Текст книги "Дикарка для Альфы (СИ)"

Автор книги: Рая Вельс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Глава 14

Фальшивое пламя

Прошло два дня. Всего сорок восемь часов, но Дамиру казалось, будто минула целая вечность.

Эти двое суток превратились в непрерывную, изматывающую войну с самим собой. Волк не находил себе места и буквальным образом сходил с ума от вынужденного бездействия. Зверь бесновался где-то под рёбрами, требуя лишь одного – немедленно вернуться за своей парой. Он то с глухим рыком метался внутри, заставляя Дамира сжимать кулаки до белых костяшек, то неожиданно замирал, словно жадно вслушивался в далёкий, недоступный человеческому слуху зов.

Дамир прекрасно понимал причину этого безумия, но продолжал стягивать узел контроля всё туже. Принять человеческую девушку как свою истинную означало предать всё, во что он верил всю жизнь, перечеркнуть законы стаи и собственное понятие о чистоте крови. Но чем сильнее человеческий разум упрямился, тем жёстче волк выжигал его изнутри, превращая каждые прошедшие сутки в сплошной ад.

Стоило отвлечься от дел хотя бы на мгновение, как перед глазами неизменно возникал один и тот же образ: промокшие белые волосы, невероятно синие глаза, в которых отчаянно боролись страх и упрямство, и хрупкий силуэт той странной воспитанницы.

«Нея... Нея Андреевская», – против своей воли вспоминал он слова директора.

Нея. Красивое, нежное имя, звучавшее словно тихий шелест зимнего ветра. В нём было что-то чистое, неуловимое и манящее. Дамир ловил себя на том, что мысленно повторяет его вновь и вновь, пробуя на вкус каждый звук, и от этого неосознанного смакования внутри всё переворачивалось.

Он злился: на неё – за то, что посмела появиться в его жизни и нарушить многолетний покой, на собственного зверя, потерявшего остатки разума, и больше всего – на самого себя. За то, что даже её имя заставляло его чертово сердце биться быстрее.

Именно поэтому с самого утра он загружал себя работой до предела. Совещания сменяли одно другое, документы ложились на стол нескончаемой стопкой, а задачи, которые обычно поручались помощникам, он решал лично. Всё – лишь бы не оставалось ни единой свободной минуты для ненужных мыслей.

Но стоило ритму хоть ненадолго замедлиться, как волк снова поднимал голову.

К вечеру усталость навалилась с такой тяжестью, словно последние несколько суток Дамир провёл в зверином облике, без сна и отдыха. Вернувшись домой, он медленно снял пальто и устало провёл ладонью по лицу, пытаясь прогнать тупую боль, пульсировавшую в висках. Он уже собирался подняться в кабинет, где коротал предыдущие ночи, когда заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под двери спальни.

Гадать, кто не спал в столь поздний час, не пришлось. Лилия ждала его – как вчера и позавчера.

Приглушённый свет полумрака выхватывал из темноты привычный силуэт: узкие плечи, тёмные волосы, рассыпанные по подушке, и спокойная, уверенная улыбка. Так улыбаются женщины, которые давно считают своё место рядом с мужчиной неоспоримым.

– Я думала, ты не придёшь, – тихо произнесла она, протягивая к нему руку. – Опять останешься в кабинете.

Дамир подошёл к кровати и опустился на край. Лишь теперь, оказавшись рядом, он ощутил её запах. Когда-то этот аромат казался ему родным и успокаивающим, отзываясь внутри приятным теплом. Сегодня же всё изменилось: он показался слишком приторным, чужим и навязчивым. Волк внутри беспокойно дёрнулся, инстинктивно пытаясь отстраниться. Дамир замер, но почти сразу заставил себя списать это отторжение на усталость.

Внутри у Дамира царила оглушающая, мёртвая тишина. Он слишком хорошо помнил, как ещё недавно в такие моменты волк безудержно рвался наружу, жадно узнавая в Лилии свою избранницу и требуя её тепла. Теперь же зверь будто забился в самый дальний, глухой угол его души, словно пытался укрыться от происходящего. В самом Дамире тоже ничего не откликалось – ни привычного желания, ни трепетного предвкушения, ни той светлой радости, с которой прежде билось его сердце.

А ведь перед ним лежала действительно красивая женщина. Та самая, с которой он рука об руку прошёл не один год, которую совсем скоро собирался объявить своей парой перед лицом всей стаи и сделать матерью будущих детей. Лилия тянулась к нему с таким трогательным, безусловным доверием, что от этой чистой искренности Дамиру становилось почти физически больно. Но, выжав из себя остатки воли, он заставил себя заглушить гложущие сомнения. Он просто не имел права ранить её жестоким отказом и, переступив через себя, решительно намерен был довести этот вечер до конца.

Отбросив лишние мысли, он наклонился и коснулся её губ.

Лилия ответила мгновенно, притягивая его ближе. Всё происходило привычно и знакомо до мелочей: её пальцы зарывались в его волосы, у самого уха дрожал сбивчивый полувздох, а тело помнило каждую её линию. Поцелуи становились настойчивее, рука медленно проскользнула по щеке, заправляя за ухо выбившуюся прядь, и спустилась ниже. Его пальцы бережно дотронулись до чувствительных сосков, а затем принялись поглаживать налитую грудь, выбивая из груди Лилии судорожный выдох. Губы спускались всё ниже, оставляя за собой обжигающий след и доводя её до исступления.

Вожделение полностью поглотило её разум, вырываясь вместе с громкими, откровенными стонами. Теряя контроль от этой ласки, Лилия инстинктивно подалась навстречу, позволяя его руке скользнуть между бёдер. Когда Дамир накрыл ладонью самый сокровенный источник её жара, её обдало новой волной невыносимой сладости. Он мягко поглаживал её чувствительный бугорок, чуть надавливая и дразня изнутри, а Лилия лишь сильнее сжимала простыню, не в силах сдержать дрожь.

Опустившись ещё ниже, он коснулся языком её плоти но в этот самый миг в его сознании яркой, болезненной вспышкой промелькнул совсем другой образ – беловолосая девушка с диким, раненым взглядом.

И это стало роковой ошибкой.

Призрачный образ Неи мгновенно выжег остатки разума, полностью вытеснив реальность. Контролировать себя стало невозможно. Волна дикой одержимости, смешанная с отчаянием, захлестнула его с головой. Наваждение оказалось настолько мощным, что Дамир рывком поднялся над Лилией и, видя перед собой лишь манящие черты той, другой, одним уверенным, жёстким движением вошёл в её обжигающе влажное, трепещущее тело.

Его ритм стал яростным, сокрушительным, граничащим с безумием. Он двигался тяжело и страстно, до изнеможения, словно через эту дикую, отчаянную плотскую бурю пытался выжечь из памяти образ истинной пары и заглушить терзавшую душу тоску.

Ослеплённая этой неожиданной вспышкой, его женщина лишь сильнее прогибалась в спине, с приглушённым стоном подаваясь навстречу каждому движению. Она полностью растворялась в происходящем, безоглядно отдаваясь порыву и принимая его дикий, неистовый напор за долгожданную, высшую степень любви.

Напряжение внутри натягивалось до предела, превращаясь в звенящую струну, пока ослепительный, сокрушающий оргазм не накрыл Дамира с головой. В то же самое мгновение под ним, доведённая страстью до полного наслаждения, в сладких судорогах забилась и она, задыхаясь от захлестнувшей её волны невыносимого экстаза.

Когда всё кончилось, Дамир бессильно опустился на подушки, тяжело и рвано дыша. Лилия доверчиво прижалась к его груди, всё ещё вздрагивая от отголосков удовольствия.

А он неподвижно смотрел в темнеющий потолок, чувствуя, как вместо долгожданного разряда внутри разрастается ледяная, оглушающая пустота и липкое чувство предательства.

Друзья, признаюсь честно: эта глава далась мне, пожалуй, тяжелее всех. На неё ушло почти три дня работы. Для меня это был первый опыт написания настолько эмоциональной сцены, поэтому очень волнуюсь, удалось ли передать чувства героев так, как я их видела.

Если глава вам понравилась и вы хотите поддержать меня, пожалуйста, поставьте или подпишитесь на книгу. Для автора это не просто кнопки – это понимание, что я двигаюсь в правильном направлении и могу становиться лучше. Спасибо каждому, кто проходит эту историю вместе со мной.

Глава 15

Зов лунной тени

Эти два дня, проведённые в лесной избушке, казались Нее нереальным, волшебным сном. Впервые за долгие годы постоянный страх, сковывавший её грудь, отступил. Лес укутывал её уютом: треск дров в печи, убаюкивающий шёпот деревьев за окном, неторопливая мудрость дедушки Матвея и тёплый травяной отвар помогали ей восстановить силы. Физически она чувствовала себя крепкой и обновлённой, как никогда прежде.

Но пока тело наливалось крепостью, душу безжалостно разъедала странная, неоплаканная тоска.

Это не была привычная боль от одиночества или воспоминаний о погибших родителях. Нет, глубоко внутри, под самым сердцем, томилось чужое, ледяное отчаяние. Нея не могла объяснить себе, откуда взялось это чувство, почему к вечеру второго дня грудь сдавило так тяжело, будто от неё оторвали что-то живое и бесконечно дорогое.

С наступлением ночи это ощущение стало невыносимым.

Нея легла на устланную мягким покрывалом лавку, но сон не приходил. Духота маленькой избушки казалась почти физическим удушьем. Внутри неё закипал какой-то неведомый раньше порыв, требовавший вырваться наружу, под открытое небо. Ей казалось, что кровь в жилах превратилась в жидкий огонь, а кости ломит от странной, сильной вибрации.

Она зажмурилась, пытаясь справиться с накатившим приступом. Мысли путались, превращаясь в туман. Реальность поплыла, граница между «я» и окружающим миром размылась. Нея даже не поняла, как слезла с лавки. В её сознании не запечатлелся момент, когда человеческая воля окончательно уступила место древнему, первобытному инстинкту. Её тело изменилось, вытянулось, покрываясь густой белоснежной шерстью. Через мгновение на месте девушки стояла волчица – белая, словно свежевыпавший снег, с огромными синими глазами, полными тоски.

Дед Матвей, всё это время не спавший у печи, медленно поднял голову. В его голубых глазах не было ни капли страха или удивления – лишь глубокое, сострадательное понимание.

Зверь сделал шаг к двери и, тихо, почти жалобно заскулив, посмотрел на хозяина дома. Волчица не умела говорить, но в её синих глазах плескалась такая мольба о свободе и такая невыносимая боль, что выдержать этот взгляд было трудно.

Старик тяжело вздохнул, поднимаясь с кровати. Он неторопливо подошёл к двери и отодвинул засов, распахивая её настежь. В избушку ворвался ледяной, чистый морозный воздух.

– Иди, дитя, – тихо и мягко произнёс он, глядя прямо в синие звериные глаза. – Только держись ближе к дому. Ночь таит много чужих теней, и не каждый зверь обрадуется гостье на своей земле.

Белая волчица метнулась в дверной проём, ступая мягкими лапами по глубокому снегу.

Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но вместо боли принёс дикий, ни с чем не сравнимый восторг свободы. Нея не осознавала, что бежит на четырёх лапах. В её туманном восприятии она просто двигалась сквозь зимний лес, бесшумно скользя между заснеженными стволами вековых деревьев. Запах влажной коры и ночной свежести стал невероятно объёмным.

Она бежала всё быстрее, пока не выскочила на небольшую поляну, залитую ярким, серебряным светом полнолуния.

Здесь, на возвышении, волчица резко замерла. В этот самый миг изнутри её обдало такой сокрушительной волной чужого предательства и опустошения, что выдержать её стоя было невозможно. Словно где-то очень далеко оборвалась тонкая, невидимая нить, связывавшая её с кем-то жизненно важным.

Нея – или зверь, которым она стала, – вскинула голову к огромному диску луны.

Из её груди вырвался первый звучный аккорд: протяжный, бесконечно тоскливый и одинокий вой. Он зазвенел над ночным лесом, отражаясь от верхушек деревьев и улетая высоко в тёмное небо. В этом вое не было ярости – только чистая, концентрированная скорбь по связи, которую жестоко осквернили и предали где-то в бесконечной ночной дали.

Она выла долго, отдавая ночи свою невидимую боль, пока силы окончательно не покинули её. Подкосившись, белая волчица опустилась на мягкий снег, тяжело дыша и закрывая глаза. Сознание окончательно угасло, погружая её в глубокое, спасительное забытье.

Из тени деревьев неторопливо вышел старик. Накинув на плечи овчинный тулуп, он подошёл к неподвижно лежащей на снегу белоснежной волчице. С нежной, отеческой грустью он наклонился, аккуратно подхватил обессиленное тело на руки и пошёл обратно к своей избушке, оставляя на белом покрове ровную цепочку следов.

Когда Нея открыла глаза, в окошко уже стучался мягкий утренний свет.

Она лежала на той же лавке, укрытая тёплым одеялом. В печи привычно и уютно потрескивали дрова, а в воздухе витал знакомый запах сушёного чабреца и печёных яблок.

Нея села на лавке, проведя ладонью по лбу. В голове царила звенящая тишина, а грудь больше не жгло дикой тоской – осталась лишь странная, лёгкая усталость, будто за ночь она преодолела сотни километров тяжёлого пути.

Смятое одеяло сползло с плеч, и Нея растерянно моргнула, сжимая в пальцах край ткани. На ней была та же самая ночная рубашка, но внутри всё ощущалось иначе. Кожа казалась более чувствительной к прохладе воздуха, слух улавливал даже то, как за стеной с ветки осыпается иней, а пальцы помнили невесомость.

Она помнила сон. Снег под лапами, холодный диск луны и собственный вой, разрывавший ночную тьму.

– Проснулась, дитя? – послышался мягкий голос от печи.

Дедушка Матвей повернулся к ней, держа в руках глиняную кружку с парным отваром. Его лицо выглядело спокойным, но в голубых глазах затаилась глубокая, затаённая печаль.

– Я... мне снилось что-то очень странное, – тихо произнесла Нея, принимая тепло кружки трепещущими пальцами. – Будто я была на улице. На поляне. И мне было так больно, словно кто-то вырвал часть меня.

Дед неторопливо опустился на скамью напротив и посмотрел на неё долго, с мудрой, сострадательной чуткостью.

– Сны не приходят просто так, Нея. Особенно когда луна входит в полную силу, а кровь предков начинает говорить вслух.

Девушка замерла, не донеся кружку до губ. Сердце пропустило удар.

– Что вы имеете в виду?

– Ты искала ответы, почему осталась одна, – тихо ответил старик. – Но ты не одна. И то, что ты почувствовала этой ночью – не твоя вина. Это чужой грех, отозвавшийся в твоём сердце. Сородичи чувствуют друг друга через любые расстояния, как бы сильно человек ни пытался глушить этот зов.

Нея смотрела на него, ощущая, как земля уходит из-под ног, а воздух в избушке становится плотным, как перед грозой.

В груди всё болезненно сжалось. Слова деда звуковым эхом отдавались в ушах, но разум упрямо цеплялся за привычные рамки мира. Сородичи? Кровь? Зов? Нет, этого не может быть. Это сумасшествие. Она просто сходит с ума от горя и одиночества!

Но память – свежая, нечеловеческая – беспощадно подбрасывала картинки: хруст снега под четырьмя лапами, ослепительный диск луны, опьяняющий запах заснеженной коры и леденящий гул собственного воя, рвавшегося из звериной груди. Это не могло быть сном. Сны не оставляют на губах реальный вкус морозного воздуха.

– Нет... – качнула она головой, и её голос сорвался на дрожащий шёпот. Руки так сильно затряслись, что травяной отвар в кружке пошёл мелкой зыбью. – Нет, дедушка Матвей... Вы ошибаетесь. Это просто бред, галлюцинация! Оборотни – это просто сказки, детские легенды! Я... я ведь человек!

Старик не перебивал. Он смотрел на неё с безграничной, глубокой отцовской печалью, а затем тихо, но так весомо, что каждое слово отозвалось вибрацией в её костях, произнёс.

– Зверь, что бежал этой ночью по лесу, Нея. Белая волчица, плакавшая на луну от чужого предательства, – это была ты. Твоя истинная, урождённая натура, которую ты носила в себе с самого рождения.

Эти слова пробили её защиту, как молния.

Нея замерла. Воздух с шумом вырвался из её груди, а из глаз, не удержавшись, брызнули слезы – от ужаса, и от той сокрушительной, обнажённой правды, которая наконец заняла своё место. Вся её прошлая жизнь, всё чувство чужеродности среди людей, тоска и непонятная сила внутри – всё мгновенно сложилось в единый пазл.

Она действительно волчица.

– Вы... вы всё видели? – едва слышно прошептала она, ловя его взгляд, как единственную спасительную соломинку в рушащемся привычном мире.

Старик лишь добродушно и тепло улыбнулся, накрывая её дрожащую руку своей широкой, шершавой ладонью.

– Я видел белую волчицу с глазами, полными чистой души. И видел человека, которому предстоит пройти через долгие испытания, чтобы найти свой настоящий дом. Не бойся себя, дитя. Лес принял тебя. Теперь дело за тобой – принять то, кем ты являешься на самом деле.

Нея прижала кружку к груди, впитывая его слова. Страх всё ещё присутствовал внутри, фоновой болью отзываясь на каждое слово, но поверх него разгорался тихий, упрямый огонёк понимания: назад, в привычный серый мир с его холодными стенами приюта, для неё дороги больше нет.

Глава 16

След на юге

Кабинет Аркадия Вольфовича не терпел лишних вещей. Здесь всё было подчинено строгому порядку: тёмные дубовые панели на стенах, массивный стол из чёрного ореха и панорамные окна, за которыми бесконечным морем тянулся хвойный лес. Ни одной случайной детали, ни одной безделушки. Каждый предмет находился на своём месте и служил конкретной цели.

И сам хозяин кабинета был выкроен из того же материала.

– Надеюсь, ты пришёл с хорошими вестями, Виктор, – произнёс Аркадий, даже не поднимая взгляд от разложенных перед ним документов.

Его голос звучал низко, ровно и до ужаса безразлично. Именно эта спокойная отстранённость и пугала больше всего. Никакого гнева, никаких громких угроз – просто тон человека, который привык, что весь мир вращается вокруг его воли.

Виктор стоял у стола уже несколько минут, изо всех сил пытаясь сохранить внешнее спокойствие. Страх просачивался сквозь его выдержку медленно, капля за каплей. Он понимал, что его прямой вины в провале нет – он был лишь гонцом, принёсшим дурные вести. Но в этом кабинете границы между виновным и тем, кто сообщил плохую новость, стирались слишком быстро.

– След оборвался на границах Южного клана, мой Альфа, – Виктор постарался выговорить слова максимально твёрдо, хотя горло сжимала судорога. – Соседи на контакт не идут. Все попытки завязать диалог рушатся в самом начале. Старый Савченко совсем отошёл от дел и передал управление внуку. А тот наглухо закрыл территории. Он помешан на чистоте крови, считает свой клан безупречным и не собирается пускать чужаков на свои земли.

Аркадий медленно перевернул страницу. Бумага едва заметно хрустнула под его пальцами. Обычный человек не придал бы этому звуку значения, но Виктор слишком хорошо знал своего вожака. Этот едва уловимый хруст означал лишь одно: Альфа в ярости.

– Интересно, – пробормотал Аркадий. – Это не тот ли мальчишка, чья мать была из Восточного клана?

– Именно он. Мать покончила с собой, когда отец нашёл истинную пару. Мальчика с малых лет растил дед. И поскольку сейчас он самый сильный самец в стае, официально занять место вожака для него – вопрос пары недель.

Только после этих слов Аркадий поднял глаза.

Виктор не успел подготовиться. К этому взгляду вообще невозможно было привыкнуть. В серых глазах вожака, вспыхивающих опасным янтарным огнём, жгло что-то первобытное и тяжелое – то, что существовало задолго до появления человеческих законов.

Внутренний зверь Виктора жалобно заскулил и поджал хвост раньше, чем разум успел осмыслить происходящее. Голова опустилась сама собой. Давление хозяйской ауры оказалось настолько тяжелым, что из носа подчинённого потекла тёплая струйка крови. Она запачкала губы, подбородок и закапала на воротник рубашки. Виктор хотел утереться, но тело его просто не слушалось.

– То есть, – тихо, почти ласково произнёс Аркадий, – ты пытаешься объяснить мне, что поиски зашли в тупик? И если этот юнец окончательно заберёт власть, шансов найти мою дочь не останется вовсе?

Каждое слово Альфы ложилось на плечи Виктора неподъёмной тяжестью.

– Иди, – так же тихо закончил Аркадий, поняв, что на мгновение потерял контроль над своей звериной сущностью.

Невидимый пресс тут же отпустил. Виктор развернулся и практически бегом бросился к выходу. Он проскочил мимо приёмной, даже не взглянув на секретаршу, хотя в любой другой день обязательно попытался бы завести с ней разговор. Наталья лишь проводила его быстрым взглядом, заметила кровь на воротнике, но промолчала. За семь лет работы на Аркадия Вольфовича она твердо усвоила: лишние вопросы в этом здании стоят слишком дорого.

Короткий звонок селектора заставил её вздрогнуть. Она тут же выпрямила спину и нажала клавишу.

– Слушаю, Аркадий Вольфович.

– Пригласи Юрия Антоновича.

Прошло меньше двух минут, когда тяжелая створка двери отворилась. Юрий вошёл без стука, двигаясь с той спокойной уверенностью, которую не сыграешь на публику. Мужчина лет сорока пяти, со строгими чертами лица, сединой в тёмных волосах и тонким шрамом на левой скуле – память о давней схватке, о которой в стае не любили вспоминать.

Людей, способных так войти к Аркадию, почти не осталось. Из тех, кому он верил безоговорочно, за эти двадцать лет выжил только Юрий.

– Виктор вернулся? – негромко спросил бета, останавливаясь в шаге от стола.

– Вернулся, – Аркадий снова отвернулся к окну. – Ниточки ведут к Южному клану. Савченко сдал позиции и отдал всё внуку.

– Слышал уже, – кивнул Юрий. – Парень обнёс границы забором. Никого не впускает, своих держит в ежовых рукавицах. Слишком амбициозен для своих лет.

– Или слишком осторожен.

– Или прячет что-то за своими кордонами и понимает, чем рискует.

Аркадий повернул голову и долгим, тяжелым взглядом посмотрел на своего заместителя.

– Ты ведь давно не был в родных краях, – сказал он. – Не хочешь навестить старожилов?

Юрий вырос в Южном клане, но покинул его больше двадцати лет назад, уйдя вслед за своим Альфой. О том решении он не пожалел ни разу, но память о корнях всё равно никуда не делась.

– Когда выезжать? – лаконично спросил бета.

– Завтра с первыми лучами солнца, – Аркадий вновь уставился на заснеженные сосны. – Найди мне дочь, Юра.

Слова прозвучали почти сорванным шёпотом, но Юрий услышал в них всю ту боль, о которой его вожак никогда не говорил вслух. Семнадцать лет безвестья. Семнадцать лет ложных следов, купленных наводок и тупиков. Семнадцать лет, которые постепенно выжигали этого сильного человека изнутри. И вот впервые за все годы появилась не просто призрачная надежда, а реальный след.

– Найду, – отозвался Юрий.

Следующий час они детально разбирали предстоящий путь. Обсуждали, как семнадцать лет назад цепочка ниточек петляла по всей стране, пока не затерялась на юге. Говорили о молодом вожаке Дамире и о том, как аккуратно перейти границу, не спровоцировав открытый конфликт между кланами. Им не нужно было тратить время на долгие объяснения – за столько лет совместной работы они понимали друг друга с полуслова.

Когда за Юрием закрылась тяжёлая дверь, Аркадий не стал возвращаться к рабочему столу. Документы, отчеты, карты – всё это в одну секунду потеряло всякий смысл, превратившись в бесполезную груду бумаги.

Он медленно пересёк кабинет и подошёл к неприметному сейфу, вмонтированному в дубовую панель в самом углу. Пальцы привычно, почти на автомате, отчеканили комбинацию цифр. Тяжёлая дверца бесшумно подалась назад.

В глубине сейфа, среди важных бумаг и документов клана, стояла небольшая, обтянутая тёмно-синим потёртым бархатом шкатулка. Настоящий островок его личной, тщательно скрываемой от чужих глаз боли.

Аркадий достал её и бережно, едва дыша, опустил на край стола.

Внутри лежали всего две вещи.

Первая – выцветшая по краям детская фотография. С небольшого снимка смотрела крошечная трёхмесячная девочка, укутанная в мягкое пелёночное одеяльце. С фотографии на отца смотрели удивительно сильные, не по-детски глубокие и синие, как зимнее небо, глаза. Малышка едва заметно улыбалась уголочками губ, словно замерла в полусне. Это был единственный снимок, который они успели сделать до той проклятой ночи.

А рядом, на дне шкатулки, покоилась маленькая, связанная из белой шерсти варежка. Совсем крошечная, помещавшаяся на ладони Аркадия лишь на пару пальцев. Он помнил, как Елена вязала её долгими вечерами, и помнил, с каким упрямством их маленькая дочка постоянно сдёргивала её с ручки. Нея с самого рождения терпеть не могла, когда что-то сковывало её движения.

В памяти мгновенно всплыли картины семнадцатилетней давности, которые он безуспешно пытался выжечь из сердца. Праздник Полнолуния. Смех, музыка, вино, танцы. И страшная, заснеженная тьма, рухнувшая на их дом прямо посреди торжества. Враги не искали открытого столкновения. Они пришли за одной-единственной целью и выполнили её с пугающей точностью. Никто не успел ничего понять.

Каждый день из этих семнадцати лет он смотрел на Елену и чувствовал, как вина разъедает его изнутри. Он – Альфа Северного клана. Он, тот, кто обязан защищать свою семью и землю, не смог уберечь собственную малышку.

Аркадий опустил подушечку большого пальца на снимок, сжимая в другой руке мягкую варежку.

– Я найду её, Елена, – тихо прошептал он в пустую тишину кабинета, и его голос впервые за день дрогнул от сжавших горло судорог. – Я верну её тебе. Чего бы мне это ни стоило. Перерою весь этот юг, смету любую преграду, но приведу нашу дочь домой.

Каждый раз, когда поиски упирались в тупик, когда очередной след оказывался ложным, он прихо́дил сюда, открывал эту шкатулку и заново учился дышать. Но сегодня всё было иначе. Сегодня внутри не было того привычного, вымораживающего отчаяния.

Аркадий осторожно уложил фотографию и варежку обратно, закрыл крышку шкатулки и спрятал её в сейф. Медленно сжал кулак до хруста в костяшках, чувствуя, как под кожей натягиваются жилы.

Он подошёл к панорамному окну.

За стеклом стремительно густели сумерки. На тяжёлые хвойные ветки сосен укладывался свежий, пушистый снег – точь-точь как в ту ночь, когда у них отняли Нею. Но сейчас этот ледяной пейзаж больше не давил на плечи тяжелым надгробием. В жилах закипал дикий, давно забытый огонь.

След жив. Он не оборвался окончательно, а пролёг глубоко на Юг.

А значит, Нея там. Где-то среди чужих лесов, незнакомых людей и скрытых засовами территорий. Живая. Его кровь. Его белая волчица, унаследовавшая характер и волю своего рода.

Юрий проложит дорогу и найдёт зацепку. А дальше Альфа Северного клана придёт сам. И на этот раз он никому и ничему не позволит встать между собой и своим ребёнком.