыцарями, огромный очаг, черной пастью жующий оленью тушу Достигнув помоста, стол упирался в другой, более высокий, стоящий поперек. За ним расположились хозяин и знатнейшие гости, среди которых оказались давешние утренние знакомцы – рыцарь с цепью и священник в лиловой рясе. За спинами публики попроще, сидящей на скамьях у длинного стола, шныряли и скалились вислоухие собаки.

Хозяин замка барон Жиль де Фор, чье лицо заворожило Пьера, неподвижно глядел перед собой, слушая, как тучный дворецкий с резным посохом в руке говорил ему что-то о новоприбывших. Потом барон медленно поднялся, сошел по трем высоким ступеням с помоста и двинулся навстречу Алисии и Морису. Пьер не расслышал, какими словами обменялись хозяин и гости. Жиль де Фор повел Алисию к своему столу, за ними в сопровождении дворецкого шел Морис де Тардье. Пьер почувствовал себя неуютно, стоя у дверей. «Большого почета тут не жди, – думал он, заходя за каменный выступ близ очага. – Колдун у них по социальной шкале где-то между конюхом и свинопасом. Тем более такой завалящий – кроме фокуса с зажигалкой и сигаретой, ничего не показал». В этот момент кто-то потянул его за полу куртки.

У локтя Пьера сиял черными глазами Ожье, кравчий хозяина замка.

– Молодец, что пришел. Сейчас будет самое интересное. Пристраивайся к столу.

– Скажи, милый Ожье, нельзя ли мне присесть где-нибудь в стороне, ну хотя бы здесь? – Пьер показал на темную нишу за очагом.

– Здесь так здесь. – Ожье поманил поваренка, поливавшего оленью тушу вином из ковша с длинной ручкой. – А ну-ка, Жермен, усади этого человека.

Стрельнув на Пьера живыми черными глазами, поваренок бросил ковш и расторопно прикатил две деревянные колоды. На одну из них уселся Пьер, на другую Ожье поставил тарелку с жареной дичью и кружку темного вина.

И снова мир распался на пятна и звуки. Вереницы слуг меняли блюда, гул наполнял сводчатую залу, и не мог Пьер расчленить этот великолепный оркестр шумов, красок и движений на вульгарные элементы, лишенные поэзии и высокого значения: хруст, сопение, урчание, шарканье, шмыганье, скрип, работа челюстей, локтей, подбородков, а вот холеная рука в перстнях и сале ползет по малиновому бархату, оставляя тусклый жирный след.

И вдруг – тишина и неподвижность. На возвышении у резного кресла барона выросла тощая фигура в рубахе, сшитой из красных и зеленых ромбов, с желтой обезьянкой на плече. Венок из темных привядших роз лихо сдвинут набекрень, лисье личико сосредоточенно, в левой руке – маленькая арфа. Уперев согнутую ногу в чурбак и утвердив арфу на колене, жонглер тронул струны. Резкий тревожный звук полетел к темным сводам.

– Небывальщину заморскую я не стану вам рассказывать, храбрые рыцари и прекрасные дамы, а послушайте побывальщину родной земли, милой Франции. Я песню заведу о храбром витязе, о Роланде пропою вам блистательном, о герое, верно служившем императору христианскому и победившем с Великим Карлом тьму язычников, подлых слуг мавританца-нехристя Марсилия.

Щелкнув по носу не в меру расшалившуюся обезьянку, певец снова бряцнул арфочкой и продолжал уже нараспев:

 
Король наш Карл, великий император,
Провоевал семь лет в стране испанской.
Весь этот горный край до моря занял…
 

Зачарованно внимая стихам, Пьер вспомнил, как убегал с уроков, предпочитая скучному Роланду пыльную зальцу синематографа «Мираж» с Гретой Гарбо на экране и острыми пальчиками Симоны, сжимавшими его локоть.

Жонглер тем временем играет всех героев. Тяжелым взглядом обвел он сидящих за малым столом рыцарей:

 
«Бароны, я от вас совета жду,
Кого послать к Марсилию могу».
 

Вот Ганелон, предложенный Роландом на опасную должность посла, гневно пророчит месть:

 
Роланду молвит он: «Безумец злобный,
Из-за тебя к Марсилию я послан,
Но коль вернуться мне Господь поможет,
Тебе за все воздам я так жестоко,
Что будешь ты меня до смерти помнить».
 

Деловито разработан план злодейской операции. Изменник Ганелон и Марсилий, склонившись над картой – или это Пьеру только кажется, – водят пальцами по пергаменту. Вот оно, ущелье Сизы.

 
«Карл арьергард оставит у теснины,
В нем будут граф Роланд неустрашимый
И Оливье, собрат его любимый,
И двадцать тысяч воинов-французов.
На них…»
 

Ганелон шевелит пальцами, губами: он вычисляет. Мордочка жонглера напряглась.

 
«На них сто тысяч ваших мавров двиньте.»
 

За столом движение. Им, рыцарям, да и всякому ясно, как это много – сто против двадцати. Они прекрасно знают, чем все кончится, но забыли. Они все переживают заново. На лицах напряженное внимание. Беспризорная оленья туша обугливается в очаге. К Ронсевальскому ущелью, где встал лагерем отряд Роланда, спешат толпы мавров.

 
…B доспехах сарацинских каждый воин.
У каждого кольчуга в три ряда.
Все в добрых сарагосских шишаках,
При валенсийских копьях и щитах…
 

О, рыцари знают толк в оружии. Они понимающе переглядываются и чмокают губами, они живут этим. А он, Пьер, сбежал в кино с Симоной…

Окончив коллеж, он болтался без дела. Иногда помогал дяде продавать цветы. Но вот Симона привела его в театр Шатле, в студию самого Жана-Поля Моро. Тому был нужен мим. Он оглядел хрупкую, гибкую фигуру Пьера и удовлетворенно хмыкнул.

Моро оказался прав: у Пьера обнаружился дар. Жан-Поль открыл ему бесконечный мир знаков, язык пантомимы – зыбкий, как волны, шаг, птичий порыв кисти, скорбь белой маски лица.

На улицах Парижа звучал аккордеон. Шумели каштаны. Пьеру казалось, что это волшебное лето никогда не кончится. Но оно кончилось. Германия напала на Польшу.

Франция вступилась за бедных поляков. Началась «странная война». Моро забрали в армию. Его студия застыла, словно в обмороке. Пьера познакомили со старым актером Этьеном Жакье. Тот обещал дать ему роль в готовящемся спектакле. Отрава драматического театра оказалась еще острее. Какой тайной звучали для Пьера имена Станиславского, Мейерхольда, Пискатора! О Станиславском рассказывал Владимир Соколов, который вел занятия по сценическому мастерству. «Смотрите сюда. – Соколов поднимал над головой коробок спичек. – Сосредоточьтесь на этом предмете. А теперь представьте, вы – спички!»

Деревенея, Пьер ощущал себя тонким, оструганным. Он лежит в холодном сумраке, прижатый к жестким своим собратьям, а его далекий маленький затылок обмазан горючей коричневой массой. Но вот брызнул свет, огромные пальцы хватают его, затылок больно чиркает о шершавую стену. Шипение и жар окутывают голову, чернеет и гнется тело.

Этьен Жакье стал для Пьера пророком.

– Мальчик мой, – говорил он во время бесконечных прогулок по весеннему Монмартру, – театр – это тот же корабль. Вольный ветер раздувает паруса занавесей, колосники – наш рангоут, сеть задника и канаты – такелаж. Софиты – это горящие иллюминаторы. И даже галерка созвучна галере. Каждый вечер ее заполняют рабы и пираты, жаждущие чуда – свободы и нежности. И спектакль в любую погоду снимается с якоря, чтобы подарить им это чудо… Театр выше жизни, Пьер.

Я выхожу на сцену, чтобы не участвовать в грубой комедии, которую называют реальной жизнью.

С волнением ждал Пьер своего дебюта. Но в это время война перестала быть странной. Обойдя через Бельгию линию Мажино, немцы хлынули на Париж.

Пьер одиноко стоял в толпе на Елисейских полях. Германские мотоциклы катились по улице длинной зеленой змеей. Какой-то худой бледный старик в берете повторял:

– Франция, наша Франция… – По его щекам катились слезы.

«Человек одновременно актер и зритель в театре жизни. Он живет и наблюдает себя со стороны. Живет, но знает, что умирает. Жизнь – это игра в предание смерти».

Какими мудрыми казались Пьеру эти слова Жакье. Но однажды он спросил, не правильно ли на время оставить театр и сражаться.

– Весь мир сейчас сражается, – отвечал Этьен, – и весь мир играет. Я знаю, мы кажемся чудовищами, озабоченными только своим делом – делом комедиантов, безразличных к борьбе. Но у нас свое поле боя – сцена. Ставка в нашей игре – величие духа родины. Духа Мольера, Корнеля, Расина. Мы поднимем на щит героическое прошлое Франции.