Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 35 страниц)

Надеюсь, что госпожа де М<оитихо> пожалует в этом году в Париж, и если это произойдет, я хотел бы, чтобы Вы познакомились с нею. Тогда Вы узнаете, что ржаной хлеб печь куда труднее, нежели Вы, сдается мне, полагаете. Но нет ничего легче, если Вы того пожелаете, чем познакомить Вас с этою пекаршей.

Прощайте; ветер все дует. Я должен пробыть в провинции целый месяц, и если Вам не жаль времени и хочется доставить мне ни с чем не сравнимую радость, Вам стоит лишь написать в Авиньон до востребования.

25

Авиньон, 20 июля 1842.

Коли Вы воспринимаете все таким образом^ я, честное слово, сдаюсь. Дайте мне ржаного хлеба – это лучше, нежели ничего. Но только дозвольте мне объявить его ржаным и напишите мне еще. Видите, сколь я кроток и смирен.

Письмен Ваше дошло до меня в минуту глубочайшей скорби, вызван-ной сообщением о кончине герцога Орлеанского о чем я узнал, вернувшись шв поездки в горы. И мне так нужно было получить от Вас письмо, совсем иное, правда,– ибо Ваше письмо явилось по меньшей

мере диверсией.

Отвечаю подробно, параграф за параграфом. Риторическая фигура, создателем коей Вы себя почитаете, известна давным-давно. С помощью греческого ей могли бы дать новое, в высшей степени барочное название, По-французски она известна под именем не столь ложно высокопарным. Так что в письмах мне пользуйтесь ею как можно реже. Да и в общении с другими'не стоит ею злоупотреблять. Надобно беречь ее лишь для самых примечательных случаев. И не слишком старайтесь видеть в мире лишь глупое и смешное. Этого в нем и в самом деле хватает. Вы же, напротив, стремитесь представлять себе его таким, каким он не бывает. Ведь куда лучше жить иллюзиями, нежели не иметь их вовсе. Я лелею еще три или четыре, они, правда, едва живы, но я изо всех сил пытаюсь их сохранить.

История Ваша известна: «Существовал когда-то некий истукан».

Читайте Даниила², он, правда, ошибся – голова была отнюдь не золотою, она была глиняной, такою же как ноги. Но у взывавшего к истукану в руках был огонь, и свет этого огня золотил его голову. Будь я истуканом (заметьте, на сей раз я выбираю себе не самую выгодную роль), я сказал бы: «Моя ли вина в том, что вы погасили ваш факел? Разве это причина для того, чтобы меня разбивать?» Сдается мне, что понемногу я становлюсь вполне восточным человеком. Basta! ³⁷ Вы без памяти влюбитесь в госпожу де М<онтихо>, если познакомитесь с нею. Она не одаривает меня белым хлебом, но дает мне то, что его заменяет. К тому же она не пекарша, а пекарь.

Тяжело мне видеть, что Ваше кокетство растет не по дням, а по ча сам. Я подробнейше осведомлен об исключительной Вашей набожности. И благодарю Вас за молитвы, если и они тоже не являются риториче ской фигурою. А из-за голубой кашемировой шали я давно Вас подозревал в набожности, ибо в 1842 году набожность в моде не менее, чем голубые кашемировые шали. Вы так и не поняли этой связи, тогда как все беспредельно ясно. Я ужасно сердит, что Вы читали Гомера в переводе Попа ³. Читайте лучше издание Дюга Монбелй⁴ – его только и можно читать. А если Вы отважитесь одолеть всякие глупости и не пожалеете потраченное время, Вы могли бы вооружиться греческою грамматикой Плаыша ⁵ и его же словарем. В течение месяца Вы читали бы перед сном грамматику, чтобы поскорее уснуть. Однако ж результаты это все равно принесло бы. И но прошествии двух месяцев Вы, забавы ради, стали бы отыскивать в греческом тексте слово, переведенное г-ном Монбелем всегда почти довольно точно, а по прошествии еще двух месяцев, натолкнувшись на путаную фразу, Вы без труда догадались бы, что в греческом оригинале говорится нечто совершенно отличное от того, как трактует это переводчик. По прошествии же года Вы читали бы Гомера так, как читаете Вы мелодию – мелодию и аккомпанемент,– мелодия – греческий оригинал, а аккомпанемент – перевод. Возможно, это возбудило бы в Вас желание серьезно заняться греческим и Вы могли бы наслаждаться чтением восхитительнейших вещей. Однако это в том случае, если Вы не тратите большую часть времени на туалеты и на тех, кому нужно их показывать. Все у Гомера превосходно. И эпитеты, звучащие столь странно по-французски, восхитительно точны. Помню, он называет море пурпурным, и я никогда не мог понять этого определения. А в прошлом году в небольшой лодке я шел по Лепантийскому заливу в Дельфы. Солнце садилось. И только лишь оно скрылось, море на десять минут приняло волшебный темно-фиолетовый оттенок. Для этого нужен был, правда, воздух, море и солнце Греции. Надеюсь, Вам никогда не стать художником в той мере, чтобы с удовольствием признать в Гомере великого живописца. Последние слова Вашего письма также остаются для меня загадкою. Вы говорите, что никогда более не станете писать мне, и это весьма скверно; впрочем, я покоряюсь, и отныне Вы будете получать от меня одни комплименты. По-моему, я уже предостаточно наговорил их Вам. Вероятно Вы напрашиваетесь на похвалы, когда признаете, что у Вас нет ни сердца, ни воображения; но отрицая умышленно и то и другое, можно накликать на себя беду. С этим играть не стоит. По-моему, Вы решили, пользуясь риторической Вашей фигурою, создать обо мне эссе. К счастью, я знаю, как мне быть.

Как скоро у Вас появится хоть единая добрая обо мне мысль, дайте знать. Недели две я тут еще пробуду. А пока хочу коротко описать Вам жизнь, какую я здесь веду. Брожу по полям, не встречая ничего, кроме камней. Прощайте. На сей раз, надеюсь, Вы сочтете меня довольно уступчивым и благопристойным, не правда, ли signora Fornarina⁶?

26

Париж, 27 августа 1842.

По приезде я нашел Ваше письмо, притом не такое свирепое, как все предыдущие. Вы поступили верно, прислав его сюда. Было бы обидно-получить такую редкость слишком рано. Спешу поздравить Вас с занятиями греческим и для пачала, дабы пробудить интерес, скажу, как зовутся по-гречески те, для кого волосы, как, скажем, для Вас, составляют предмет гордости: «efplokamos». «Ef» – значит «хорошие», «piokamos» – «кудри». Содержание же двух слов составляет прилагательное. Гомер как-то сказал *:

S01tX6xtt[A0<; КаХофю.

Nimfi efplokamos Calipso.

Прекраснокудрая нимфа Калипсо.

Красиво, не правда Ли? Ах, греки², дочь моя, и up. хт пр.

Я очень сердит, что Вы так поздно выехали в Италию. Вы рискуете увидеть все сквозь нескончаемую пелену дождя, которая скрадывает половину очарования самых прекрасных в мире гор* и Вам придется пове рить мне на слово* когда я стану расхваливать прекрасное неаполитанское небо. Вы не застанете уже хороших фруктов* зато полакомитесь жаворонками, которые особенно вкусны в пору* когда созревает виноград.

Я решительно отвергаю Вашу версию притчи.

На возвратном пути со мною случилось приключение* меня в некотором роде обескуражившее, ибо оно показало, какою репутацией пользуюсь я в свете. А дело было так. Я укладывал в Авиньоне багаж, готовясь к отъезду в Париж на почтовых* как вдруг ко мне вошли два почтеннейших господина и представились членами муниципального совета* Я подумал, что они собираются говорить со мной о какой-нибудь церкви, догони в весьма пространных и высокопарных выражениях принялись меня просить, полагаясь на добродетельность мою и честность, взять под опеку даму* которая должна ехать со мною вместе. Я ответил им,– пребывая, к слову сказать, в сквернейшем расположении духа,– что обязуюсь быть кристально честным и добродетельным, но что перспектива путешествовать с дамою отнюдь меня не радует, ибо это помешает мне курить во время пути. По прибытии почтовой кареты я обнаружил в ней высокую миловидную даму, просто, но кокетливо одетую, объявившую, что в карете ее укачивает и что она не надеется добраться до Парижа живою. Так интимное наше путешествие началось. Я был вежлив и учтив в той мере, в какой для меня это возможно при необходимости оставаться долго в подобном положении. Язык у моей спутницы оказался подвешен неплохо, марсельского акцента у ней не чувствовалось; она оказалась крайней бонапартисткою, исполненной энтузиазма, свято верящей в бессмертие души и гораздо менее в катехизис; вообще она глядела на мир сквозь розовые очки. Я чувствовал, что она меня побаивается. В Сент-Этьене двухместная бричка сменилась четырехмест-яою каретой. У нас оказалось четыре места на двоих, и двадцать четыре ч^ра наедине вдобавок к первым тридцати. Но хотя мы и беседовали •без умолку (какое превосходное выражение!), мне никак не удавалось составить себе представление о моей соседке; я мог разве только догадываться, что она – дама замужняя и приятная спутница. В конце концов в Мулене к нам присоединились два препротивных попутчика, и вскоре мы прибыли в Париж, где моя таинственная дама посмешила броситься в объятия уродливейшего господина, который, верно, приходился ей -отцом. Сняв кепи, я откланялся и уже собрался было садиться в фиакр, как вдруг незнакомка моя, отойдя на несколько шагов от отца, взволнованно говорит: «Я тронута, сударь, вниманием, какое Вы мне оказали. Я не могу в полной мере высказать Вам свою признательность. И никогда не забуду счастья, испытанного мною от путешествия с такой знаменитостьюЦитирую ее слова точно. Но определение «знаменитость» объяснило мне и появление муниципальных советников, и явную настороженность дамы. Мое имя, очевидно, попалось мм в почтовой книге, и дама, читавшая мои произведения, приготовилась быть съеденною целиком и без остатка; столь ложное мнение бытует, верно, среди многих •моих читательниц. Как пришла Вам в голову мысль шоташжмтьет со мною? Происшествие это на целых два дня повергло меня в дурное расположение духа, после чего я покорился неизбежному. Как странно все складывается в моей жизни: заделавшись отменным негодяем, я года два жил с прежней своею доброй репутацией, а став снова человеком высокой морали, продолжаю слыть негодяем.

По совести говоря, я был таковым года три, не более, да и то порокам предавался не душою, а единственно с тоски, да еще, быть может, чуть-чуть из любопытства. Это, я думаю, сильно уронит меня в глазах Академии; к тому же меня упрекают в безбожии и пренебрежении к проповедям. Я, конечно, вполне мог бы лицемерить, но я решительно не выношу скуки и никогда не приобрету терпения. Если Вас удивляет, что все богини светловолосы, Вы удивитесь еще больше, увидев в Неаполе статуи с волосами, покрашенными красною краской. Такое впечатление, что античные красавицы пудрились красною пудрой, быть может даже смешанной о золотом. В утешение на фресках Studjes³ Вы увидите тьму богинь с темными волосами. Мне же всегда трудно решить, какому цвету отдать предпочтение. Только Вам я пудриться не советую. В греческом есть ужасное слово, означающее черные волосы: МеХлууаьщ^ (Меланк-хетис); от этого так и веет дыханием дьявола.

В Париже я пробуду, вероятно, всю осень. Собираюсь как следует поработать над одной нравоучительной книгой ⁴, забавной не менее, чем «Гражданская война», которую Вы отвезете в Неаполь. Прощайте. Вы обещали мне нежности, и я все еще их жду, без всякой, правда, надежды.

Вы любовались великолепной моею коллекцией античных камней. Увы! На днях я потерял ее самый замечательный экспонат – чудеснейшую Юнону,– совершая благое дело: я нес пьяного, сломавшего бедро, А камень был этрусский, и Юнона изображена была на нем с косою в руке – нигде более такого ее изображения нет. Посочувствуйте мне,

27

(Конец сентября 1842).

У Вас прелестно получается писать по-гречески – куда более разборчиво, нежели по-французски. Но кто же Вас учит греческому? Не станете же Вы убеждать меня, будто выучились письменным буквам, глядя на типографский шрифт. А кто занимает в Д...¹ место профессора риторики?

Ваше письмо показалось мне па редкость учтивым. Уведомляю Вас о том, ибо знаю, как Вы любите комплименты, да и к тому же это близко к истине. Однако, повинуясь неискоренимому и несчастливому для меня свойству резать в глаза всю правду людям, более мне близким₅ чем все остальные, я хочу, чтобы Вы знали, что я прекрасно вижу, с ка кой непостижимой скоростью становитесь Вы дьяволом во плоти, и сколь я от этого страдаю. Вы делаетесь ироничною, саркастичною и даже де-моничною. Все эпитеты сии взяты, как Вам слишком хорошо известно, из греческого; профессор Ваш расскажет, что я разумею под определением «демоничный»: «£кх[ЗоХо:» означает «клеветник». Вы поднимаете на смех наипрекраснейшие мои качества, а если ш хвалите меня, то де~ лаете это так осторожно и с такими недомолвками, что всю похвалу сводите на нет. Не стану отрицать, что в определенный период жизни я водил знакомство с очень дурной компанией. Но прежде всего я бывал там из любопытства и всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Что же до хорошего общества, оно зачастую казалось мне смертельно скучным. А вот с людьми иезаносчивыми, с людьми, которых я давно знаю, или, скажем, с погонщиками мулов и с андалузскими крестьянами мне находиться приятно, по меньшей мере я льщу себя надеждою, что с ними я ~ на своем месте. Упомяните об этом в моем некрологе, и Вы не погрешите против истины.

Если я заговорил о некрологе, значит, мне кажется, что Вам настало время к нему готовиться. Я давно уже чувствую себя прескверно, особенно же здоровье мое ухудшилось за последние две недели. У меня бывают спазмы, ужасные мигрени, обмороки. Вероятно, что-то серьезное происходит у меня с головою, и, сдается мне, что я – кандидат на то, чтобы стать вскорости, как говорит Гомер, гостем сумрачной Прозерпины ². Хотел бы я знать, что сказали бы Вы тогда. Я был бы счастлив, если бы Вы погрустили хотя бы недельки две. Быть может Вы находите мои претензии чрезмерными? Временами я пишу ночи напролет, а бывает, в клочья рву написанное накануне,– поэтому продвигаюсь медленно. Меня писанина моя забавляет, но позабавит ли она других? Древние, по-моему, были куда забавнее нас; цели, которые они перед собою ставили, были– куда значительнее, и головы они себе не забивали тысячей разных глупостей, как это делаем мы. Мне думается, что герой мой, Юлий Цезарь³, в свои пятьдесят три года, совсем потеряв голову из-за Клеопатры, совершил ради нее массу глупостей, и потому немного нужно было для того, чтобы он погиб в прямом и переносном смысле. А кто из современных людей, я хочу сказать, кто из мужей государственных не затвердел душою, словно камень, не сделался совершенно бесчувственным, подойдя к тому возрасту, когда можно претендовать на избрание в депутаты? Мне хотелось бы хоть немного показать разницу между тем миром и нашим, только вот как это сделать?

Дошли Вы в «Одиссее» до куска который я нахожу поистине прекрасным? Когда Одиссеи в гостях у Алкиноя, еще не узнанный, слушает после трапезы поэта, воспевающего перед ним Троянскую войну. То немногое, что я видел в Греции, помогло мне лучше понять Гомера. В «Одиссее» повсюду чувствуется невероятная любовь греков к своей стране. В современном греческом есть прелестное слово «fevttsed» – «чужбина», «скитание». Находиться в «Sewtstd» – самое горькое для грека несчастье, а умереть там – в их представлении и вовсе чудовищно. Вы всегда подтруниваете над моим гурманством, но Вам, пожалуй, не понять, как могут герои с таким удовольствием лакомиться внутренностями? Современные воины и по сей день их едят; блюдо это называется Koxxopetjt³⁸ и отвечает самым высоким требованиям вкуса. На небольшие палочки из душистого мастикового дерева нанизывается нечто хру~ стящее и сдобренное специями; отведав это, Вы начинаете понимать, отчего жрецы, убивая жертву, оставляли внутренности себе.

Прощайте. Если я не закончу излияний на эту тему, Вы сочтете меня большим гурманом, чем я есть на самом деле. Я же нынче совсем потерял аппетит, и ничто из мелких радостей бытия меня более не радует. Сие означает, что меня пора выбросить на свалку. Весь октябрь погода будет ужасающая, так что все к тому!

28

Париж, 24 октября 1842.

Весьма любезно с Вашей стороны оставлять меня в полнейшем неведении относительно того, какая часть света обладает преимуществом наслаждаться Вами. Куда прикажете посылать это письмо – в Неаполь, в ***, или в Париж? В последнем письме Вы пишете, что собираетесь в Париж и, быть может, в Италию, но с тех пор – никаких известий. Я подозреваю, что Вы тут, но сообщить мне об этом собираетесь в день отъезда; таким образом Вы поступите highly in character**. Написав Вам в последний раз, я отправился на несколько дней в путешествие и по возвращении обнаружил Ваше письмо, на котором стояла дата столь давняя, что я не решился отвечать на адрес ***. Впрочем, я от души восхищен, что Вы сумели, глядя на большие печатные буквы, и, как Вы уверяете, совершенно самостоятельно, изучить буквы письменные. Да если у Вас есть хоть капля терпения, с такими способностями Вы станете новой госпожою Дасье *. Что же до меня, я забросил и греческий, и французский – впал в состояние окаменелости, и когда читаю или пишу, буквы у меня перед глазами пляшут, что, разумеется, мало приятно. Вы спрашиваете, существует ли греческий роман как жанр? Он безусловно существует, но, на мой взгляд, примеры его чудовищно скучны. Быть яе может, чтобы Вы не могли достать перевод «Феагена и Хариклеи» ², столь любимого покойным Расином. Попробуйте, если сумеете, сквозь него продраться; кроме того есть еще «Дафнис и Хлоя» ³, переведенный Курье. В нем много претенциозности, наивности, да и вообще он отнюдь не может служить образцом. Есть еще одна превосходная повесть, но она безнравственна, крайне безнравственна,– я имею в виду «Лукиева осла» ⁴, переведенного все тем же Курье. Хвалиться его чтением не стоит, но тем не менее – это шедевр перевода! А дальше решайте сами – я же умываю руки. Несчастье греков состоит в том, что представления их о приличиях и даже о морали совершенно отличны от наших. Есть множество вещей в их литературе, которые могли бы шокировать Вас и даже вызывать отвращение, когда бы Вы их поняли. После Гомера Вы можете совершенно безбоязненно читать трагиков, которые позабавят и увлекут Вас, ибо Вы чувствуете прекрасное: xh xaXov – чувство, которое у греков было в величайшей степени развито и которое мы наследуем от них – мы, happy few^{239 40}. Если у Вас достанет храбрости читать историю, Вас очаруют: Геродот⁵, Полибнм⁰_в Ксенофонт ⁷. Геродот особенно меня восхищает. Я не знаю ничего более занимательного. Но начните с «Анабасиса⁸, или Отступления Десяти Тысяч»; возьмите карту Азии и проследите путь этих десяти тысяч мошенников; это – Фруассар⁹, античного масштаба. Затем Вы прочтете Геродота, а после него, наконец, Полибия и Фукидида ⁴⁰°, оба они – подлинные ученые. Добудьте также Феокрита¹¹ и прочтите «Сираку-зок» ¹². Кроме того я настоятельно рекомендую Вам Лукиана – грека, в наибольшей мере обладающего остротою ума, притом остротою в нашем понимании. Однако ж негодник он, право, отменный, и я умолкаю. Касательно произношения, если хотите, я пришлю Вам страницу, написанную моей рукою и приготовленную специально для Вас; по ней Вы изучите лучшее, иными словами, современное греческое произношение. Произношение школьное легче, но оно совершенно несуразно.

Начиная нашу переписку, мы щеголяли остроумием, а чем мы занялись потом? Не стану и напоминать Вам об этом. Вот как мы расправляемся с ученостью. Есть Латинская поговорка, проповедующая золотую середину; садясь за письмо, я горел желанием наговорить Вам массу резкостей, так что благодарите греческий за то, что оно вышло столь нежным. Это не означает, что я простил укоренившуюся в Вас привычку лицемерить, но покуда я писал, дурное настроение мое слегка исправилось. Не сожалейте о путешествии в Италию, если Вы еще туда не собрались. Погода там нынче стоит ужасающая – холод, дождь и пр. Нет ничего противнее страны, не привыкшей переносить два этих бедствия. Прощайте. Хотелось бы мне знать, где Вы.– Еррсооо (Крепись).

Так заканчивается одно греческое письмо.

Р. S. Раскрывая книгу, я нахожу там две травинки, сорванные в Фермопилах, на холме, где погиб Леонид. Как видите, это – реликвия.

29

Четверг_у <5 ноября) 1842.

Не хотите ли послушать сегодня со Мною итальянскую оперу? По четвергам у меня – ложа, которую я снял вместе с кузеном и его женою Они путешествуют, и я покуда – единственный хозяин; Вам надо бы взять с собою Вашего брата или кого-либо из Ваших родственников, которые не могут меня знать. Поверьте, приходом своим Вы доставите мне живейшее удовольствие. Дайте мне ответ до шести вечера, и я Вам сообщу номер ложи; по-моему, сегодня они дают «La Cenerentola» ^². Выдумайте какую-нибудь милую историю,– но прежде сообщите ее мне,– объясняющую мое присутствие; однако, выдумывая‘историю, непременно предусмотрите для меня возможность беседовать с Вами.

зо

Пятнииа утром, <4 ноября) 1842.

Покорнейше 'благодарю Вас за то, что Вы вчера пришли доставив мн» величайшее удовольствие. Надеюсь, Ваш брат не обнаружил в нашт⁴¹ встрече ничего невероятного. У меня есть для Вас этрусская печатка -та, какою пользуетесь Вы, совсем мне не нравится. При первой же mvype че я Вам дам другую. Вот страничка с греческим текстом, которую я приготовил для Вас; когда Вы снова погрузитесь в научение классических языков, она Вам пригодится.

31

Париж, вторник вечером» (8 ноября 1842?')'

Я совершенно Вас не понимаю и не могу удержаться от того, чтобы не назвать отчаяннейшею из кокеток. Первое Ваше письмо, в котором Вы сообщаете, что не хотите более со мною знаться, повергло меня в дурное расположение духа, и я не стал Вам тотчас отвечать. Вы сообщаете также,– чрезвычайно любезно,– что не хотите меня видеть из страха, как бы потом не скучать по мне. Если не ошибаюсь, за шесть лет ⁴¹ мы виделись шесть или семь раз, а подсчитывая минуты, провели вместе не более часов четырех, притом половину времени молча. Однако ж зна комы мы друг с другом довольно для того, чтобы Вы ко мне прониклись некоторым уважением, что Вы и доказали мне в четверг. Мы знаем друг друга даже больше, чем люди, которые часто видятся в свете, с тех пор, как стали достаточно свободно обмениваться мыслями в письмах. Согласитесь, что для моего самолюбия не очень-то лестно сознавать, что после шести лет знакомства Вы так со мною обходитесь. Впрочем, коль скоро я не властен побороть Ваши решения, все будет так, как хотите Вы, и все же, я полагаю, что не видеться нам – просто ыелепр. Прошу прощения за это не слишком вежливое и не слишком дружелюбное слово, но, к несчастью, оно верно, по крайней мере иа мой взгляд. В послед яий вечер я нисколько над Вами не подтрунивал. И даже нашел в Вас довольно доверительного отношения к себе. Что же до античной печатки,– ее Вы увидите на этом письме,– она по-прежнему в Вашем распоряжении, только скажите, где мне отдать Вам ее, вернее, как ее Вам дослать. Не будемте нарушать «eternal fitness of things» ⁴¹². Взамен я ничего не прошу, так как Вы обыкновенно отказываете мне во всем, о чем бы я ни попросил Вас. И если Вы полагаете, что видеться со мною – дурно, разве не дурно поступаете Вы, продолжая переписку? Коль скоро я не сЬшшком силен в Вашем катехизисе, вопрос этот так и остается запутанным для меня. Возможно, я слишком с Вами суров, но Вы причинили мне боль, а я не могу так же легко, как Вы, лакомясь пирожными, выбросить из сердца то, что в нем засело. Право, на это способен лишь Цербер.

32

Вторник вечером, (15 ноября) 1842.

Сдается мне, я ничего не потерял в ожидании Вашего ответа,– он так и дышит злобою. Но злоба, поверьте, не к лиду Вам, оставьте этот стиль и вернитесь к привычному кокетливому тону, который так чудесно Вам подходит. Желание видеть Вас было бы с моей стороны величайшей жестокостью, ибо Вам от этого стало бы так дурно, что для исцеления Вашего понадобилось бы неслыханное количество пирожных. Не знаю, с чего Вы взяли, будто у меня тьма друзей во всех концах света. Ведь Вам превосходно известно, что у меня есть один лишь друг, вернее подруга, в Мадриде Поверьте, я бесконечно признателен Вам за великодушие, какое Вы проявили в тот вечер, когда мы слушали итальянцев". Я ценю, как и должно, снисходительность, с какою Вы целых два часа показывали мне Ваше личико, и я, должен признаться, был им совершенно очарован, равно как и волосами Вашими, которые я никогда не видел так близко; что же до утверждения, будто Вы не отказывали ни в одной моей просьбе,– Вам уготовано несколько миллионов лет чистилища за эту чистейшую ложь. Я замечаю горячее желание Ваше иметь мой этрусский камень, но коль скоро я великодушнее Вас, я не стану повторять вслед за Леонидом: «Приди и возьми!», я лишь еще раз осведомлюсь, как я могу послать его Вам. Не помню, когда это я сравнивал Вас с Цербером ²_} однако нечто общее у Вас с ним есть, и не оттого только, что Вы, как и он, страстно любите пирожные, но и оттого, что у Вас, как и у него, три головы,– я хочу сказать, три мозга: один питает неуемное Ваше кокетство, другой достоен старого дипломата, а о третьем нынче говорить я не стану, затем что мне не хочется Вам говорить ничего приятного. Чувствую я себя ужасно, и душа вконец истерзана множеством разных неожиданных бедствий. Если Вы состоите в приличных отношениях с судьбою, попросите, чтобы она в ближайшие два—три месяца относилась ко мне благосклонно. Я только что вернулся с представления «Фредегонды» ³, показавшегося мне смертельно скучным, несмотря на мадемуазель Рашель⁴ и ее восхитительные черные, без белка, глаза,– точно такие, говорят, у самого дьявола.

33

Париж, 2 декабря 1842.

В одном стародавнем испанском романе, названия которого я не помню, встречается довольно изящная притча. Некий цирюльник держал заведение на пересечении двух улиц, и потому там имелось две двери. Цирюльник выходил из одной из них и, нанеся прохожему удар кинжалом, тотчас скрывался внутри, после чего выходил из другой и перевязывал раненого. Gelehrten isfc gut predigen ^f5§s. Вот потому я и не сержусь ни на

Вашу голубую кашемировую шаль, ни на пирожные; и то и другое кажется мне вполне естественным; и кокетство и гурманство могут вызывать у меня уважение, но тогда лишь, когда в них признаются со всей искренностью. Зачем же Вы, стремясь слыть значительной персоною, а не просто светской дамой, пестуете в себе такие недостатки? Почему Вы никогда не бываете со мной искренни? Ответьте, к примеру: хотите Вы или не хотите пойти со мною в будущий вторник в Музей? Если не хотите, если это почему-либо неприятно Вам или беспокойно, Вы получите Ваш этрусский камень во вторник вечером в маленькой коробочке через нарочного. Кокетство, составляющее неотъемлемую часть натуры Вашей, делает Вас довольно забавною. Вы упрекаете меня в легкомыслии, но если бы я не был или не казался столь легкомысленным, Вы давно уже вывели бы меня из терпения. Зачем берут зонтик? Да затем, что идет дождь. Вопреки Вашему желанию* госпожа де М<онтихо> приедет в Париж. Она собирается покупать приданое для дочери, которая весной выходит замуж и на случай неожиданного революционного взрыва все дела с приданым, а может быть и сама свадьба, предполагаются в Париже. Жених мне неизвестен; с помощью разных ухищрений мне удалось посодействовать отставке прежнего, который не нравился мне решительно, хотя, по многочисленным отзывам, был в высшей степени незауряден. ^осту он был невысокого, но при этом его щупленькое тельце умещало.в себе пять или шесть титулов. Акция сия свидетельствует о моем исправлении. Прежде смешное в людях меня забавляло, а нын-.че я хотел бы избавить от насмешек почти всех. Словом, я сделался человечнее и когда я вновь увидел бои быков в Мадриде, я не испытал уже того жгучего удовольствия, какое испытывал десять лет назад; к тому же любые страдания внушают мне ужас, а с некоторых пор я стал верить даже в страдания моральные. Так что теперь всеми силами я стараюсь забыть мое подлинное «я». Вот Вам в нескольких словах отчет о моем самоусовершенствовании.

Академиком я хотел бы стать вовсе не из vanagloria ⁴²*! На днях я выставлю свою кандидатуру⁴² и получу уйму черных шаров. Надеюсь, мне достанет твердости и силы для того, чтобы верно воспринять это и выстоять. А если холера разразится'вдруг снова, я, быть может, и доберусь до кресла. Нет-нет, vanagloria я отнюдь не страдаю. Возможно, я воспринимаю вещи чересчур позитивно, но я был escarmentado⁴³* за слишком романтичное восприятие жизни. Впрочем, поверьте, Вам никогда не узнать до конца ни всех достоинств моих, ни всех недостатков. Всю жизнь меня хвалили за добродетели, которыми я не обладал, и поносили за чужие пороки. А теперь я пытаюсь представить себе, как Вы проводите вечера в обществе Ваших братьев. Прощайте.

34

Воскресенье у 18 декабря 1842

Нет сомнений, что у Вас были педагоги по немецкому и греческому, однако ж очевидно, что логике Вас не учил никто. Ну, в самом деле, кто так рассуждает! Взять хотя бы Ваши слова о том, что Вы не желаете меня видеть, ибо всякий раз боитесь, что это в последний раз и пр. А потому письмо Ваше я считаю недействительным. Из него я лишь понял, что Вы приготовили мне в подарок носовой платок. Пришлите его или прикажите получить из собственных Ваших рук, что было бы куда приятнее. Я не люблю сюрпризов, о которых мне сообщают заранее, ибо представляю их себе много лучше, чем они потом оказываются. Поверьте, нам стоит пойти в Музей вместе; если Вам будет со мною скучно, все станет на свои места, и я не потащу Вас туда больше, если же нет, кто нам мешает время от времени видеться? Покуда Вы не представите мне сколько-нибудь убедительную причину, я не устану допытываться, что же Вас так раздражает. Я ответил бы тотчас же, но потерял Ваше письмо, а мне хотелось его перечесть. Я перерыл весь стол, снова при вел его в порядок – притом это дело вовсе не шуточное – и наконец, предав огню несколько стопок старых бумаг, только собиравших пыль, начал уже думать, что Ваше письмо исчезло под действием какого-то колдовства. Нашел я его только что в томе Ксенофонта, куда оно забралось совершенно непонятным образом, и с упоением перечел. Решительно Вам пора избавляться от глубочайшего почтения, о каком Вы поминаете порой, изливая на меня поток sinrazones *; но я извиню Вас, если мы скоро увидимся,—ведь в жизни Вы куда милее, чем в письмах,

Я хвораю вовсю и кашляю так, что камни трещат, тем не менее в понедельник вечером я намерен послушать мадемуазель Рашель, которая в присутствии шести великих людей прочтет отрывки из «Федры» Она может решить, что я кашляю нарочно, ей в пику. Напишите мне поскорее. Скучаю я убийственно, и Вы совершите акт милосердия, сказан что-нибудь приятное, как Вы умеете кое-когда это делать.