Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц)

Англичан здесь видимо-невидимо. Третьего дня я ужинал у лорда Брэгхема ¹ в окружении целого роя девиц, свежевывезенных из Шотландии; вид солнечного неба, казалось, поразил их до глубины души. Будь у меня талант описывать костюмы, я позабавил бы Вас рассказом о туалетах этих дам. Вы, наверное, со времен изобретения кринолина ничего подобного не видели.

Читаю я теперь «Мемуары Екатерины II»², которые по возвращении непременно Вам одолжу. Картина нравов, изображенная в них, весьма своеобразна. Эта книга и «Мемуары маркграфини Байретской» ³ создают странное представление о людях XVIII века и особенно о дворах той эпохи. Когда Екатерина II была замужем за великим князем, ставшим впоследствии Петром III, у нее было громадное количество бриллиантов и великолепнейших парчовых платьев, но жила она в комнате, через которую ее семнадцать фрейлин проходили в соседнюю, где они и спали все вместе подле своей повелительницы. Нынче же не найдется и жены бакалейщика, которая не жила бы с большими удобствами, чем императрица всего каких-нибудь сто лет назад. К несчастью, «Мемуары Екатерины» , обрываются в самый захватывающий момент – накануне смерти Елизаветы, Однако ж в них достаточно сказано, и есть серьезные основания полагать, что Павел I был сыном некоего князя Салтыкова ⁴. Любопытно, что рукопись, в которой Екатерина описывает распрекрасные эти истории, посвящена ее сыну, все тому же Павлу I. Я узнал, что Вы скрупулезно исполнили поручение мое касательно книг. А я по сему поводу выслушал немало лестных слов от Ольги ⁵, которая, похоже, в со вершеинейшем восторге от того, что ей досталось. Среди прочих есть там книга, где речь идет о «Gems of poetry» *⁶; она произвела большое впе чатление. Итак, передаю Вам похвалы Ольги. Очень бы мне хотелось, чтобы Ваше неиссякаемое воображение не успокаивалось на достигнутом и Вы нашли бы что-нибудь для моей кузины ко дню Святой Евлалии.

Прощайте, друг любезный; я хотел бы прислать Вам хоть капельку моего солнца. Берегите себя и думайте обо мне. Ящерица чувствует себя как нельзя лучше. Она снова начала есть после полуторамесячного воз держания. В день своего прибытия в Канны она проглотила трех мух. Теперь же она сделалась столь привередлива: ест только их головки. Еще раз прощайте .................. , . . *

190

Канны, 22 января 1859, вечером

Дивный лунный свет, на небе ни облачка, море ровное, как стекло, воз дух недвижен. С десяти утра до пяти жарко, точно в июне. Чем дальше, тем тверже я убеждаюсь в том, что исцеляет меня именно свет, в большей мере даже, чем тепло и движение. Одид дождливый день у нас все же выдался, и на другое утро небо было сумрачное и грозное. А у меня случились ужасные спазмы. Но стоило выйти солнышку, как я стал Richard again **.– А как Вы себя чувствуете, друг любезнейший? Не слишком ли испортили Вам фигуру королевские да карнавальные ужины? Что до меня, я по «сути дела не ем вовсе. Меж тем один из моих друзей, приехавший из Парижа специально повидаться со мнаю, находит продовольственные мои запасы в отменном состоянии. А у нас всего лишь

* «Драгоценностях поэзии» (англ.). ⁹ вновь самим собой (англ.)₀

разные диковинные рыбы, баранина и бекасы. Цивилизация, поверьте, меняет Канны вовсю, на мой взгляд, даже слишком. Полным ходом идут работы по разрушению одного из моих любимых прогулочных уголков – скал близ Ла-Напули: там собираются прокладывать железную дорогу. Когда ее построят, мы сможем пользоваться ею так же, как дорогою в Бельвю, правда, Канны окажутся тогда во власти марсельцев, и все их очарование безвозвратно пропадет. Знакома ли Вам тварь под названием рак-отшельник? Это крошечный омарчик, величиною не более кузнечика, с голым, лишенным чешуек хвостом. Он находит подходящего размера раковину и* расположив в ней со всеми удобствами хвост, разгуливает в таком виде по берегу моря. Вчера я нашел одного из них; осторожно, стараясь не повредить хозяина, я сломал раковину и поместил рачка ь тарелку с морской водою. Выглядел он там удивительно жалко. Минуту спустя я положил в тарелку пустую раковину. Приблизившись к ней, рачок обошел ее со всех сторон и поднял ножку, стараясь, видимо, измерить высоту раковины. Затем, подумав несколько мгновений, он сунул в раковину клешню, дабы убедиться в том, что она на самом деле пуста. Наконец, ухватившись за раковину двумя клешнями, он перебро Сил ее по воздуху себе на хвост... Вернее, всунул в нее хвост. И тотчас же принялся разгуливать по тарелке с уверенным видом человека, выходящего от портного в новом с иголочки платье, Редко доводилось мне видеть представителей мира животных, которые столь явственно выказывали бы способность разумно мыслить. Теперь Вы понимаете, что я всецело погружен в изучение природы. Помимо же наблюдений за животным миром (я расскажу Вам потом историю с козочкой) я нишу пейзажи – ведь виды здесь один прекраснее другого. К несчастью, случился тут коллега ², который выклянчил у меня две лучшие работы. Один мой друг, художник настоящий, не то что я, восторженный поклонник этих краев. Вот мы и проводим дни напролет за этюдниками. Возвращаемся домой к ночи, вконец, умаявшись, и у меня уже недостает мужества писать. Но все же я закончил статью об «Энциклопедии мебели» Виолле ле-Дюка ³; собираюсь отослать ее вместе с этим письмом. Мне бы хотелось, чтобы Вы ее прочли. Она коротенькая, но в ней есть, как мне представляется, одна-две мысли. Говорил ли я Вам, что мой друг Ожье⁴ собирается сочинить грандиозную мелодраму, взяв за основу «Лже-Ди-митрия», и что я также должен принимать в том участйе? И наконец, я обещал написать статью о «Филиппе II» Прескотта⁵ для «Ревю де Дё Монд», Прощайте.

191

Канны, 5 февраля 1859

Два дня у нас была плохая погода, и мне сделалось совсем худо. Я создал свою лечебную теорию, не хуже любой другой, и состоит она в том, что мне необходим свет. Чуть погода портится, я заболеваю, а уж если идет дождь, так и вовсе никуда не гожусь. Но стоит вдруг выглянуть солнцу, как я снова на ногах. И вот в эту-то ужасающую погоду ее новоиспеченное императорское высочество¹ путешествовала по морю. А ревет оно (море) нынче, как скопище дьяволов – прямо океан, да и только. Я представлял себе, как, должно быть, страдала несчастная принцесса, которая – только-только из-под венца – впервые ступила на корабль, зная, что по прибытии ей предстоит выслушивать речь украшенного перевязью мэра. Не находите ли Вы, что уж лучше быть обыкновенным парижским обывателем? Правда, я предпочел бы пребывать в этом качестве в Каннах. Дом мой расположен как раз напротив городской почты. А окна выходят на море, так что, не вставая с постели, я вижу острова. Зрелище восхитительное. Я сделал не менее тридцати в той или иной степени скверных набросков, но работа над ними меня развлекла. Вы получите, сколько пожелаете, по выбору Вашему, если он окажется верен, в противном же случае – по моему. Миндаль буйно цветет во всей округе, а вот жасмин из-за суровой зимы и засушливого лета почти весь выгорел. Если Вы хотите кассию, стоит только сказать. Вчера я выправлял корректуру статейки ², о которой говорил Вам. Что же до «Лже-Димитрия», я решительно о нем забыл, и лишь благодаря Вашему письму вспомнил, что у меня была такая мысль. Коллега мой³ весьма в этом деле полезен, ибо, во-первых, доскональнейше знает ремесло, а во-вторых, умеет разговаривать с актерами и прочими, до которых я, с высоты моего величия, снизойти не могу. Нынче утром я получил письмо от некоего г. Бейля из Грасса, которому двадцать два года от роду, он уверяет, что большой мой поклонник, и просит разрешения прочесть мне несколько своих сочинений. Представляете себе, какая незадача,– а я-то почитал, что скрылся от литературных напастей? И еще одна на меня свалилась беда. Ящерица моя в эти ненастные дни внезапно скончалась. Я мечтаю воздвигнуть ей памятник на той скале, где ее нашел. Продолжаю опыты над раками-отшельниками. Смею Вас уверить, что изучение инстинктов животных – вещь презабавная. У меня ведь теперь обретается еще и песик, принадлежащий моему временному слуге; он очень ко мне привязался. Слышит все, что говорится кругом даже по-французски, а хозяина своего стал презирать с тех пор, как увидел, что он мне прислуживает. Я хотел бы, чтобы Вы прочли «Цезаря» Ампера он только что вышел в свет. Может статься, мне придется о нем писать, но меня перспектива эта повергает в ужас, ибо, говорят, он написан александрийским стихом. Я предпочел бы иметь готовое Ваше мнение, так как никогда не мог продраться сквозь стихи. Начинаю уже считать дни. Надеюсь, и месяца не пройдет, как я Вас увижу. И подозреваю, что в Париже Вы не сожалеете ни о горном воздухе, ни о жарком из серны. Что же до меня, вся моя жизнь зависит от погоды. Я по-прежнему не сплю, но ноги меня не подводят, и я поднимаюсь в гору, не слишком задыхаясь. Прощайте; напишите мне е де разок и расскажите о парижских новостях или новинках. А я тут настолько отупел, что стал читать мормонские газеты⁵,—стоит ради этого ездить в Канны.

Еще раз прощайте.

192

Париж *, 24 марта 1859.

Неужели Вы были нынче свободны? Думая, что целый день буду занят, я не написал Вам, не попросил о встрече, ужасно переживал это и когда в последнюю минуту оказался свободен, можете вообразить себе, какая мной овладела досада...

Я рад, что статейка о г. Прескотте² пришлась Вам по вкусу. Сам я не слишком ею доволен, так как высказал лишь половину того, что хотелось сказать,– ведь, согласно афоризму Филиппа И, о мертвых худого не говорят ³. А по сути дела труд сей весьма посредственен и мало занимателен. Сдается мне, что когда бы автор не был янки до мозга костей, он мог бы создать нечто более значительное...

193

Париж, 23 апреля 1859.

Я совершенно подавлен новостями хотя удивляться, право же, нечему. Теперь все пущено на волю случая. Полагаю, что Ваш брат укладывает вещи. Желаю ему всяческого благополучия. Полагаю также, что военные действия развернутся весьма активно, но долго не продлятся. Состояние финансов с обеих сторон столь плачевно, что не позволит им затянуться. Вчера, покуда я гулял по лесу, где птиц было видимо-невидимо, мне казалось странным, что в такую погоду кто-то забавляется войной. Надеюсь, что «Мемуары Екатерины» ² доставляют Вам удовольствие. Есть в них аромат времени и места, и это очень мне нравится. Не правда ли, парадоксально, что столь высокопоставленная дама могла избавиться – как явственно следует из ее рассказа – от такого скота, каким был Петр III, только удушив его. Мне дали прочитать роман леди Джорджины Фуллертон ³, написанный по-французски, с тем, чтобы я отметил неудачные места. Речь в нем идет всего-навсего о беарнских крестьянах, которые едят тартинки и яйца, сваренные в мешочек; а персики продают* корзинами, за тридцать франков. С таким же успехом я мог бы написать роман из китайской жизни. Говоря по совести, Вы должны были бы взять это сочинение и отредактировать его в награду за то, что я даю * Вам столько книг, которые Вы, к тому же, никогда не возвращаете.. Вчера я был на Выставке⁴, каковая посредственностью своей привела меня в отчаяние. Искусство становится обезличенным, то есть, по сути: дела, пошлым...

194

Париж, четверг, 28 апреля 1859.

Ваше письмо я получил вчера к вечеру. Мне думается, что Вы все же остановитесь в ***. Двигаться дальше было бы безумием. Не стану рассказывать всего,– хотя Вам это известно,– что я делаю, чтобы помочь 7 Проспер Мериме

Вам. Сестре военного надобно привыкать к пушечному грому. Впрочем, со вчерашнего вечера обстановка не так напряжена, как последние несколько дней. Сдается даже, что Австрия может принять предложенные Англией и нами условия и согласится на третейский суд¹. Однако ж войска продолжают отправлять ², и две дивизии высадились уже в Генуе иод дождем цветов. Как бы то ни было, в неизбежности войны я уверен. Не думаю, чтобы она затянулась надолго, и надеюсь, что, пережив пер-вое потрясение, вся Европа встанет между воюющими сторонами. У самой Австрии к тому же нет денег на длительную борьбу, и многие полагают, что она столь безрассудно раздувает пожар с одной лишь целью – объявить себя банкротом. У нас состояние умов, по-моему, лучше, чем когда бы то ни было. Народ настроен весьма воинственно и доверяет правительству. Солдаты веселы и исполнены уверенности. Зуавы ^З_ч прежде чем отправиться воевать, на неделю разбежались кто куда, заявив, что в военное время в полицию не забирают. Зато в день отъезда все они, как один, были на месте. Так что удали нашим славным воинам не занимать, и подъем в их рядах такой, какого не снилось австриякам. А потому – сколь ни мало свойственен мне оптимизм – я твердо верю в наш успех. Старинная репутация наша уже столь прочно утвердилась повсюду, что те, кто воюет против нас, идут в бой не с большей охотой. Не тратьте Ваше воображение, придумывая разные трагические положения. Поверьте, лишь ничтожное число пуль попадает в цель, и война, которая предстоит нам, принесет Вашему брату много радостных минут. И не говорите невестке Вашей что прекрасные итальянки станут кидаться на шею нашим воинам. Уверяйте ее лишь в том, что всех их будут холить, лелеять и кормить macaroni stupendi ⁸³, тогда как австрияки иной раз могут съесть суп, приправленный окисью меди. Будь я в возрасте Вашего брата, поход в Италию стал бы для меня наилучшей возможностью воочию увидеть прекрасное зрелище – пробуждение порабощенного народа.

Прощайте, друг любезный; пришлите поскорее весточку о себе и уведомляйте меня о Ваших планах.

195

Париж, 7 мая 1859.

Я не ответил Вам немедля, ибо ждал Вашего нового адреса. Не могу поверить, что Вы все еще в ***, но надеюсь, что это письмо где-нибудь да застанет Вас, быть может даже в Турине, если Вы до него добрались. Теперь, когда война уже объявлена, не забывайте, что не все пушечные ядра достигают цели и что над человеком или рядом с ним довольно места для снаряда. Если Вы читали «Тристрама Шенди», Вы могли убедиться в том, что у каждой пули – свое предназначение и, к счастью, большинству из них предназначено упасть в землю. А Вашего брата еще и в чине повысят за участие в самой замечательной кампании со времен Революции и генерала Бонапарта. Остается сожалеть, что его с Вами нет,– с ним Вы чувствовали бы себя куда в большей безопасности. Меж. тем, взвешивая все «за» и «против», становится очевидно, что обстоятельства складываются скорее в нашу пользу. Если, как я полагаю, поначалу мы добьемся некоторых успехов с помощью пресловутого «furia⁸⁴ francese» ⁸⁴, будем надеяться, что потом вся Европа предпримет неслыханные усилия, чтобы потушить пожар. Австрия, почти уже исчерпавшая свои ресурсы и готовая объявить себя банкротом, возможно, не заставит упрашивать себя слишком долго, да и мы, со своей стороны, может статься, также проявим умеренность. Если же война затянется, она превратится в войну революционную и обойдет тогда весь земной шар. Но подобное предположение кажется мне куда менее реальным, нежели вероятность другая.

Теперь о новостях, коль скоро они Вас интересуют: всех поразили имена вновь назначенных министров, и попытки найти этому какое-либо⁸⁴ объяснение пока безуспешны. Англичане совершенно спокойны, немцы же спокойны не вполне. И первые внушают мне наибольшие опасения. Много говорят о союзе с русскими, но я в него ничуть не верю; русским в этой распре нечего терять, и как бы ни обернулось дело, они останутся при своей выгоде. А покуда, забавы ради, они плетут панславистские интриги среди австрийских подданных, которые видят в императоре Александре своего папу римского. Генерал Клапка ¹ выехал из Парижа три недели назад и отправился в Константинополь учреждать там банк. Туда же бросилось и множество других венгерских офицеров, что представляется мне весьма скверным знаком. Революция в Венгрии вполне возможна, но нам это событие, по-моему, принесло бы больше худа, нежели добра.

С войны ничего нового не слышно. Австрияки как будто смущены к; ведут себя скромно. Ожидают, что еще до конца месяца произойдет стычка. Наши бодры и горят воодушевлением. Местный народ и мелкие торговцы настроены также весьма воинственно. Массы вообще проявляют к конфликту живейший интерес и все чаяния свои связывают с нашими успехами. Салоны же, в особенности орлеанистскне настроены до крайности антифранцузски и того более – архибезумно. Они воображают, будто могут вернуться на гребне волны и будто бургграфы³ возобновят переговоры, прерванные событиями 1848 года. Несчастные, не понимают они того, что следствием сегодняшних событий может быть только республика, анархия и переделы.

Очень бы мне хотелось знать точно Ваши планы. И я думаю, что в⁸⁴. Париже Вы немедля узнавали бы все новости, а это в нынешние времена важнее всего. По той же причине я, видимо, не поеду в Испанию: я сгрызу там себе ногти по локоть в ожидании сводок.

Если же Вы доехали до самого <Турина>, что представляется мне довольно безрассудным, я сомневаюсь, чтобы Вам удалось скоро вернуться. Но не думаете ли Вы, что при всех треволнениях Ваших неплохо было бы Вам отдохнуть несколько дней в каком-нибудь оазисе?

И Вам, и мне – обоим нам, я думаю, до крайности необходимо была бы забыть на несколько дней обо всем в ожидании, покуда и нас охватит военный пыл. И если бы Вы согласились совершить такой благородный поступок, это было бы для Вас совсем просто. А если бы Вы уведомили меня чуть заранее, я привез бы Вас сюда или в другое место – куда бы Вы пожелали– и отыскал бы возможность располагать неделею свободного времени. Соблаговолите изучить сию проблему со всей беспристрастностью и сообщите о Вашем решении; я жду его с величайшим нетерпением.

Прощайте, любезный друг, и будьте мужественны. Не воюйте с призраками и верьте в удачу. Я Вас люблю и, нежнейше целую.

196

Париж, 19 мая 1859.

Сдается мне, что на Вашем месте я бросился бы в Париж, ибо все-таки здесь– средоточие новостей. Я, к примеру, гоняюсь за ними день-деньской. Заем собрал не пятьсот миллионов *, а два миллиарда триста тысяч франков – и это не считая тех городов, откуда еще не поступили сведения. За каких-нибудь двадцать пять дней записалось пятьдесят четыре тысячи добровольцев. И, учтите, цифры это верные. Австрияки отступают, и повсюду заключаются пари: дадут они сражение, прежде чем оставят Милан, или же прямиком, без остановки, перебросят войска в треугольник между Мантуей, Вероной и Пескиерой. Офицеры наши похваляются приемом, какой им повсюду оказывают. Зато в Германии против нас подняли вой. Положение там напоминает времена 1813 года. Одни говорят, что это чистопробная ненависть, другие же уверяют, что в основе лежит немалая толика красного либерализма, принимающего нынче тевтонское обличье. И тем временем русские бешено вооружаются, что дает всем пищу для размышлений. К тому же великая княгиня Екатерина ² на днях нанесла визит императрице, и в этом есть стороны и добрые, и худые. Россия – опасный союзник, который с легкостью сожрет Германию, но союз с ней может повлечь за собой враждебное отношение к нам со стороны Англии. А мы так долго сибаритствовали, что растеряли пыл предков. И пора нам вернуться к их философии. Двадцать с лишним лет в Париже танцевали, в то время как в Германии лилась кровь! Правда, теперь войны не столь продолжительны, ибо к ним примешиваются революции, да и денег они стали съедать слишком много. Вот почему, будь я помоложе, я пошел бы в солдаты. Но пора оставить эту мерзкую тему. Если уж суждено беде случиться, ее не миновать, и самое мудрое – поменьше о ней думать; а посему я отчаянно хочу побродить с Вами вдали от войн и думать лишь о листьях, о распускающихся цветах и о других не менее приятных вещах. Что бы ни произошло, ведь это самое разумное решение, не правда ли? И если Вь®

читали Боккаччо, Вы могли заметить, что после всех великих бедствий ⁸ люди приходят именно к этому. Так не лучше ли с того начать? Но великие истины и вещи наиразумнейшие не тотчас находят отклик в Вашей головке. Я никогда не забуду удивления Вашего в ту минуту, когда я Вам сказал, что в предместьях Парижа есть еще леса.– Обедал я на днях у некоего китайца, и он угостил меня трубкою опиума. Поначалу я начал было задыхаться, но, затянувшись в третий раз, почувствовал себя вдруг необычайно легко. А один русский, попробовавший опиума после меня, за каких-нибудь десять минут изменился до неузнаваемости: из^ урода он превратился в истинного красавца. И оставался таковым добрую четверть часа. Не правда ли, странной властью обладают какие-то ничтожные капли макового нектара?

Прощайте; ответьте поскорее.

197

Париж, 28 мая 1859..

Только Вам удается так преподнести дурные вести, что от ярости я становлюсь сам не свой. Вы всячески стараетесь – может статься, в стремлении произвести наибольший эффект – довести до моего сведения, что сделали бы Вы если бы! Совсем как в истории с конем Роланда который обладал несравненными достоинствами, но был мертв. А не будь он мертв, бегал бы он быстрее ветра. Шутить так я нахожу дурным тоном; во-первых потому, что сомневаюсь в Вашей доброй воле, затем потому, что ужасно огорчился, узнав, что Вы так далеко, не говоря уж о том, как жаль мне тех часов, которые мы могли бы провести вместе. Ваше возвращение, возможно, совсем не за горами. А покуда подробно . пишите мне о всех действиях Ваших и планах, ибо трудно поверить, чтобы Вы не поставили перед собою самых разнообразнейших задач.

Новостей никаких. Нам говорят, что и не стоит ждать их раньше, чем недели через две. В Германии по-прежнему царит величайшее брожение; но похоже, что вследствие этого больше будет выпито пива, нежели пролито крови. Пруссия из всех сил сопротивляется давлению со стороны Franzosenfresser *. Теперь они кричат о том, что ладобно-де вернуть не только Эльзас, но и немецкие провинции в России. Последняя эта шут– ' ка, похоже, означает, что подъем тевтонского энтузиазма не имеет под собою сколько-нибудь серьезной, продуманной платформы. Г. Иван Тургенев, прибывший на днях прямиком из Москвы, говорит, что вся Россия молится за нас и что армия с радостью схлестнулась бы с австрияками. Попы в своих проповедях возвещают, что Бог накажет австрияков за те гонения, каким они подвергают православных греков славянского, происхождения, и организуют подписки для посылки хорватам славянских библий и религиозных брошюр, дабы уберечь их от паписткой ереси. Все это смахивает на политическую пропаганду панславизма.

В последние дни затевается яростная атака против министерства.

Дерби ³. Лорд Пальмерстон⁴ и лорд Джон⁵ будто бы готовы мириться (вещь маловероятная) или же,– что более вероятно,– совместными усилиями сбросить нынешний кабинет. Радикалы обещают поддержать их. Виги полагают получить триста пятьдесят голосов против двухсот восьмидесяти. Но каким бы образом все ни повернулось, я не думаю, чтобы от этой перемены мы много выиграли. Лорд Пальмерстон хотя и учинил своими руками итальянскую заваруху, не станет ее поддерживать, равно как и лорд Дерби. Разве что она не станет играть на руку Австрии и не будет создавать трудности нам.

Я получил письмо из Ливорно. Мы вошли туда под дождем цветов ^ь и золотых блесток, которые дамы кидали из окон.

Прощайте; напишите поскорее разумное письмо, без всякой дипломатии. Мне очень важно знать, как сложатся Ваши дела, ибо от них зависят и мои собственные планы.

198

Париж, 11 июня 1859.

Из столицы уезжать я не намерен Если Ваш брат по-прежнему командует батареей осадных орудий, сдается мне, что из Гренобля он уедет лишь тогда, когда австрияков отбросят в знаменитый их треугольник или прямоугольник, или бог его знает что. А по мнению наших военных, это может произойти лишь после битвы при Лоди, ибо говорят, есть места, обладающие привилегией притягивать к себе армии *. Однако ж никто, по-моему, еще не понимает, что такое война теперь, после изобретения железных дорог, телеграфа и пушек с нарезными стволами. Я больше ни во что не верю и умираю от беспокойства. Влиятельные политики, бургграфы и прочие – люди не более разумные, чем прежние военные,– заявляют, что вся Европа готова, умоляя и грозя, стать посредником между Аддой и Минчо ². Что ж, оно и в самом деле вполне вероятно, да только я не слишком понимаю, как это может уладить дело. Неужто после знаменитой фразы «Sin all’Adriatico» * оставить Италию свободной лишь наполовину? Как можно надеяться, что двадцатичетырехлетний император ³, упрямый и к тому же руководимый иезуитами, в досаде от понесенного поражения, признает все свои ошибки и запросит прощения! А итальянцы, которые до сих пор вели себя как святые, разве они не пойдут на любые безумства, лишь бы сорвать переговоры? И если вся Европа сядет нам на шею, как выпутаемся мы из этого, не прибегнув к помощи силы, что всегда наготове, силы, именуемой Революцией, которая распространится повсеместно, если ее, конечно, примут из наших рук? Похоже, что Австрия намерена бросить в Италию все свои силы, до последнего солдата. Все это куда как невесело и мало утешительно, однако ж тем более надобно запасаться силами и мужеством, дабы противостоять всем возможным бедам.

♦ «До самой Адриатики» (мг.).

Я думаю о прекрасной погоде, какая стоит нынче, и о листьях, таких в эту пору зеленых. В прошлом году я был в это время в Швейцарии и даже вообразить себе не мог всего того, что уже произошло и что еще произойдет. Прощайте; Вы знаете, с каким нетерпением я жду Ваших писем. И не забывайте точно и ясно сообщать мне все Ваши планы.

199

Париж, (13у июля (1859}.

Почему Вы так долго не давали о себе знать? Теперь мне представляется очевидным, что Вы не собираетесь покидать (Гренобль), и потому я умираю от желания поехать и повидаться с Вами там. Мы с леди *** могли бы устроить прогулку по горам Дофине. Поразмыслите над моим предложением. Вы не поверили бы, как часто – с тех пор, как установилась хорошая погода,– посещают меня видения; то мне видится Аб-бевиль ⁴, то Версаль.

Меня называют пророком за то, что три дня назад я предсказал заключение сепаратного мира³ между двумя императорами за счет нейтральных стран. Признаюсь, осуществление последней части пророчества представляется мне мало исполнимым. Однако ж и не вполне безнадежным; во всяком случае это было бы справедливо с точки зрения морали, ибо, как говорил Солон ³, тот, кто не принимает участия в гражданской войне, должен быть объявлен врагом общества. Моего бедного слугу ранило в ногу при Сольферино⁴ – раздроблена кость. Но раз он сумел написать мне всего через девять дней после битвы и раз ему ногу не ампутировали, значит есть надежда, что он выпутается. В доме у нас все рыдают, и я не знаю, как теперь меня будут кормить. А я, к слову сказать, чувствую себя довольно скверно. Сплю очень плохо, часто задыхаюсь. И, употребляя Ваше любимое выраженье, очень по Вам скучаю.

Прощайте.

200

Париж, вторник вечером, (19} июля 1859.

Вы единственная, кто показал мне положительные стороны заключенного мира ⁴. Может статься, он был и необходим, но стоило ли начинать так удачно только для того, чтобы в результате прийти к путанице, худшей, чем ’все, что было до сих пор. И так ли уж важна для нас,– принимая во внимания все обстоятельства,– свобода горстки фигляров и шутов?⁴ А нынче вечером мы услышали то, о чем Вы прочтете в «Мониторе». Сказано было хорошо, весомо и как будто бы искренне и честно. Чувствовалась и правдивость и доброта. Офицеры, возвращающиеся оттуда, говорят, что все итальянцы – горлопаны и трусы, что дрались одни пьемонтцы, которые, правда, уверяли, что мы им только мешали и что без нас они действовали бы лучше.

Императрица спросила меня по-испански, как мне показалась речь; из этого я заключил, что сама она недовольна. Я ответил, стараясь сочетать лесть с искренностью: «Миу necesario» ⁸⁵. Говоря по совести, он мне нравится, и как это он мило сказал ²: «Поверьте, мне ничего не стоило и пр. и пр.».

Делая Вам какое-либо предложение, я всегда до крайности серьезен. А потому все зависит от Вас. Меня приглашают поехать в Шотландию и Англию. Если же Вы вернетесь в Париж, я с места не двинусь. И буду бесконечно Вам признателен; когда бы Вы представляли себе, сколько радости можете мне доставить, надеюсь, Вы не стали бы колебаться. Итак, я жду последнего Вашего слова. Нынче утром я страшно перепугался. Ко мне явился какой-то господин, одетый в черное, весьма благопристойный с виду, в ослепительно белой рубашке, с лицом прекраснейшим и благороднейшим; назвался он адвокатом. Едва присев, он сообщил, что направляет его рука Всевышнего, он же лишь недостойный Его инструмент, во всем Ему повинующийся. Этого господина обвинили в покушении на жизнь его привратника, которому он якобы угрожал кинжалом; а на деле-то он показал ему распятие⁸⁵ Рассказывая,– чертово отродье! – он дико вращал глазами и прямо-таки завораживал меня. К тому же, не прерывая рассказа, он то и дело запускал руку в карман сюртука, и я ожидал, что он вот-вот вытащит оттуда кинжал. К несчастью, ему достаточно было выбрать один из тех, что лежат у меня на столе. В моем же распоряжении была лишь турецкая трубка, и я высчитывал минуту, когда осторожность заставит меня сломать ее об его голову. Наконец он достал из этого проклятого кармана четки. И опустился на колени. Меня обуревал страх, но я и бровью не повел,– что делать с сумасшедшим? Затем о<н ушел, не переставая бормотать извинения и благодарить меня за интерес, какой я к нему выказал. Несмотря на ужас, который внушал мне звериный блеск его глаз, невообразимо, клянусь Вам, страшных и пронзительных, я совершил один любопытный эксперимент. Я спросил, в точности ли он уверен, что направляем рукою Всевышнего, и проверял ли он это как-либо. Я напомнил ему, что Гедеон, услышав повеление Бога ³, проверил, подлинно ли Бог зовет его, попросив хоть два-три мелких знамения. «Вы знаете русский?» – спросил я его. «Нет».– «Хорошо; тогда я сейчас напишу две фразы по-русски на листочках бумаги. На одном из них я напишу богохульство. И если верить тому, что Вы утверждаете, один из этих листочков должен внушить Вам ужас. Хотите попробовать?» Он согласился. Я написал. Упав на колени, он прочел молитву и вдруг произнес: «Господь отвергает столь легкомысленный опыт. Речь должна идти лишь о материях высоких». Разве не вызывает у Вас восхищения осмотрительность несчастного безумца, 'опасавшегося в своем невежестве, что опыт может не получиться!^