Текст книги "Письма к незнакомке"
Автор книги: Проспер Мериме
Жанр:
Зарубежная классика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц)
то пишу и плачу. До понедельника. Молитесь, чтобы нам пощедрее све тило солнце. Я принесу Вам книгу. А Вы наденьте Ваши сапоги-скоро-ходы.
67
Париж, 4 мая 1843,
Я теперь не сплю вовсе, и на душе у меня кошки скребут. Мне многое хотелось бы сказать Вам в ответ на Ваше письмо. Но только нынче я не стану – настроение неподходящее; вернее, сначала мне нужно попытаться чуть его исправить. Вы и в самом деле премило разделяете «меня» на двух людей. И это неоспоримо доказывает глубочайший эго-изм Ваш. Любите Вы одну только себя и потому немного любите того «меня», какой походит на Вас. Третьего дня меня несколько раз коробило от этого. И я не без грусти об этом думал, в то время как Вы, по Вашему обыкновению, неотступно были заняты лишь созерцанием деревьев. Вы вполне правы в том, что так любите железные дороги. Через несколько дней за три часа можно будет добраться до Руана иле Орлеана4. Почему бы нам не съездить полюбоваться Сент-Уаном2? Но что могло быть прекраснее лесов наших в тот день? Мне, праве,, кажется, что Вы должны бы были задержаться. Когда воображения достает на то, чтобы легко и свободно описать веточку плюща, тогда нечего думать, чем заполнить каких-то несколько часов. Значит вечером Вы прикололи эту веточку к волосам? Я ничуть не сомневаюсь в том~ что она усугубила действие Ваших чар.
Я в такой мере недоволен Вами, что Вы, возможно, заметите во мне слишком много любимых Вами черт. Говоря по совести, я полагаю при вести в исполнение угрозу, когда-то мною высказанную.
Как понравился Вам фейерверк 3? Я был тут у одного превосходи тельства, владеющего прекрасным садом, откуда нам все было хорошо видно. Сноп огней показался мне удачным. Зрелище это должно быть намного превосходит по красочности извержение вулкана, ибо искусстве всегда прекраснее природы. Прощайте. Старайтесь временами думать обо мне.
Прогулки наши сделались теперь частицею моей жизни, и я совершенно не понимаю, как существовал раньше. Вы же, сдается мне, воспринимаете свое в них участие весьма философски. Но какими мы будем, когда снова встретимся? Вот уж полгода, как мы продолжаем прерванную беседу почти с того же слова, на каком расстались. Будет ли все так и дальше? Подумать страшно – а вдруг я увижу Вас совсем другою. Всякий раз, как мы видимся, на Вас будто ледяной панцирь, который растапливается лишь по прошествии четверти часа. К возвращению моему Вы превратитесь в настоящий iceberg *. Ну да ладно, лучше раньше времени не думать о худе. Не будем расставаться с мечтой^ Верите ли Вы, что римлянин мог говорить приятные вещи и быть яеж-
ным? В понедельник я собираюсь показать Вам латинские стихи, которые Вы переведете сами и которые точно воспроизводят обычные наши споры. И Вы убедитесь в том, что античность стоит куда дороже, нежели Ваш Вильгельм Мейстер.
68
Среда, июнь 1843.
Письмо Ваше было столь добрым и ласковым, что до последнего облачка отогнало все, что оставалось после недавней грозы. Однако мне кажется, что оба мы не можем совершенно забыть о ней, пока эту ссору не затмят другие воспоминания.
Почему бы нам не встретиться в пятницу? Если это не нарушает Ваших планов, Вы доставите мне величайшую радость. И я надеюсь, что погода будет превосходная. К тому же Вы обещаете сказать мне нечто слишком, видимо, важное, чтобы откладывать надолго. Я принесу испан-скую книгу и, если захотите, мы почитаем ее. Вы так и не сказали, собираетесь ли платить мне за уроки. Когда время употребляется не на то, чтобы говорить,– как Вы называете их, «безумные слова»,– оно кажется мне, по сути дела, потерянным, и в возмещение я должен хоть что-нибудь выиграть. А если говорить о невозможном, так не мог ли бы я приходить к Вам домой, чтобы видеться с Вами и давать Вам уроки испанского? Я назвался бы доном Фурлано 1 и пр,, которого, как жертву тирании Эспартеро 2, послала к Вам госпожа де П ***. А то мне начинает потихоньку надоедать зависимость наша от солнца или дождя. Кроме того я очень бы хотел сделать Ваш портрет. Вы давно уже обе7 щаете что-нибудь придумать. Почитая себя хозяйкою положения, Вы на самом деле дурно исполняете Вашу задачу. И я могу судить лишь весьма приблизительно о том, что Вы можете и чего не можете. Но разве не совершите Вы благого дела, если поразмыслите над приятною пробле мой, как сделать так, чтобы нам видеться возможно чаще? Мне хочется еще о многом сказать Вам, но тогда пришлось бы вспоминать о нашей ссоре, тогда как я хотел бы уничтожить всякую память о ней. Я стремлюсь думать лишь о примирении, за нею последовавшем, Вы же о нем как будто сожалеете. Это было бы жестоко. Я ужасно сердит на то, что счастье мое явилось следствием столь недостойного обстоятельства.
Прощайте. Думайте о Вашей статуе и вдыхайте в нее жизнь, стараясь все же ее не мучить.
69
Париж, 14 июня 1843.
Я обрадовался несказанно, узнав, что Вам лучше, и страшно рассердился, узнав, что Вы плакали. Вы всегда понимаете превратно смысл моих, слов. Ярость или злоба чудится Вам там, где нет ничего, кроме грусти.
Я уже не помню, что говорил на сей раз, но желал я лишь одного – показать, как много Вы причинили мне горя. Все ссоры,-меж нами случающиеся, указывают, в какой мере мы с Вами различны; но коль скоро, несмотря на это, нас неотвратимо тянет друг к другу,– вспомните «Wahlverwandtschaft
Я завален делами.
Ответьте мне поскорее. Я много работал над разными занятными вещами. При встрече расскажу.
70
Париж, суббота вечеромг <24> июня 1843.
Я страшно за Вас переволновался. Все боялся, как бы сырость не навредила Вам, и упрекал себя в том, что чересчур долго рассказывал эту дурацкую историю. Но коль скоро Вы не подхватили насморка и перестали на меня^сердиться, я, в свою очередь, могу с упоением вспоминать мгновения, проведенные нами вместе. И я согласен с Вами в том, что в тот день мы были счастливы более полно,– если вообще счастье может быть более и менее полным,– чем когда бы то ни было прежде. Отчего это? Мы не сказали друг другу и не сделали ничего необыкновенного – разве что не ссорились. И соблаговолите признать, что начало спорам всегда кладете Вы. Я уступал Вам во множестве вопросов и никогда не приходил от этого в дурное расположение духа. Мне очень бы хотелось, чтобы приятные воспоминания, какие Вы храните об этом дне, принесли Вам пользу в будущем. Зачем Вы не говорите мне сразу того, что в письме кое-как объясняете, притом не без известной откровенности, которая так мне нравится? . . „ ..........
Я польщен тем, что мой рассказ развлек Вас однако ж авторское самолюбие мое в некотором роде ущемлено, ибо Вы удовольствовались моим куцым пересказом. А я надеялся, что Вы попросите прочесть его или захотите послушать. Но коль скоро Вы не хотите, придется примириться. Тем не менее, если во вторник погода будет хорошая, кто помешает нам усесться на безыскусные наши сидения и мне прочесть' Вам рассказ? Чтения там всего на час. Да и просто хорошо бы погулять. Хотите? Главное в программе нашей – не начинать вновь споры. Напишите, каковы Ваши не подлежащие обжалованию намерения. Я принимал госпожу де М<онтихо> с дочерьми, все трое цветут, словно розы. С моим отъездом пока ничего еще не решено2. По всей вероятности‘он уже близок, однако увидеться нам надобно отнюдь не для последнего прости.
71
Париж, 9 июля 1843.
Вы правы, желая забыть наши ссоры, если возможно положить им конец. Они, как верно Вы изволили заметить, приобретают тем большую значимость, чем более стараешься в них разобраться. Самое лучшее – подольше предаваться мечте, и коль скоро от нас зависит мечтать все время об одном, мечта все более походит на реальность. Со вчерашнего дня я чувствую себя довольно сносно. Я спал, чего со мною давно уже не случалось. Мне даже кажется, что настроение у меня улучшилось после того, как я выпустил тогда пары. Жаль, что мы не видимся на другой день после очередной ссоры. Уверен, что мы были бы чрезвычайно друг с другом нежны. Вы пообещали мне указать день, но и не подумали обещание свое исполнить или же, что, верно, еще хуже, сочли это indecorous 53 54. А меж тем именно этот предрассудок Ваш и служит нам зачастую поводом для раздоров. И по мере того, как приближается расставание, я все более недоволен собою, выглядит же это так, будто я недоволен Вами. Я мог, к примеру, спокойно сказать, что Вы делаете невероятные над собою усилия, стремясь понравиться мне; я же без конца сетую на себя за вспышки гнева, какие вызывают у меня сами эти условия, в которых, хоть они и должны бы быть мне приятны,– есть что-то гнетущее; однако, право же, самое мудрое – предаваться мечте. Когда? Вот в чем весь вопрос.
Хорошо бы Вам перевести для меня немецкую книгу, от которой сам я испытываю невероятные мучения. Нет ничего досаднее учителя немецкого, который почитает себя глубоко мыслящим человеком. Название книжки весьма соблазнительно1: «Das Provocationsverfahren der Ro-шег2*».
72
Париж, <около 21) июля 1848
Вот и пришло письмо от Вас, такое ласковое, почти нежное. И мне хотелось бы пребывать в более счастливом расположении духа, дабы в полной мере насладиться им. А покуда лучшее, что я могу сделать,– это поблагодарить Вас за все, что есть доброго в Вашем письме, и не делиться с Вами невеселыми мыслями, какие одолевают меня по его прочтении. Несчастье в том, что я не умею мечтать столь неоглядно, как Вы. Но поговорим лучше о другом. Через десять дней я уезжаю *. Вчера я был за городом с визитом и возвратился очень усталый и рас строенный. Усталый оттого, что было скучно, а расстроенный оттого, ч№ сожалел о потерянном солнечном дне. А Вы в подобных случаях никогда себя не упрекаете? Надеюсь, что нет. Временами мне кажется, что Вы чувствуете все так же, как я, но потом я поворачиваю медаль draw backs * и начинаю во всем сомневаться.
Прощайте; если я продолжу письмо, я наговорю Вам вещей, которые Вы можете истолковать неверно...............
73
Четверг вечером, <27) июля 1848~
Письмо Ваше я перечел (я имею в виду первое) по меньше мере рар двадцать с той минуты, как получил его, и всякий раз оно производило на меня иное, но в общем очень грустное впечатление; однако ни одна строчка его не вызвала у меня возмущения. Я тщетно пытался придумать ответ. И тщетно принимал бесчисленное множество решений, которые и поныне не избавили меня ни от прежних сомнений, ни от прежней грусти. Вы верно угадали мои мысли, хотя, быть может, не вполне Все Вам их никогда не угадать. Впрочем, воззрения мои изменяются столь часто, что нечто на данную минуту безусловное перестает быть им несколько мгновений спустя. И напрасно Вы себя корите. Вы, думается мне, можете упрекать себя лишь в том, в чем упрекаю себя я сам. Мы погружаемся в мечту и не желаем пробуждаться. Быть может мы слишком уже стары, чтобы делать это сознательно. Я, со своей стороны, одобрительно отношусь к словам того турка; но что может быть хуже, чем «ничего»? В этом я никак не могу с ним согласиться. Сколько раз уже являлась у меня мысль не отвечать Вам и не видеть Вас более. Идея эта весьма разумна, ее можно развивать и далее. Однако ж воплотить в жизнь куда сложнее. А потому напрасно обвиняете Вы меня в нежелании встречаться. Я не сказал о том ни слова. Или Вас снова поразила какая-то мысль? Сами Вы, напротив, говорите об этом вполне опре деленно. Есть еще один путь: не писать друг другу за все время пред-
стоящего мне путешествия, думать друг о друге или думать совсем о других вещах и увидеться или не увидеться по моем возвращении,– смотря по тому, как подскажет разум. Это – также мысль довольно мудрая, но весьма затруднительная в исполнении. Знаете ли Вы, чего я желаю, когда перестаю думать о письме Вашем и вспоминаю лишь о том, какая Вы милая? Я хочу еще раз увидеться с Вами. Дела, связанные с отелем Клюни 4, заставляю, меня отсрочить отъезд. Я уже должен был бы пуститься в путь. А теперь, боюсь, не успею закончить проклятый протокол, под которым мне надобно подписаться до наступления понедельника. И раз уж Вы собирались разговаривать со мною в понедельник, быть может Вы не станете возражать против того, чтобы окончательно распрощаться со мною в субботу.
Предлагая Вам это, я, возможно, делаю глупость. Бог знает, в каком Вы нынче расположении духа!? Но в конце концов Вы ведь можете и отказаться. И я обещаю не сердиться на Вас за это.
74
Везле, <3} августа 1843, вечером.
Благодарю Вас за записку, присланную накануне моего отъезда. Меня порадовало само Ваше намерение, а вовсе не содержание письма. Вы высказываете в нем весьма странные мысли. И если Вы в самом деле думаете хотя бы половину из того, что пишете, самое разумное нам было бы не встречаться вовсе. И расположение Ваше ко мне, по Вашим же словам, не более, как игра воображения. Оно и есть существо Ваше. Вы принадлежите к тем chilly women of the North **, которые живут лишь головою. И Вы все равно не поняли бы того, что я мог бы Вам сказать. Лучше уж я еще раз повторю, что сержусь на себя за причиненную Вам боль, что совершил это невольно и прошу у Вас прощения. Характеры у нас столь же различны, сколь и stamina55 56*. Чего же Вы хотите?! Вы, бывает, отгадываете мои мысли, но Вам никогда меня не понять.
Я сижу тут в ужасающем городишке, прилепившемся к высокой горе, терзаемый провинциалами и всецело поглощенный подготовкою к речи, которую завтра должен произносить. Приходится представительствовать, а Вы знаете меня довольно, чтобы понимать, в какой мере ненавистно мне положение должностного лица. Утешением служит для меня милейший мой спутник 1 и восхитительная церковь, которая обязана мне тем, что на сей момент не превращена в руины. Впервые я увидел ее вскоре после нашей с Вами встречи56 в ***. И сегодня спрашиваю себя, были ли мы тогда безумнее, чем теперь.
Верно лишь то, что представление наше друг о друге, возможно, было совсем иным, нежели теперь. И если бы тогда мы знали, в какой
мере будем портить друг другу кровь, Вы думаете, нам захотелось бы встречаться снова? Холодно тут ужасно, да к тому же льет дождь и сверкают молнии. Мне надобно еще написать целую стопку официальных бумаг, и потому я покидаю Вас без особого труда, тем более что нынче я не в том настроении, чтобы говорить Вам нежности. Собою я недоволен не менее, чем Вами. Существует, однако ж, тьма разных вещей, которые злят меня еще больше. Через несколько дней я буду в Дижоне3. Если Вы пожелаете написать мне туда, я буду рад, особенно если под пером Вашим родятся слова менее жестокие, чем те, из каких состояло последнее письмо. Вы и представить себе не можете, как мы проводим вечера в гостинице. К самым приятным мыслям, меня посещающим, я отношу идею провести в Италии время, какое останется у меня между этой поездкою и путешествием в Алжир. Вы же, со своей стороны, по-видимому, намереваетесь быть в деревне в то время, когда я вернусь в Париж. Что-то выйдет из всех э' их планов? Накануне отъезда я видел г. де Солеи 4, который незадолго перед тем получил письмо из Метца. В нем много добрых слов говорится о Вашем брате5; он весьма пришелся по душе людям, которым его рекомендовали. Я написал бы Вам о том раньше, когда бы не тысяча предотъездных хлопот.
Прощайте. Сдается мне, что, побеседовав немного с Вами, я чувствую себя лучше. Будь у меня побольше бумаги и поменьше служебных донесений, которые я должен составлять, я, верно, мог бы теперь сказать Вам даже что-нибудь нежное. Вы знаете, что приступы гнева у меня всегда кончаются подобным вот образом.
В Дижон, до востребованья; да не забудьте помянуть все титулы мои и званья.
75
Сен-Люписен, 15 августа 1843, вечером.
В 600 метрах над уровнем моря.
СрсЪи океана 6лоху весьма прытких и прожорливых.
Письмо Ваше сугубо дипломатично. Им Вы подтверждаете аксиому гласящую, что слово даровано человеку затем, чтобы он мог скрывать свои мысли. К счастью Вашему, постскриптум меня обезоружил. Зачем выражаете Вы по-немецки то, о чем думаете по-французски? Означает ли это, что Вы думаете так только по-немецки,– иными словами, не думаете так вовсе. Я не желаю этому верить. Однако ж некоторые черты в Вас раздражают меня до крайности. Как можете Вы еще меня стесняться? Зачем Вы никогда не хотите произнести слова, которые могли бы доставить мне столько радости? Неужто Вы думаете, что в чужом языке можно найти равноценные выражения?
Вы и вообразить себе не можете, где я нахожусь.
Располагается Сен-Люписен в горах Юры 2. Он неповторимо уродлив, грязен и полон блох. Скоро мне предстоит лечь спать, и ночь я проведу, как когда-то в Эфесе. Но к несчастью, пробудившись, я не увижу ни лавровых деревьев, ни греческих развалин. Отвратительный край!
Я часто думаю, что если сеть железных дорог будет разрастаться, мы сможем поехать вместе в такое вот место, и тогда оно будет выглядеть куда краше. Здесь удивительное множество цветов, чистейший живительный воздух, а звук человеческого голоса разносится на целое лье кругом. И в доказательство того, что я думаю о Вас, вот Вам цветочек, сорванный мною во время прогулки на закате. Это – единственный, который можно послать: Все же другие слишком велики. Что-то Вы поделываете? О чем думаете? Правда, Вы никогда не скажете мне, о чем на самом деле думаете, и спрашивать Вас о том – чистое с моей стороны безумие. После отъезда немного мне выпало приятных мгновений. Вечно свинцовое небо; множество всевозможных происшествий и превратностей пути. То колесо сломается, то синяк появится под глазом,– все это худо ли, бедно ли, но поправимо. А вот к одиночеству привыкнуть я никак не могу. И мне кажется, что в этом году я переношу его тяжелее обыкновенного. Я имею в виду сочетание одиночества и движения. Нет ничего тоскливее. И мне кажется, будь я в тюрьме, я чувствовал бы себя лучше, нежели вот так колесить по весям и долам. Всего более скучаю я по прогулкам. Вы доставили мне радость, сказав, что по-прежнему любите наши леса. Я все надеюсь увидеть их снова, а путешествию моему, меж тем, не видно ни конца, ни края. Департамент Юра с горами своими и извилистыми дорогами задерживает меня почти на целых две недели. И на каждом шагу – новое разочарование. Если бы хоть это были первые горы в моей жизни. 3 Италию же ехать мне не хочется нисколько. Это Вы все выдумали. Письмо Ваше то радовало меня, то злило. Кое-где между строк угадываются слова нежнейшие из нежнейших. Зато в других строках Вы кажетесь мне chilly * более обыкновенного. Вполне удовлетворяет меня лишь постскриптум. Притом увидел я его не сразу. Он так сильно отличается от всего остального письма! Если Вы надумаете отвечать мне тотчас же, пишите в Безансон 2; а в противном случае посылайте письмо на мой парижский адрес. Я не знаю, где окажусь через неделю.
76
Париж, четвергу (7 сентября 1843},
Мне кажется, я видел Вас во сне. Мы были вместе так недолго, что я не сказал Вам ничего из того, что собирался. Да и сами Вы словно не уверены были, вправду ли это я. Когда мы увидимся? Я нынче занимаюсь самым низким и скучным занятием – хлопочу о выдвижении в Академию надписей Сцены случаются со мной презабавные, и мне часто так и хочется посмеяться над самим собою, но я тотчас спохватываюсь, дабы не задеть высокочтимых академиков, с которыми мне приходится встречаться. В это дело я ввязался,– вернее меня в него ввязали,– в какой-то мере вслепую. Шансы мои отнюдь не безнадежны, однако ж неприятнее сего времяпрепровождения ничего быть не может и самое худое то, что развязки придется ждать долго, похоже, до конца октября, а может быть и дольше. А потому не знаю, сумею ли я поехать в нынешнем году в Алжир. Единственное соображение, меня успокаивающее* го, что я останусь здесь и, следовательно, мы будем видеться. Обрадует ли ото Вас? Скажите «да», побалуйте меня наконец. Я до такой степени опустошен скучнейшими этими визитами, что мне надобны от Вас са мые нежные ласка, чтобы я мог запастись мужеством и энергией.
Напрасно Вы ревнуете меня к сбору подписей. Разумеется, я вкладываю в это ту долю самолюбия, какую, скажем, вложил бы в шахматную партию с искусным противником; однако ж не думаю, чтобы поражение или выигрыш взволновали меня хотя бы на четверть против того, как волнуют меня наши ссоры. Но какое же мерзейшее занятие хлопотать о себе! Видали Вы когда-нибудь собак, сующих нос в барсучьк> нору? У опытных собак морда при этом ужасно кривится и часто они выскакивают из норы куда скорег чем в нее влезали, ибо барсук, если его потревожить, становится весьма опасен. Вот и я, дергая за шнурокг звонка у двери очередного академика, in the mind’s eye * такой собакою» Кусать меня, правда, еще не кусали. Но встречи случались забавные.
' 77
Париж, понедельник, сентябрь 184(3"),
В прошлый раз мы расстались, в равной мере недовольные друг другом. И оба были неправы, ибо винить надобно лишь силу обстоятельств. Лучше было бы нам подольше не видеться. Совершенно очевидно, что мы не можем теперь находиться вместе без того, чтобы не поссориться самым чудовищным образом. Оба мы хотим невозможного; Вы желаете, чтобы я превратился в статую, я же, напротив, хочу, чтобы Вы не были ею. И всякое новое доказательство недостижимости желаемого,– в чем, положа руку на сердце, оба мы никогда не сомневались,– тягостно кш для того, так и для другого. Я, со своей стороны, раскаиваюсь во всем том зле, какое невольно причинил Вам. Слишком часто я поддаюсь нелепым вспышкам гнева. Это все равно, что возмущаться холодностью льда.
Надеюсь, теперь Вы извините меня; во мне не осталось уже ни капли ярости – одна неодолимая тоска. Мне не было бы так тяжело, когда бы мы расстались иначе. Прощайте, ибо друзьями мы можем быть только на расстоянии. Возможно, состарившись, мы с радостью встретимся вновь. А Вы тем временем в горе и в счастии вспоминайте обо 'мне. Я прошу Вас об этом уж не знаю сколько лет. С тех пор ещеу когда мы вовсе и не собирались ссориться.
Еще раз прощайте, покуда у меня еще достает мужества.
78
Парижг сентябрь 1843.
Письма паши разминулись. Надеюсь, Вы поймете, что взрыв гнева, в котором– я горько раскаиваюсь, вызван был не тем, о чем Вы думаете. Однако ж письмо Ваше доказывает мне, что не ссориться нам невозможно. Слишком мы разные. И напрасно корите Вы себя за свои действия: это я имел глупость возжелать, чтобы Вы были не такой, как Вы есть. Поверьте, отношение мое к Вам ничуть не изменилось. Несмотря ни на что, я не должен был оставлять Вас вот так, по бывают минуты, когда хладнокровие нас покидает. Мне очень хотелось бы увидеться теперь, чтобы вновь пережить рядом с Вами один из прекрасных наших летних снов, а затем проститься надолго, сохранив в душе сладкое и нежное чувство. Но Вам такая мысль покажется нелепою. Меж тем она преследует меня, и я не могу удержаться от того, чтобы Вам ее не высказать. Отказав, возможно Вы поступите правильно. Думаю, теперь я сумею держать себя в руках и не поддаваться натискам ярости. Однако вполне в том ручаться я бы не осмелился. Решение за Вами. Я обещаю’ Вам лишь самое горячее стремление оставаться спокойным и рассудительным.
79
Париж, сентябрь 1843.
Я очень по Вам скучаю– следуя Вашему примеру, стараюсь быть кратким. Тогда я не отдавал себе отчета, не понимал в полной мере, что мы так надолго друг с другом прощаемся. Неужто теперь мы уже не увидимся? Мы расстались, не поговорив, почти не взглянув друг на дру га. Так было и когда мы расставались в прошлый раз. Меня охватывало то же ощущение покоя и счастья, столь мне несвойственное. И на какие-то мгновения мне показалось, что ничего более мне пе надобно. Но если мы можем вновь испытать это счастье, зачем теперь нам от него отказываться? Разумеется, мы снова можем поссориться, как это случалось с нами бессчетное число раз. Но чего стоит осадок после ссоры в сравнении с воспоминанием о примирении! Если Вы согласны со всем этим хотя бы наполовину, Вы.должны испытывать желание повторить одну из наших прогулок. На будущей неделе мне предстоит совершить небольшое путешествие. А в субботу, если пожелаете, или в будущий вторник мы могли бы увидеться. Я не писал Вам раньше, ибо убедил себя в том, что Вы первая предложите мне полюбоваться снова нашим лесом. И ошибся, по пе слишком сержусь па Вас. Вы владеете даром затуманивать мою память, сиюминутным впечатлением подменять во мне соображения здравого смысла. Но и это я не ставлю Вам в упрек. Какое счастье, что можно так вот мечтать.
,80
Суассон *, <вторник^, 10 октября <1843>„
В прошлую субботу Вы были, кажется, в прескверном расположении: духа, но потом к Вам вернулась воскресная безмятежность,– если не-считать нескольких тучек, мелькнувших еще в Вашем письме. И продолжая метафору: мне хотелось бы в один прекрасный день увидеть* как Вы твердо стоите на «ясно», без малейшего следа прошедших бурь. Но, к несчастью, привычка эта уже укоренилась в Вас. Наши дружеские чувства почти всегда молчат при встрече и проявляются лишь при расставании. Попытаемся же в один из ближайших дней обрести наяву ту прочную нежность, о какой я изредка позволяю себе мечтать. Сдается, оба мы чувствовали бы себя тогда чудесно. Вы и угрожаете-то мне лишь ради удовольствия лишить меня возможности утешиться надеждой. И Вы столь явственно осознаете свою неправоту, что уверяете-меня, будто вовсе и не должны держать некое обещание, когда-то Вами данное, которое теперь Вы не желаете исполнять. И лишь случай позволил Вам сказать, что Вы свое обещание сдержали, не правда ли? Вы согласились увидеться со мною всего на четверть часа; из этого следует, что с Вашей стороны это было преднамеренным предательством. Я знаю, как сами Вы расцениваете подобные уловки, и опираюсь на собственное Ваше суждение. Вы можете доставлять мне и величайшую радость и величайшую боль,– выбор за Вами.
Ужасная погода, которая с субботы преследует меня, без сомнения ничуть не отличается от вашей парижской. Единственно, чем она меня печалит,– так это воспоминанием о лесах, где ветер гонит листья, о газонах, затопленных дождем, и о долгом ожидании следующей нашей прогулки. Вчера, среди полей, буквально утопая, я ни о чем другом не думал. Ну а Вы, Вас дождь огорчает из-за меня или из-за того, что он мешает Вам, по обыкновению Вашему, отправиться shopping *?
В какой день были Вы в Итальянской Опере?
Не было ли это, случайно, в четверг и не находились ли мы совсем близко друг от друга, сами о том не подозревая? Очень бы мне хотелось взглянуть на Вас в сопровождении всей Вашей свиты, дабы удостовериться, что Вы являетесь свету такой, какою мне хотелось бы.
В Париже я полагаю быть в четверг вечером или, самое позднее, в пятницу. Если в субботу погода будет хорошая, не хотите ли совершить долгую прогулку? А если будет пасмурно* мы погуляем недолга или пойдем в Музей. Воспоминания о наших прогулках причиняют мне разом и радость и боль. И чувство это мне надобно все время обновлять, чтобы избавить себя от тоски. Прощайте, друг любезный; я горячо благодарю Вас за нежность, какою исполнено Ваше письмо. И пытаюсь забыть то немногое, что есть в нем сухого и жесткого. Вероятно, по обыкновению Вашему, таким образом Вы маскируетесь – точно надеваете на себя убор с вуалью. Я люблю угадывать под ней щедрое сердце и щедрую душу; поверьте, несмотря на все усилия Ваши, скрыть этого нельзя.
81
Париж, пятница утром, 3 ноября 1843.
Возможно ли, чтобы Вы не могли высказать мне всего, о чем пишете? Что же это за странная застенчивость, мешающая Вам быть откровенной и заставляющая прибегать к наихитроумнейшей лжи вместо того, чтобы обронить слово правды, которое принесло бы мне столько радости? Среди тех добрых чувств, о каких Вы говорите, есть еще что-то, чего я, по убеждению Вашему, недопонимаю; но Вы и не пытаетесь помочь мне понять, и я продолжаю пребывать в полнейшем неведении. Что же до других чувств, уверяю Вас, я искушен в них никак не более. Верите Вы в дьявола? Следуя моей концепции, весь вопрос в этом. Вели Вы боитесь его, постарайтесь, чтобы он Вас не утащил. Если же не дьявол всему причиною, как я полагаю, остается понять, причиняем ли мы кому-либо зло или хоть малейший ущерб. Я раскрываю перед Вами свой катехизис. Для меня – он всех лучше, но хорош ли он для Вас, поручиться не могу. Я никогда не хотел обращаться в другую веру, однако ж и сторонников моей до сих пор не нашел. Впрочем, Вы себе бросаете упреки куда более суровые, нежели те, что высказываю Вам я. Временами я сдаюсь под натиском тоски и нетерпения. Но Вас я виню редко, разве что кое-когда упрекаю в известной неискренности, непрестанно почти лишающей меня доверия к Вам и заставляющей искать под завесою притворства подлинную Вашу мысль. Если б я был убежден в правдивости всех Ваших слов, я был бы очень несчастлив, ибо не вынес бы того, что могу причинять Вам страдания. Однако ж, смотрите, из-за привычки Вашей то обелять все, то очернять я во всем начинаю сомневаться. И не понимаю уже ни мыслей Ваших, ни чувств. Поговорим хоть раз напрямик, без утайки.
82
Париж, 16 ноября 184',
Я кажется отсюда вижу гримаску, какую Вы строите мне временам? и слышу интонацию, какая бывает у Вас в несчастливые дни; и очеш боюсь, как бы, помимо дурного настроения, Вы вдобавок не подхватил*' бы насморка. Поскорее успокойте меня и по первому и по второму ново ду. Вы так были милы и ласковы, что я готов простить внезапные приступ хандры,– только бы Вы заверили меня, что прогулка не при несла Вам вреда. Почти целый день я провел в столь любимой Вам? полудреме. Холод, какой стоит нынче, приводит меня в отчаяш. Прежде непременно бывало бабье лето и смягчало немного тосклив-пору листопада. Боюсь, как бы и это не отошло в прошлое вместе с многим из того, что сопутствовало моей молодости. Напишите мне, др любезный, уверьте, что хорошо себя чувствуете и не сердитесь на меня за упреки. Вам не исправить этого моего недостатка. Если бы я не при вык быть с Вами вполне откровенным, мне все время приходилось
