Текст книги "Дикарка для Альфы (СИ)"

Автор книги: Рая Вельс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Рая Вельс
Дикарка для Альфы

Пролог

Праздник Первой Луны

По преданию, именно в Ночь Первой Луны Великая Материнская сущность озарила землю и вдохнула в первого оборотня дух волка. С тех пор в эту ночь запрещалось проливать кровь, обнажать клинки и нарушать древние клятвы. Все кланы откладывали многовековые распри и собирались у общего костра, чтобы поблагодарить Прародительницу за ещё один прожитый год.

В этот раз честь принимать сородичей выпала Северному клану. На их землях собрались стаи со всех четырёх сторон света. Вожак был особенно горд: судьба подарила ему двойной повод для торжества – рождение долгожданной наследницы. Первая волчица в роду обещала вырасти в невероятную, сильную Альфу. Её подавляющая сила чувствовалась уже сейчас, на расстоянии.

В ту ночь Аркадий Вольфович впервые за долгие годы позволил себе расслабиться и быть просто счастливым. Счастье – опасная роскошь для Альфы, оно лишает бдительности, превращает вожака в обычного человека. Но сегодня на его землях горели сотни праздничных огней, за столами пировали главы великих родов, и казалось, судьба наконец перестала испытывать его на прочность.

Восточный вожак произносил тост – красиво, весомо, как умеют только те, кто привык к беспрекословному повиновению. Аркадий слушал, кивал и прихлёбывал терпкое вино. Всё было правильным.

С дальнего края двора кто-то из молодых не удержался и вскинул морду к небесам, выплескивая радостный зов.

– Молодёжь… – с отцовской усмешкой качнул головой Альфа. – Вечно им не терпится.

Дети носились между пирующими, звенели песни, гремел смех, и весь этот праздник жил своей шумной, кипящей жизнью. А Аркадий смотрел на происходящее словно сквозь прозрачное стекло – и думал о Нее.

Три месяца. Такой крошечный срок, а кажется, перевернул в нем всё до основания. Белоснежный пушок волос, тёмные, глубокие глаза. Когда он брал её на руки, в груди сладко и больно сжималось сердце. Он не знал, как назвать это чувство, но его Луна – его Елена – наверняка знала. Она всегда понимала, что происходит у него в душе, раньше, чем он сам успевал в этом разобраться.

Елена сидела рядом – плечом к плечу. Тёплая, родная, близкая той особенной близостью, которая бывает только после лет, прожитых вместе, когда даже молчание не требует объяснений. Аркадий накрыл её ладонь своей и мысленно поблагодарил небеса.

Чудо пришло не сразу. Не быстро. Не тогда, когда о нём выли от безысходности.

Годы тянулись один за другим. Каждый новый праздник, каждая весть о рождении щенка – пусть даже в чужой стае – проходила по сердцу Елены тонким лезвием. Она заставляла себя улыбаться. Поздравляла. Дарила молодым матерям тёплые платки, серебряные погремушки и обереги на колыбели – всё то, что сама давно берегла в резном сундуке, не смея признаться даже себе, что мечтает достать эти вещи для собственного дитя.

Аркадий видел всё.

Видел, как она отворачивается к окну, когда в замке заходит речь о наследниках. Видел, как по ночам она замирает у открытой створки, вымаливая у холодного серебряного диска хотя бы лучик надежды. Видел, как её ладонь машинально прижимается к животу – будто проверяя ту выжигающую пустоту, которую не способны заполнить ни абсолютная власть, ни богатства Севера.

И в нём закипала глухая, беспомощная ярость. Хотелось уйти в глухую чащу и выть до рассвета, пока не сорвётся голос, пока не склонятся деревья, пока сама Прародительница не услышит его боль.

Но Альфы не привыкли просить. Они привыкли брать.

Вот только вырвать ребёнка из рук самой судьбы не под силу даже сильнейшему из вожаков.

И он молчал. Сжимал зубы до хруста. Крепче обнимал Елену по ночам. Приказывал лекарям искать редкие снадобья, жрецам – приносить богатые дары к лунным камням. А сам всё чаще вглядывался в ночное небо с немым вопросом:«За что?»

Теперь же, когда наверху, в детской, сладко спала Нея – крошечная, тёплая, пахнущая молоком и чистой шерстью, – Аркадий не хотел ни о чём спрашивать.

Он хотел только благодарить. За жену. За дочь. За этот маленький сердитый комочек, в котором уже пульсировала древняя сила Северного рода. За то, что Елена больше не смотрит на чужих детей с затаённой тоской.

Луна стояла над двором – полная, тяжёлая, безмолвно наблюдающая за пиром. Наверху, у колыбели, оставалась Анна – нянька, вырастившая не одно поколение северных волчат. Когда-то она баюкала самого Аркадия, и её преданности он доверял больше, чем себе.

Праздник был в самом разгаре, когда внутреннего волка Аркадия внезапно прожгла ледяная игла тревоги.

Инстинкты сработали быстрее разума: он выпустил руку Елены и рванулся к дому. Вечер, казавшийся нерушимым и идеальным, в секунду дал трещину.

Не было ни шума, ни постороннего запаха – и этот вакуум потом будет преследовать его в самых кошмарных снах. Кто смог ступить на его землю, войти в его дом и исчезнуть бесследно, не оставив даже призрака чужого аромата? Как он, Альфа, пропускающий через себя каждый шорох своей территории, ничего не почувствовал?

Он не запомнил, как пересёк двор. Стая расступалась молча: перед лицом вожака, охваченного инстинктивным ужасом, уходят с дороги без лишних расспросов. Бета что-то крикнул вслед, но звук потонул в ушах вместе с бешеным стуком собственного сердца.

Дверь детской была прикрыта с почти нежной, пугающей аккуратностью.

Охрана лежала без сознания. Их дыхание оставалось ровным, а сердца привычно отсчитывали ритм, но разбудить их сейчас не смог бы никто – воинов выбил из строя редчайший состав, созданный с единственной целью: мгновенно усыплять оборотней, не причиняя им вреда.

В центре комнаты ничком замерла Анна. Кровь под ней ещё сохраняла едва уловимое тепло, медленно расплываясь тёмной лужицей по сосновым доскам.

Аркадий подошёл ближе, и его челюсти сжались до хруста: горло старой няньки было глубоко, жестоко перерезано. Убийца действовал быстро, наверняка и без капли жалости. Но даже с этой смертельной раной Анна до последнего вздоха пыталась ползти к выходу. Её широко распахнутые, остекленевшие глаза всё так же застыли по направлению к двери – словно и после смерти она искренне пыталась заслонить собой вход в детскую.

Альфа перевёл взгляд на колыбель у окна, уже догадываясь, что увидит.

Пустота.

Смятое одеяльце всё ещё хранило остатки тепла. Или ему лишь отчаянно хотелось в это верить. На полу возле ножки кроватки лежала маленькая левая варежка – Нея всегда сбрасывала именно её. Аркадий поднял крошечную вещь. Она ничего не весила, но рука Альфы едва не дрогнула под этой невыносимой тяжестью.

Снаружи всё ещё гремел праздник. Звенел смех, пылали костры, играли музыканты. Никто во дворе ещё не знал, что мир Северной стаи только что рухнул.

Первым неладное почуял старый волк из личной охраны. Он замер, вскинул морду и издал долгий, разрывающий душу вой. За ним подхватил второй. Третий. Через мгновение над резиденцией уже катилась сплошная стена скорбного воя. Смех оборвался. Музыка смолкла. Даже пламя в кострах, казалось, приникло к углям.

Бета вошёл бесшумно. Замер у порога, оценил картину и не стал задавать вопросов – некоторые вещи не терпят слов.

– Поднимай всех, – отрешённо прохрипел Аркадий. – Лес, дороги, границы. Прочесать каждую пядь земли. Найти.

Бета исчез, исполняя приказ.

Елена появилась в дверях мгновением позже. Аркадий не слышал её шагов, но ощутил её присутствие всем телом. Она посмотрела на пустую колыбель. Не закричала. Не заплакала. Просто медленно опустилась на колени прямо у окровавленного порога, будто ноги враз потеряли силу.

Смотреть на неё было страшнее, чем на мёртвую Анну или распахнутое настежь окно. На его глазах заживо умирала женщина, которая была дороже ему самой жизни.

– Она жива… – шепот Елены дрогнул, но она повторила твёрже, убеждая не мужа, а небеса. – Жива.

Аркадий молчал.

Глубоко внутри, на самой грани сознания, тонкая нить ментального отклика ещё не порвалась. Он всё ещё чувствовал дочь. А значит – надежда оставалась.

Во дворе уже поднимались по тревоге десятки оборотней. В эту ночь никто больше не думал о границах, старых распрях и принадлежности к своему клану. Все искали одну-единственную белую волчицу.

Аркадий ещё раз взглянул на крошечную варежку в своей ладони, сжал её в кулаке и шагнул к выходу. На пороге он на мгновение обернулся. Елена всё так же стояла на коленях перед пустой колыбелью, не сводя с неё остекленевшего взгляда. Сказать было нечего. Сейчас каждая потерянная секунда стоила жизни их ребёнку.

Сжав зубы, Альфа выбежал в ночь.

Но лес остался глух. Ни следа, ни запаха, ни зацепки – только молчаливые деревья, уходящие в непроглядную тьму, и та же самая луна над ними: полная, тяжелая, безучастная к их боли.

В ту ночь он так и не нашёл свою дочь.

Глава 1

Нея

Ночью выпал снег – редкое, почти забытое чудо для этих мест. Крупные белые хлопья медленно кружились за мутным стеклом, ложась на голые ветви, покосившийся забор и дряхлую крышу, словно кто-то решил хотя бы на несколько часов укрыть этот забытый богом уголок нездешней, чистой зимой.

Деревня Огнеевка затерялась среди бескрайних равнин так надежно, будто мир однажды просто забыл о её существовании. С одной стороны её лениво огибала неглубокая речушка Сивка, а с другой земля неожиданно обрывалась крутым оврагом. За этой чертой, у самого горизонта, тёмной неровной стеной поднимался лес. До него было не меньше нескольких километров, но Нея всегда безошибочно ощущала его присутствие – даже с закрытыми глазами, даже во сне. В ясную погоду она могла различать кроны вековых сосен, а по вечерам чаща сливалась с небом в единый тёмный массив, и тогда казалось, будто стоит сделать лишь шаг за край оврага – и лес тихо позовёт её по имени.

Девушка часто ловила себя на том, что неотрывно смотрит в ту сторону, словно там осталась часть её самой – потерянная так давно, что она не помнила её на ощупь. Это чувство жило внутри столько, сколько Нея себя помнила: тихое, упрямое, похожее на занозу, которую невозможно вытащить. Иногда ей мерещилось, будто утренний ветер приносит оттуда едва различимый запах хвои и мокрой земли, хотя рассудок твердил, что расстояние слишком велико. В такие минуты сердце начинало биться чаще, а грудь сжимала болезненная тоска – светлая и вместе с тем невыносимая.

Отец строго-настрого запрещал ей даже приближаться к оврагу.

– Там опасно, – повторял он каждый раз, едва замечая её взгляд, устремлённый к далёким деревьям.

Нея никогда не спорила. Лишь удивлялась, почему его голос в эти моменты становился не сердитым, а испуганным – словно он боялся не того, что она оступится и упадёт, а того, что она уйдёт и больше никогда не вернётся.

Девушка тихо вздохнула и отвернулась от окна. В доме царила звенящая тишина, в которой чётко слышалось только потрескивание остывающих углей да редкий глухой стон крыши под тяжестью свежего снега.

Отец снова уехал.

Он исчезал с пугающей регулярностью, строго раз в месяц. Осторожно извлекал у неё каплю крови, прятал пробирку в потёртый кожаный саквояж и уезжал на несколько дней. В детстве Нея верила, что он везёт её анализы в далекий большой город, где живут умные врачи, способные найти лекарство от её странного недуга, и терпеливо ждала его с хорошими новостями. Но отец неизменно возвращался молчаливым, истощённым и лишь обречённо качал головой, пока однажды она просто не перестала задавать вопросы.

Когда-то, еще до появления в Огнеевке, Андрей Сергеевич служил военным врачом. О той поре он почти не распространялся, лишь изредка роняя короткие фразы, после которых надолго уходил в себя. Впрочем, Нее и без слов хватало взгляда на его твёрдые, умелые руки. Они уверенно находили пульс, без суеты останавливали кровь и не дрожали перед чужой болью – эти руки знали, как спасать жизни, хотя и не научились обнимать дочь так часто, как ей того хотелось.

Вся его жизнь состояла из непрестанного труда: скромная зарплата деревенского фельдшера, военная пенсия да редкие подработки почти полностью уходили на маленькие горькие таблетки для Неи. Без них, как уверял отец, её сердце однажды просто перестанет биться. Врождённая болезнь, доставшаяся ей неизвестно от кого, раз в несколько недель напоминала о себе слабостью в конечностях и тяжестью в груди, и тогда из шкафа доставалась знакомая жестяная банка. Отсчитывалось ровно столько пилюль, сколько нужно – ни одной больше, ведь лишних денег в их семье не водилось никогда. Выбор между новой курткой и очередным пузырьком лекарств перед ними просто не стоял.

Нея вздохнула и посмотрела на свои ладони. Семнадцать лет. Именно столько исполнилось ей сегодня, и, как и прежде, этот день прошёл в полном одиночестве. Она почти привыкла к этому, как привыкают к старой боли, ставшей со временем частью тебя. И всё же в самом дальнем уголке души каждый год теплилась крошечная надежда на чудо. В детстве она представляла себе пышный торт со свечами, яркую коробку с бантом и шумную компанию друзей, чьи имена знала бы наизусть – хотя друзей у неё не было никогда.

«Если бы у меня была мама, всё наверняка сложилось бы иначе», – иногда думала она без обиды, ведь понимала, что отец любил её всеми силами души, просто некоторые вещи мужчины не умеют выражать словами.

Она любила его – угрюмого, молчаливого, пахнущего дорогой и антисептиком – той искренней, безусловной любовью, которая бывает только у детей, выросших в замкнутом мире. Изредка он прижимал её к себе так крепко, что перехватывало дыхание, и в эти мгновения в его глазах блестели слезы, которые он тут же смущённо прятал. По-другому проявлять нежность он не умел.

Сегодня перед отъездом он задержался на пороге дольше обычного. Посмотрел на неё так пристально и странно, что Нея на мгновение поверила: вот сейчас он вспомнит, улыбнётся и скажет то самое главное слово. Но мужчина лишь тяжело вздохнул, будто подавив несказанное признание, схватил саквояж и шагнул за дверь, в белую круговерть снега.

Оставлять дочь одну на долгое время отец опасался, поэтому на период его отлучек Нея перебиралась к бабе Аксинье – единственной женщине во всей деревне, которой он доверял без оглядки.

Старуха встретила её тепло, как и всегда: прижала к груди, обдав родным запахом топлёного молока и сушёных трав, и тут же усадила за стол с блюдцем душистого мёда, будто пытаясь сладостью компенсировать недостающие свечи на так и не испечённом именинном торте. За окном густели сумерки, в печи весело пощёлкивали дрова, и под этот уютный гул Нее почти удалось забыть о своем тихо прошедшем празднике.

Темнота накрыла Огнеевку резко и без предупреждения. Баба Аксинья тихонько напевала под нос какую-то бесконечную старинную песню, гремя чугунками, когда в сенях внезапно раздался торопливый стук, и дверь настежь распахнулась.

На пороге, тяжело хватая ртом воздух, замер дядька Фрол. За расстёгнутый воротник ему набился снег, а лицо казалось мертвенно-белым.

– Беда, Аксинья Петровна, – выдохнул он, и Нея, ещё не услышав ни единого слова целиком, вдруг почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев, точно тело узнало раньше разума. – На трассе, у поворота на Стеклянку, машину Андрея Сергеевича снесло в кювет. Гаишники сказали – насмерть. Сразу.

Слова влетали в натопленную избу медленно и тяжело, отказываясь складываться в единый страшный смысл. Нея слышала каждый звук в отдельности, но разум восставал против них.

Отец. Машина. Насмерть.

Это казалось чудовищной ошибкой, бессмысленным набором букв, ведь ещё утром человек с тёплыми, уверенными руками стоял в дверях и смотрел на неё с такой безграничной, пусть и невысказанной любовью.

Баба Аксинья ахнула, всплеснула руками и тяжело опустилась на лавку, прижав ладонь к губам.

А Нея так и осталась стоять посреди комнаты – семнадцатилетняя девчонка, чья тихая, годами бережно хранимая надежда в одно мгновение рассыпалась в прах.

За окном безмолвно валил снег, а в голове Неи билась лишь одна ледяная, окончательная мысль: отныне ей больше некого ждать домой.

Глава 2

После похорон

Андрея Сергеевича хоронили на третий день.

Снег к тому времени перестал казаться зимней сказкой – он валил непрерывно, ровно и равнодушно, будто небо вознамерилось намертво похоронить под собой весь этот забытый край. Деревенский погост ютился на пригорке за старой церковью, и узкую тропу к свежевыкопанной яме мужикам пришлось дважды расчищать лопатами, прежде чем сквозь сугробы удалось пронести гроб.

На прощание собралась едва ли не вся Огнеевка – впрочем, вся она легко уместилась бы на одной ладони. Баба Аксинья на протяжении всей службы крепко сжимала онемевшие пальцы Неи, будто опасалась, что ледяной ветер подхватит девушку и унесёт прочь вслед за снежной круговертью. Батюшка монотонно и привычно отчитывал заупокойную – наверное, далеко не первую за эту суровую зиму. А Нея стояла, неотрывно глядя на отвалы свежей земли вперемешку со снегом, и никак не могла заставить себя осознать: человек, чьё тепло она чувствовала ещё три дня назад, теперь лежит в этой темной ледяной глубине.

За всю службу из её глаз не выкатилось ни единой слезинки. Слёзы заледенели глубоко внутри ещё в ту минуту, когда дядька Фрол переступил порог избы, превратившись в тяжелый, неподвижный ком под сердцем. Когда подошла её очередь бросить прощальную горсть земли, пальцы дрогнули, выронив влажные комья. Нея наклонилась заново – и в это мгновение из-за оврага долетел долгий, тоскливый порыв ветра. Или... ей лишь показалось, что это был не ветер, а далёкий, рвущий душу волчий вой?

Девушка замерла.

Вскинув голову, она невольно вгляделась туда, где за белёсой пеленой снегопада едва угадывалась тёмная стена леса. На несколько бесконечных секунд её прожгло странное, дикое чувство: оттуда, из чащобы, на неё кто-то смотрит. Смотрит прямо сквозь разделяющие их километры, молча, затаив дыхание, будто ожидая от неё ответа на свой призыв. Но порыв стих так же внезапно, как и поднялся, и над пригорком снова повисла глухая тишина.

Очнувшись, Нея заметила, что погост опустел.

Люди торопливо расходились по домам. Кто-то крестился у резных ворот, кто-то перешептывался, пряча взгляды. Баба Аксинья помешкала, словно порываясь сказать что-то совсем особое, но так и не решилась, опустив голову. Дядька Фрол мял в руках шапку у свежего холмика, затем тяжело вздохнул и неторопливо побрёл в сторону деревни.

Вскоре у заснеженной могилы не осталось никого, кроме Неи.

Она простояла так ещё долго, не в силах сдвинуться с места. Всё происходящее казалось чудовищной ошибкой. Ей казалось, будто отец просто задержался на дежурстве, а односельчане по роковой ошибке сотворили этот страшный обряд. Нея до боли в ушах вслушивалась в тишину, ожидая, что сейчас раздастся его спокойный, чуть хрипловатый голос:«Ну чего застыла? Замёрзнешь ведь, иди в дом».

Но ответа не было. Только снег бесшумно ложился на свежий холм.

Наконец девушка повернулась и побрела по затоптанной тропинке к деревне. Каждый шаг давался с трудом, словно вместе с отцом на этом пригорке навсегда осталась часть её собственного тела.

Изба встретила её не просто тишиной, а какой-то звенящей, стерильной пустотой, будто из комнат разом выкачали весь воздух.

– Пап, я дома… – произнесла Нея в сторону кухни, повинуясь многолетней привычке.

Слова мгновенно утонули в безмолвии. И только тогда её окончательно накрыло осознание: больше никто не откликнется, не звякнет чайником и не выйдет навстречу, вытирая руки полотенцем.

На вешалке в коридоре всё так же висела его рабочая куртка. На столе лежали очки в роговой оправе – он всегда снимал их перед ужином и вечно забывал, куда положил. На краю печи стояла его любимая кружка со сколотой ручкой, из которой он каждое утро пил крепкий чай. Нея поднесла её к груди – глиняный бок всё ещё казался тёплым. Казалось, еще вчера он держал её в руках, наливал кипяток, жил.

Девушка потянулась к рукомойнику, чтобы вымыть её, но рука замерла в воздухе.

«Не надо. Пусть останется. Вдруг... вернётся?»

Понимая всю глупость этой мысли, она бережно поставила кружку ровно на то же место, сделала шаг назад, медленно сползла по дверному косяку на пол и впервые за эти трое суток беззвучно, горько зарыдала.

Через два дня в дверь постучали.

Нея вздрогнула и выронила тряпку. На одно безумное мгновение сердце метнулось в груди:отец вернулся, опять забыл ключи!Она даже сделала два быстрых шага к сеням, пока ледяной разум не вернул её в реальность.

На пороге стояли двое. Женщина в строгом пальто, нервно прижимавшая к груди пухлую синюю папку, и грузный мужчина с потёртым портфелем, который беспрестанно стряхивал с рукавов налипший снег, избегая встречать взгляд хозяйки.

– Нея, – женщина переступила порог, бегло осмотрев скудную обстановку избы, и в её голосе проскользнула сдержанная, официальная жалость. – Мне очень жаль, но мы обязаны объяснить тебе, что будет дальше.

Она раскрыла папку и зашуршала документами, будто напечатанные строчки могли защитить её от тяжести этого разговора.

– Дом, в котором вы проживали с Андреем Сергеевичем, являлся муниципальным жильём. Ему выделяли его как служебное, на период работы фельдшером. В связи с его кончиной… – она сделала паузу, подбирая формулировки, – закрепить этот объект за тобой мы не имеем права.

Нея смотрела на незваную гостью, медленно осмысливая чужие, сухие слова.

– То есть… – её голос прервался на полушепоте. – Вы меня выселяете?

Мужчина наконец поднял глаза от своего портфеля.

– По закону – да. Жильё требуется новому специалисту.

В комнате сделалось так тихо, что стало слышно, как в печи осыпается зола.

– Мы дадим тебе три дня, чтобы собрать вещи, – добавила чиновница, избегая смотреть девушке в лицо. – Затем тебя направят в областной распределительный центр – до решения опекунского совета. Тебе ведь семнадцать?

Нея молча кивнула.

– Вот и отлично. До совершеннолетия остался неполный год, – проговорил мужчина с едва уловимым облегчением, будто это обстоятельство снимало с них остатки вины.

Дом, в котором она выросла, где знала каждую трещину на потолке и каждый скрип половиц, в один миг превратился в чужие квадратные метры.

Следующие три дня превратились в странный, заторможенный сон. Всю свою жизнь Нее предстояло упаковать в один-единственный отцовский чемодан – старый, с потёртыми кожаными уголками и потемневшими латунными замками.

Вещей у неё было немного, но сборы затянулись: каждый предмет превращался не в имущество, а в живой осколок памяти. Взяв из шкафа отцовский свитер крупной вязки – пахнущий махоркой, антисептиком и тёплым костром – Нея уткнулась в него лицом. Задохнувшись от подступившей боли, она отбросила его обратно, будто обжёгшись. Но через минуту всё же вернулась, аккуратно сложила и уложила на самый верх чемодана.

На дверном косяке её комнаты темнели робкие карандашные засечки.

Семь лет. Десять. Тринадцать. Шестнадцать– последняя черта была сделана ровно год назад.

Нея подошла к косяку и встала к нему спиной, как делала это каждый день рождения. Убрала за уши выбившиеся белые пряди, выпрямилась и подняла ладонь к макушке, отмеряя свой новый рост.

Комната вокруг замерла.

Некому было положить сверху плоскую линейку. Некому было проворчать с показной строгостью:«Да не крутись ты, опять на полсантиметра скривила».

Рука Неи медленно опустилась. Пальцы ласково, прощально провели по шероховатым отметинам на древесине.

Не для того, чтобы проверить рост.

Так она прощалась. С этим домом. С не прожитым до конца детством. И с человеком, который когда-то оставлял эти черточки своей уверенной и тёплой рукой.