Текст книги "Дикарка для Альфы (СИ)"

Автор книги: Рая Вельс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Глава 3

Последняя запись

На второй день сборов Нея наконец решилась открыть отцовский шкаф – тот самый, чей замок в детстве казался неприступным. В прошлые годы, пока отец был на дежурствах, она иногда пыталась отыскать ключ, надеясь найти там какую-то семейную тайну. Но отец, заставая её за этим занятием, лишь слегка улыбался и мягко останавливал:«Откроем вместе. Когда придёт время».

Время пришло, но открывать шкаф пришлось в одиночестве. Дверца поддалась без сопротивления, с тихим, прощальным скрипом.

Внутри царил педантичный порядок. На верхних полках строгими рядами выстроились стеклянные аптечные флаконы – ни одного лишнего сантиметра, ни капли хаоса. А прямо по центру лежал потёртый блокнот в клеёнчатой обложке.

Нея бережно взяла его, пару секунд не решаясь раскрыть – будто переступала порог чужого, запретного мира. На первой же странице её встретил почерк: ровный, мелкий, отточенный. Совсем не тот, каким отец черкал ей торопливые записки на столе. Это был почерк скрупулёзного, бесстрастного врача.

Наблюдение № 1.

Возраст – 3 месяца.Вес соответствует норме.Сердечный ритм стабилен.Препарат введён.Реакция организма удовлетворительная. Сон спокойный.Повышенной чувствительности к внешним раздражителям не отмечено.Следующее обследование – через тридцать дней.

Нея перелистнула страницу. Пальцы едва заметно дрогнули.

Наблюдение № 2.

Возраст – 4 месяца.Аппетит хороший.После введения препарата – кратковременный скачок температуры.Состояние стабилизировалось самостоятельно.

Она начала быстро, почти в панике пролистывать пожелтевшие листы. Даты сменяли друг друга, отмеряя года.Пять месяцев. Год. Три года. Девять лет.Между строчками медицинских показателей изредка проскальзывали короткие, тревожные заметки:«Ночной приступ повторился. Дозировку пришлось увеличить»или«После инъекции наблюдается вялость».

Странное, липкое чувство закралось в грудь. Отец никогда не рассказывал, что долгие годы вёл хронику болезни одного ребёнка.

Под конец дневника почерк заметно изменился – буквы стали крупнее, линия дрожала, словно рука человека, держащего ручку, с каждым годом всё сильнее уставала под тяжестью невидимой ноши.

Последняя запись отделялась от сегодняшнего дня всего на пару недель.

Возраст – 16 лет.

Состояние удовлетворительное.Запас препарата рассчитан приблизительно на четыре недели.Дальнейшее...

На этом слове фраза оборвалась. Линия съехала вниз, будто врача что-то отвлекло, и он отложил ручку, рассчитывая закончить позже.

Нея сжала блокнот, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. Шестнадцать лет. Четыре недели запаса таблеток. Это была не чужая история болезни. Это былаеёжизнь, записанная сухим языком лабораторных отчётов.

Когда она уже собиралась убрать дневник, между страниц выскользнули два снимка и бесшумно упали на пол.

Первое фото оказалось старым, чёрно-белым. На нём замерли молодые мужчины в военной форме. Нея долго всматривалась в строгие лица, пока с удивлением не узнала отца. Узнала и замерла: на снимке он стоял с расправленными плечами, с прямым, гордым взглядом – без той сгорбленной, давящей усталости, с которой она привыкла его видеть.

Второе фото было совсем маленьким, с потёртыми угловыми изломами. На нём отец улыбался – открыто, искренне, по-настоящему смеясь. Рядом с ним стоял высокий, широкоплечий мужчина с волевым подбородком, а между ними, цепляясь за их руки, хохотала кудрявая девчушка лет четырёх, зажмурив глаза от солнца.

– Чья-то семья... – тихо прошептала Нея, инстинктивно прижимая ладонь к тому месту под рёбрами, где всё настойчивее кололо непонятное, тревожное чувство.

На обороте не было имён. Лишь в самом углу темнело крошечное расплывшееся пятнышко – то ли от давней капли воды, то ли от слезы.

Бережно вернув фотографии в дневник, Нея заставила себя продолжить осмотр. На самом дне шкафа, под стопкой слежавшихся бинтов, пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Это оказался небольшой деревянный сундучок. Потемневшая древесина пошла трещинами, а маленький навесной замочек покрылся окислившимся зелёным налётом.

Она легенько встряхнула его – внутри глухо перекатился какой-то тяжёлый предмет.

Нея принялась судорожно искать ключ. Перерыла карманы отцовского пальто, перевернула ящики стола, заглянула за книги и под матрас, но находила лишь пыль, старые рецептурные бланки и пуговицы. Замочек был нетронут.

Поняв, что отец прятал этот ящичек с особым тщанием, Нея не стала ломать дерево. Она просто обернула сундучок его старой байковой рубашкой и спрятала на самое дно чемодана.

Рейсовый автобус до райцентра ходил по вторникам. В то утро Нея стояла на остановке задолго до рассвета, сжимая в озябшей руке ручку чемодана.

Баба Аксинья пришла перед самым приходом машины. Накинув на плечи серый пуховый платок, она тяжело дышала от быстрой ходьбы. Не говоря ни слова, старуха взяла Нею за руку и сжала её пальцы с той же отчаянной силой, что и на кладбище.

– Спасибо вам... – тихо произнесла Нея, чувствуя, как подступают слёзы. – За то, что были рядом.

Старушка качнула головой, сглатывая подступивший ком.

– Не меня благодари, доченька. Отца своего. Он моего старика из небытия вытащил, когда того зимой у оврага нашли. Врачи руками разводили, а Андрей Сергеевич трое суток от его койки не отходил. Я себе тогда зарок дала: пока дышу – за его девку горлом стоять буду.

Нея не нашлась, что ответить, лихорадочно сглотнув слюну. Пальцы в кармане пальто нащупали старый ключ от их избы – с поцарапанным синим пластиковым набалдашником. Вытащив его, она молча вложила металл в ладонь бабы Аксиньи.

– Возьмите. Мне он больше не пригодится.

Старуха лишь молча сжала ключ в кулаке и прижала к груди.

Из-за поворота, оглашая окрестности рокотом двигателя, выехал старый автобус. Тормоза визгливо скрипнули, и двери с грохотом распахнулись.

– Пора, милая, – прошептала Аксинья.

Нея ступила на обледенелую подножку, но в последний момент не удержалась – обернулась и крепко, до хруста обняла старушку, уткнувшись носом в пахнущий печным дымом платок.

– Береги себя, девонька, – пробормотала баба Аксинья, гладя её по белым волосам.

Заняв место у промёрзшего окна, Нея поставила чемодан на колени. Мотор взревел, и автобус тяжело тронулся с места. За окном поплыли знакомые панорамы: провалившаяся крыша сельсовета, родное крыльцо, серая фигурка бабы Аксиньи, осенявшей крестным знамением дорогу вслед уезжающим, пока её не скрыла снежная пелена.

Автобус набирал ход, огибая овраг. Нея прижалась лбом к холодному стеклу, прощаясь с прошлой жизнью, как вдруг её взгляд зацепился за дальнюю опушку.

Там, прямо на границе между глубоким снегом и тёмными елями, стояла огромная фигура. Это не было деревом или пнём. У самого края чащи замер крупный, иссиня-чёрный зверь. Он стоял абсолютно неподвижно, высоко подняв голову, и его силуэт чётко выделялся на белом фоне.

Нея замерла, не смея дышать. Сквозь разделяющее их расстояние она физически ощутила на себе этот тяжелый, пристальный, нечеловеческий взгляд.

Машина качнулась на ухабе, заходя на вираж, и на секунду ветки елей перекрыли обзор. Когда Нея снова вгляделась в ту точку, опушка была пуста. Лишь одинокая лапа старой сосны отряхивала с себя налипший снег.

«Показалось… Сил нет, вот и мерещится всячина», – мысленно убеждала себя девушка, пытаясь унять бешено заколотившееся сердце.

Но на самом дне души уже поселилось липкое, необъяснимое предчувствие: вместе с этой дорогой начиналось нечто большее. Казалось, сама судьба оторвала её от родного дома и теперь неотступно вела вперёд.

Глава 4

Среди чужих

Рейсовый автобус одолел последний вираж, и за окнами окончательно погасли редкие огни пригородных деревень.

В город они добрались лишь к самому вечеру, когда густые зимние сумерки затопили серой тоской бесконечные ряды типовых панельных домов. Для Неи, привыкшей к бескрайнему заснеженному пространству и дышащей тишине Огнеевки, эти давящие каменные коробки с пылающими жёлтыми окнами казались огромным, равнодушным лабиринтом, готовым пережечь и переварить каждого, кто ступит на его улицы.

Центр помощи детям с незамысловатым названием «Берёзка» спрятался во дворе за глухим металлическим забором. На массивных воротах имя учреждения было небрежно выведено давно облупившейся зелёной краской.

Нея долго, словно заворожённая, всматривалась в эти блеклые, потрескавшиеся буквы, пока угрюмая вахтёрша у входа нетерпеливо постукивала тяжелым каблуком по заледеневшей дорожке, обдавая морозный воздух клубами сигаретного дыма.

– Чего встала? Заходи давай, замёрзнешь, – буркнула женщина, даже не глядя девушке в лицо.

Тяжело вздохнув и набрав в лёгкие побольше холодного воздуха, Нея крепче перехватила потёртую ручку чемодана и шагнула за порог.

Длинный, бесконечный коридор первого этажа сразу же обдал её стойким казённым духом. Выцветший, пошедший волнами линолеум, тусклый жёлтый свет мигающих ламп и тяжёлая, въедливая смесь запахов хлорки, дешёвого мыла и разогретой наспех еды. Этот запах мгновенно отозвался внутри девушки резким, почти физическим отторжением. Он не был грязным, нет, но ощущался глубоко чужим – намертво впитавшимся в штукатурку, в массивные двери и в одежду людей, привыкших жить в этом замкнутом пространстве годами и давно переставших его замечать.

Процедура приёма прошла сухо и быстро. В крошечном кабинете с надписью «Дежурный воспитатель» женщина в грубой вязаной кофте молча переписала данные из её документов в пухлый журнал учёта. Никаких сочувственных слов, никаких расспросов. Лишь сухой шорох бумаг, стук печати да металлический звук ключей.

– Пойдём. Бельё получишь на этаже, – суховато бросила сопровождающая, не поднимая глаз от ведомости.

Нея шла за ней по лестнице, уставившись в пол, хотя спиной и кожей непрерывно ловила десятки любопытных, оценивающих взглядов. На лестничных площадках и в дверных проёмах замерли те, для кого «Берёзка» давно стала домом.

То, что её здесь не приняли сразу, стало понятно без единого слова.

В одних глазах читалось откровенное раздражение новенькой, в других – злая насмешка, в третьих – глухое, сытое равнодушие, за которым таилось что-то гораздо более опасное. Кто-то демонстративно отворачивался при её приближении, кто-то тихо прыскал в кулак, указывая пальцем на её старую куртку, а кто-то впивался в неё взглядом с такой тяжелой неприязнью, будто она уже успела совершить перед ними нечто непростительное.

Нея не ждала тёплых объятий. Но она искренне не могла понять причину этой мгновенной отверженности. Весь этот чужой мир вынес ей жестокий приговор ещё до того, как она успела назвать своё имя или сделать первый самостоятельный шаг по этим скрипучим ступеням.

Комната оказалась рассчитана на четверых.

Три кровати уже обрели своих постоянных хозяек: на одной валялась раскрытая косметичка с исшарканными тюбиками, на другой была небрежно брошена мятая яркая кофта, а на третьей, поверх подушки, покоился телефон с распутанными наушниками. Лишь четвёртое место у самого окна пустовало, встретив новенькую ровным прямоугольником сложенного казённого белья и старым, просевшим матрасом.

– Здесь будешь жить, – коротко бросила воспитательница, указав подбородком на свободный угол. – Правила висят на этаже. В десять отбой. Не шуметь.

Не дожидаясь ответа, женщина вышла, громко хлопнув дверью.

Опустив чемодан на пол, Нея присела на самый край матраса и посмотрела в окно. Но вместо неба или хотя бы крошечного клочка синевы её взгляд упёрся в глухую, покрытую копотью кирпичную стену соседнего хозяйственного корпуса.

Лишь сейчас, почувствовав резкое головокружение и тошноту, она вспомнила, что с самого утра не держала во рту ничего, кроме нескольких глотков воды. Сборов в Огнеевке было слишком много, мысли путались, а здесь никто и не подумал поинтересоваться, сыта ли приехавшая издалека девчонка.

Желудок болезненно сжался, но сил идти куда-то, просить или искать еду попросту не оставалось. Сняв куртку, Нея аккуратно пристроила её поверх чемодана и, не раздеваясь, опустилась на жёсткое покрывало, прикрыв глаза.

Относительная тишина длилась недолго.

Ближе к девяти вечера коридор ожил. По паркету прокатилась волна девичьего смеха, где-то в конце здания с грохотом хлопнула дверь, раздались торопливые шаги – местная жизнь кипела вовсю, совершенно не замечая чужого горя.

А затем эти шаги стали приближаться к её комнате.

Возле самого порога они замерли. Ручка дёрнулась, и дверная створка чуть приоткрылась, впуская полоску тусклого коридорного света.

– Она что, вырубилась уже? – раздался шепот.

– Да ну, притворяется. Напугалась, походу.

– Дай гляну…

Кто-то насмешливо и громко хмыкнул.

– Это её привезли?

– Из глуши откуда-то. Сразу видно, по шмоткам.

– Вы на чемодан её посмотрите! С таким ещё при царе Горохе в ссылку ездили.

– А волосы? Белые совсем. Какая-то ведьма или альбинос.

– Или больная просто.

За дверью раздался тихий, дружный смех нескольких девичьих голосов.

Нея лежала неподвижно, затаив дыхание. Пальцы едва заметно сжали края покрывала.

Дверь закрылась, но спустя всего несколько минут щель образовалась снова.

За ней сменяли друг друга новые лица и голоса – девичьи, мужские, раздавался скрип паркета, шёпот и обрывки чужих, совершенно недобрых разговоров. Казалось, за этот вечер поглазеть на новенькую успела добрая половина центра. На неё смотрели как на диковинный, бракованный экземпляр в музее, абсолютно не думая, что «экспонат» всё слышит и понимает.

– Глянь, даже не дёргается. Точно спит.

– Строит из себя недотрогу. Приехала, нос задрала, даже «здравствуйте» в коридоре никому не сказала.

– Ничего... Здесь с таких быстро спесь сбивают. Пару дней – и шёлковая станет.

При этих словах где-то глубоко внутри у Неи вспыхнуло нечто дикое и горячее, чему она не могла дать названия. Это не было обычной девичьей обидой или болью. Глухая, злая волна подкатила от самого сердца, заставив её пальцы сжаться в кулаки с такой сокрушительной силой, что ногти больно и глубоко въелись в ладони. На секунду Нее захотелось вскочить, сорвать эту дверь с петель, схватить говорившую девицу за горло и заставить замолчать навсегда.

Этот порыв был настолько чужим, мощным и диким, что Нея сама испугалась собственной реакции.

Заставив себя сделать медленный, судорожный вдох, она разжала пальцы. На коже остались четыре глубоких, багровых полумесяца, но эта физическая боль хотя бы ненадолго заглушила ту, что принесли с собой чужие жестокие слова.

Около десяти часов в комнату наконец вернулись её соседки. Они не стали знакомиться. Лишь переглянулись, смерили лежащую на кровати Нею холодными взглядами, шумно разобрали свои постели и улеглись.

Вскоре помещение наполнилось чужим, неравномерным дыханием: кто-то тихо посапывал, укрывшись с головой, кто-то постоянно ворочался на прогибающейся металлической сетке, кто-то смутно и тревожно бормотал во сне.

Нея лежала с открытыми глазами, вглядываясь в серый потолок и вслушиваясь в каждый шорох. Здесь всё звучало неправильно, всё отталкивало – не те скрипы деревянного пола, не тот шум ветра за окном, не та тишина между звуками. В Огнеевке даже одиночество казалось родным, тёплым и понятным. Здесь же чужим и враждебным ощущался сам воздух.

Когда глубоко за полночь здание окончательно погрузилось в сон, Нея бесшумно села на кровати.

Осторожно, стараясь не потревожить скрипучие пружины, она наклонилась, подтянула к себе старый чемодан и тихо щёлкнула металлическими застёжками. В звенящей ночной тишине этот звук прозвучал подобно выстрелу.

Девушка замерла, почти перестала дышать. На соседней койке девчонка невнятно забормотала что-то про ключи, перевернулась на другой бок и снова затихла.

Убедившись, что все спят, Нея приподняла тяжёлую крышку.

Её имущество выглядело совсем скромно: пара аккуратно сложенных футболок, тёплый свитер, джинсы, две потёртые книги с пожелтевшими страницами, папка с документами да жестяная коробка с лекарствами. Она медленно перебирала эти вещи, касаясь пальцами каждого из них чуть дольше необходимого – будто опасаясь, что вместе с ними истлеют и её воспоминания.

На самом дне, завёрнутые в чистый носовой платок, покоились старые отцовские наручные часы на потёртом кожаном ремешке.

Нея бережно взяла их в ладонь. Когда-то ей казалось, что этот механизм вечен: его мерный, успокаивающий стук сопровождал каждое отцовское утро и каждый их семейный вечерний чай. Она провела подушечкой пальца по глубокой царапине на стекле и машинально попыталась прокрутить заводную головку.

Ничего. Стрелки застыли намертво, словно время для этого предмета остановилось в тот самый миг, когда не стало его хозяина.

Девушка сжала холодный металл в кулаке, и лишь сейчас, в этой убогой чужой комнате, среди равнодушных и злых людей, до неё с леденящей, беспощадной отчётливостью дошло: домой она больше не вернётся никогда. Огнеевки больше нет в её жизни.

От этой мысли перехватило дыхание, а в груди образовалась зияющая пустота.

Горячие слёзы сами собой хлынули из глаз, заскользив по щекам и подбородку, но Нея даже не пыталась их стереть. Она плакала абсолютно беззвучно, без единого всхлипа, боясь вспугнуть ту последнюю, хрупкую тишину, в которой всё ещё жила память об отце.

Спустя долгое время она вернула часы на дно чемодана, накрыла их свитером и опустила крышку. Девушка знала: закрывая этот замок, она навсегда оставляет за спиной прежнюю жизнь.

И всё же на самом дне её израненной, напуганной души теплилась упрямая, светлая вера: память нельзя запереть ни в чемодане, ни за закрытой дверью. Пока она помнит отца, его руки и голос – он продолжит жить рядом с ней.

Глава 5

Белоснежка

Утро началось с резкого, громыхающего звука.

Дежурный с оглушительным стуком промчался по коридору, нанося кулаком удары по каждой деревянной двери и громогласно требуя подъёма. В ту же секунду комната, погружённая в серые предрассветные сумерки, мгновенно ожила.

Девушки, с которыми Нее отныне предстояло делить эти несколько квадратных метров, двигались слаженно, словно выучили каждое действие до автоматизма. Одна молча сняла с дужки кровати полотенце и скрылась за дверью, другая подкрашивала ресницы перед крошечным осколком зеркала, приклеенным к дверце шкафа, третья беззаботно болтала по телефону.

На Нею почти не смотрели. В этом молчаливом безразличии угадывалось странное, почти виноватое облегчение.

С первого же дня между Неей и остальными словно возвели прозрачную, но непроницаемую стену. Её не трогали, не приглашали к общему столу и не посвящали в негласные правила местной жизни, поэтому во всём приходилось разбираться самостоятельно. Вскоре она научилась находить столовую по запаху подгоревшей каши, запомнила, где расположен кабинет старшего воспитателя, и поняла, к каким дверям в дальнем конце коридора лучше вовсе не приближаться.

Первые две недели слились в одно непрерывное серое пятно.

Подъём, утренняя линейка, уборка промёрзшей территории, казённый обед и бесконечные часы в уединении. А по вечерам – угрюмая комната, упирающаяся окнами в кирпичную стену соседнего корпуса, и давящее чувство одиночества. Если к новенькой и обращались, то лишь отрывистыми командами:«Подвинься»,«Твоя очередь скрести раковину»,«Не торчи на проходе». Её настоящее имя здесь будто перестало существовать, растворившись вместе с отцовским домом и прошлым.

Нея не огрызалась и не спорила. Она аккуратно выполняла то, что от неё требовали, стараясь не привлекать внимания. И дело было не в страхе – ей казалось неразумным тратить силы на людей, которым было заранее всё равно, о чём она думает.

В «Берёзке» чётко прослеживалась своя иерархия. Кто-то заискивал перед администрацией, кто-то старался слиться со стенами, кто-то верховодил, заставляя остальных себя бояться. А Нее досталось место на самом краю этой странной, жестокой системы. Она почти смирилась с этой ролью, пока в понедельник после обеда в центре не появился Саня.

Он возник на пороге шумно, размашисто и легко – так, словно возвращался в собственные роскошные апартаменты. Высокий, с густой тёмной шевелюрой, ослепительно-голубыми глазами и дерзкой улыбкой человека, убеждённого, что мир создан исключительно для его развлечения.

– Ну что, соскучились без меня? – громко выкрикнул он прямо с порога.

Девчонки мгновенно заулыбались, парни со смехом принялись хлопать его по плечам. Даже воспитательница, шедшая мимо с кипой журналов, лишь вздохнула и покачала головой, словно перед ней стоял любимый и неизбежный нарушитель порядка.

По центру Саня передвигался с непринуждённостью хозяина. Здоровался, с кем считал нужным, бросал хлёсткие шуточки, у кого-то отнимал из рук яблоко и тут же возвращал его с такой улыбкой, что злиться на него было невозможно.

Нея сидела на высоком подоконнике у лестницы с потрёпанной книгой, когда он заприметил её. Парень замер, с нескрываемым интересом разглядывая её.

– Ого. А это что за сокровище? – протянул он с ленивым любопытством.

Разговоры вокруг стихли. Нея подняла глаза. А Саня разглядывал её с неприкрытым, азартным интересом.

– Новенькая она, – пояснил кто-то из девчонок с невольным раздражением в голосе.

– Да я уж понял, – усмехнулся парень и сделал шаг к подоконнику. – Имя-то у тебя имеется?

Нея не спеша закрыла книгу.

– Нея.

– Нея… – проговорил он вдумчиво, словно пробуя звуки на вкус. – Красивое имя.

Она промолчала. Парень чуть наклонил голову, изучая её необычайно светлые волосы.

– Белоснежка, – вынес он вердикт, оскалившись.

За его спиной кто-то ядовито прыснул. Девушка соскользнула с подоконника на пол, выпрямившись во весь рост.

– Моё имя – Нея.

– Я запомню, – непринуждённо отмахнулся он. – Но Белоснежка тебе идет куда больше.

Она намеревалась пройти мимо, но Саня вдруг стремительно вытянул руку и небрежно коснулся пальцами её светлых прядей – свободно и быстро, будто имел полное право трогать чужие волосы.

Нея мгновенно отшатнулась. Её голос прозвучал сухо и отрывисто.

– Не трогай.

В коридоре установилась тишина. Саня удивлённо приподнял брови, а затем его улыбка сделалась ещё шире.

– Ого. Колючая какая.

– Я не люблю, когда ко мне прикасаются чужие, – жёстко чеканя слова, проговорила она.

С этого дня он задался целью сделать её своей новой забавой. Парень мог появляться рядом где угодно: в столовой, в коридоре, на лестнице. Мог усесться напротив и часами наблюдать за ней или бросить яблоко на её поднос со словами:«Ешь, Белоснежка, а то совсем прозрачной станешь».

Иногда он снова пытался коснуться её волос. Каждый раз Нея резко отстранялась, а Саня смеялся:«Да что ты как дикая?».

Это слово цепляло Нею глубоко и болезненно.

Дикая.

Оно невидимой тенью шло за ней по пятам, пряталось в тихом хихиканье и всплывало в вечерних перешёптываниях.

Но гораздо неприятнее оказались перемены в поведении девчонок. Сначала Нея ловила на себе их исполненные желчи взгляды, а затем начались шепотки за спиной. Вскоре в столовой одна из них с силой задела Нею плечом. Ложка выскользнула из пальцев и с громким звоном упала на пол.

– Ой, промашка вышла, Белоснежка, – с фальшивой сладостью произнесла Рыжая. – Я тебя совсем не заметила.

Нея молча наклонилась, подняла ложку, аккуратно вытерла её салфеткой и ничего не ответила. Рыжая прищурилась.

– Ты что, глухонемая?

Нея медленно подняла глаза.

– Нет.

– Тогда откликайся, когда к тебе люди обращаются.

– Ты не обращалась. Ты нарочно толкнула меня.

За соседним столом кто-то тихо ахнул. Рыжая на секунду опешила, а затем её лицо исказилось от злости.

– Прорезался голосок... Смотрите-ка.

Нея снова опустила глаза к тарелке. Она не искала ссор. Но в самом сокровенном уголке её существа, где раньше царили лишь тоска и усталость, с каждым днём всё явственнее просыпалось нечто тёмное и опасное. Огненный ком закипал под рёбрами всякий раз, когда эти люди смотрели на неё с презрением.

Спустя неделю Саня пропал так же неожиданно, как и появился. К обеду по коридорам поползли слухи: рванул в бега. В очередной раз. Судя по спокойным лицам воспитателей, подобное происходило регулярно.

– Вернётся, – хмыкнула одна из соседок по комнате. – Погуляет и припрётся.

Нее было всё равно, вернётся Саня или нет. Без его навязчивого внимания коридоры казались спокойнее, а прозвище перестало звучать на каждом углу. Но тишина оказалась обманчивой.

В тот же вечер в общей умывальной перед Неей выросла Рыжая. За её спиной замерли ещё две девицы – одна из тех, что глумились над её чемоданом в первую ночь, и высокая темноволосая особа.

– Ну что, Белоснежка, – проронила Рыжая тихо и ядовито. – Заскучала без своего защитничка?

Нея закрутила кран, и шум воды оборвался. В наступившей тишине чётко прозвучал отдалённый стук двери.

– Он не мой защитник.

– Да неужели? А со стороны казалось, вы не разлей вода.

– Мне без разницы, что тебе кажется.

Темноволосая презрительно фыркнула, а Рыжая сократила дистанцию практически вплотную.

– Слушай меня сюда, деревенщина. Саня обожает играться с новенькими дурами. Сегодня ты, завтра следующая. Но это не даёт тебе права ходить тут с таким видом, будто тебе все должны.

Нея медленно повернулась к ней лицом.

– Я не хожу с таким видом.

– Да ну? – Рыжая уставилась на её белые волосы. – А выглядишь именно так.

Потом она подалась ещё ближе, выдохнув Нее прямо в лицо.

– Завтра вечером встретимся, Белоснежка. Нормально поговорим. Без лишних глаз. Чтобы ты раз и навсегда уяснила правила.

Она ядовито ухмыльнулась и вместе со своей свитой покинула умывальную.

Нея ещё долго оставалась неподвижной. Оперевшись ладонями о холодный край раковины, она молча вглядывалась в мутное зеркало. Из глубины стекла на неё смотрела бледная девушка с белоснежными волосами и практически чёрными от напряжения глазами.

И лишь на короткую долю секунды в самом центре её зрачков вспыхнули и тут же погасли янтарные искры – такие яркие и дикие, что их легко можно было счесть за случайный блик от тусклой лампочки.

Она не знала, что именно её ждёт завтра. Тревожное предчувствие подсказывало – спокойная жизнь окончательно рухнула.

И всё же самым поразительным было не это.

Глубоко внутри Неи – там, где прежде таился лишь страх одиночества, – разгоралось совсем иное, доселе незнакомое чувство.

Горячее, хищное предвкушение.

Будто кто-то невидимый и опасный внутри неё сладостно оскалил клыки, отсчитывая минуты до завтрашней встречи.