Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

Время мое в Биаррице было поистине пленительным. Нас навестили там король и королева Португальские ⁴. Король походит на застенчивого немецкого студента. А королева прелестна. Она очень похожа на принцессу Клотильду ², но красивее – как бы выправленное издание принцессы. Лицо у нее белое, с тем нежным румянцем, какой редок даже в Англии. Волосы, правда, рыжие, но очень темные, как и диктует нынешняя мода. И она весьма любезна и обходительна. С ними приехало некоторое количество кавалеров и дам, весьма карикатурных с виду,– казалось, их нарочно подбирали в лавке древностей. Мой друг, португальский по-сол ³, отведя королеву в сторонку, произнес обо мне короткое слово, которое Ее Величество тотчас с величайшей любезностью повторила в моем присутствии. Император представил меня королю; он протянул руку и посмотрел на меня большими круглыми изумленными глазами, отчего я чуть не забыл о моих служебных обязанностях. Другой персонаж – г. де Бисмарк⁴ понравился мне больше. Высокий немец, изысканно учтивый и отнюдь не наивный. Во взгляде его нет и капли gemiith ¹⁰¹*, но он так и светится умом. Господин этот тотчас меня покорил. Он привез с собою жену, у которой самая большая нога во всей долине Рейна, и дочь – точную копию матушки. Не рассказываю ни об инфанте, доне Энрико ⁵, ни о герцоге Мекленбургском⁶, ибо – нечего. После смерти генерала Ламорисьера⁷ легитимистская партия пришла в волнение. Сегодня я повстречал одного орлеаниста старой закалки, он в полнейшем отчаянии. Как легко нынче сделаться великим человеком! Соблаговолите указать мне, что следует прочесть из тех прекраснейших вещей, какие появились с той поры, как я не живу в окружении самого высокоразвитого народа во всей вселенной. Очень хотелось бы повидать Вас. Прощайте; буду поправлять здоровье, покуда празднества в Компье-не опять меня не доконают.

286

Париж, 8 ноября 1865.

Любезный друг мой, я давно Вам не писал оттого, что чувствовал себя как птица, но привязанная за лапку. Распрощался я со своею хозяйкой в Биаррице и только собрался отбыть до наступления холодов на постоянную зимнюю квартиру, как ко мне обратились с просьбой дождаться первой половины Компьеньских празднеств, да притом попросили так мило, что отказаться не было ни малейшей возможности. Затем каждые пять минут разгорались дебаты – ехать в Компьень или не ехать*? Вчера только все наконец решилось. Едем, и я выезжаю 14-го, с тем, чтобы возвратиться 20-го. А теперь скажите, есть ли хоть малейшая надежда увидеть Вас до 14-го и после 20-го.

Из Биаррица я возвратился в очень хорошем и ровном состоянии, но по прошествии трех дней в полной мере ощутил все последствия перемены климата. В результате – почти постоянно скверное самочувствие, но только не от холеры, а от обычной моей хвори – удушья, да хранит Вас от этого Бог! Правда, последние несколько дней мне много лучше. Поездка в Компьень, я полагаю, отнюдь не на пользу моему здоровью, однако ж полечу я все-таки к югу и весьма уповаю на то, что благодаря солнцу переживу зиму, которая, по словам последователей г. Матье <де ля Дрома) ², обещает быть очень суровой. А Вы, очевидно, -считаете, что проведете ее в мягком климате на берегах Луары³. Надеюсь, хоть у Вас нет ни насморка, ни ревматизма. Ах, как хо1?ел бы я сказать то же о себе!

Вы и не представляете себе, какой шум был поднят вокруг свадьбы принцессы Анны ⁴ и как пыхтело злобою и комичной яростью Сен-Жер-менское предместье. В каждом семействе, где дочь на выданье, всенепременно делалась ставка на герцога Муши. Теперь же все решают одну великую проблему: «Если они будут наносить визиты, надо ли нам послать им нашу визитную карточку?» А кроме того есть девица на выданье с несколькими миллионами в кармане и еще пятьюдесятью, которые ожидают ее. Особа это прехорошенькая, но окруженная тайной: юна – приемная, разумеется, дочь г. Гейне⁵, умершего в этом году, я никому на свете не известно ее настоящее происхождение. Однако ж благодаря миллионам лучшие фамилии Франции, Германии и Италии готовы на любые пошлости. Богиня Фортуна всегда благоволит к приемным детям. Современные греки называют их фэуогсоцбьа – дети души,– не правда ли, мило?

Читали Вы «Песни улиц и лесов» ⁶ Виктора Гюго? Мне думается, что в <Невере> можно и прочесть их. Могли бы Вы сказать, большая ли разница ощущается, по-Вашему, между прежними его стихами и нынешними? Внезапно ли он потерял рассудок или всегда был не в себе? Что до меня, то я склоняюсь к последнему.

У нас остался один только гений – г. Понсон дю Террайль⁷. Читали ли Вы что-нибудь из его романов с продолжением? Никто не умеет -столь искусно, как он, жонглировать преступлениями и убийствами; я прямо-таки наслаждаюсь, читая его. Будь Вы здесь, я попытался бы поколебать Вашу нравоверность и дал бы Вам прочесть довольно любопытную книгу о Моисее, Давиде и апостоле Павле ⁸. Она отнюдь не походит на идиллии в духе Ренана, скорее это – ученые рассуждения, несколько перегруженные греческими и даже древнееврейскими цитатами, но вещь эта стоит того, чтобы ее прочесть; сама же история – рассказ о янки, который, решив написать роман, создает целую религию, завоевавшую множество поклонников,– стара и неоригинальна. Нет ничего зауряднее, чем вытащить карпа, когда ловишь пескарей. Однако ж Вы не любите подобных тем и в том правы; есть множество других вещей, которыми хочется с Вами поделиться. Прощайте, друг любезнейший; я испытываю громадное желание увидеться с Вами еще в этой жизни.

287

Канны, 2 января 1866.

Любезный друг мой, я не знал, куда Вам писать,– вот и не писал. Вы ведете поистине бродяжническую жизнь, и где заставать Вас – неизвестно. Я очень пожалел, что не сумел поймать Вас где-нибудь между Парижем и <Невером>,– два места, где Вы обыкновенно обретаетесь. Вы привыкли терпеть кабалу, как говаривали сен-симониеты времен моей юности. То Вы приносите себя в жертву тюленям из <Булони), то– и куда чаще – в жертву девчушке, к которой привязаны столь сильно, что стало просто невозможно видеться с Вами, как в старые добрые времена, когда мы были так счастливы, совершая наши прогулки. Вы помните?

Сюда я вернулся в довольно плачевном состоянии, проведя неделю в Компьене¹, где, покорившись судьбе, ходил целыми днями в лосинах. Меня попытались задержать, соблазняя пьесою г. де Масса², но я после героического сопротивления сбежал сюда, где солнце подействовало на меня по обыкновению благотворно. Из трех дней два я чувствую себя хорошо, да и третий неплохо – даже одышка тут переносится легче, несравнимо с тем страшным удушьем, какое я испытываю зимой в Париже. Как же может быть, чтобы такая заядлая путешественница, как Вы к тому же обремененная заботами о близких, не проводила зиму, ска жем, в Пизе или где-нибудь еще, где показывается великий властелин здоровья, Его Светлость Солнце? Сдается мне, что без него я давно уже покоился бы в нескольких футах под землею. Все ровесники мои спешат меня опередить. Прошлый год для узкого круга моих товарищей оказался жестоким. Еще несколько лет назад раз в месяц мы непременно ужинали вместе, теперь же, по-моему, я остался один. Вот чего я простить не могу Тому, Кто вертит колесо. Ну почему люди не падают все вместе, словно листья, в положенное время? Ваш отец Иасинт³ не преминул высказать по этому поводу очередную глупость: «О, человек, что значит десять лет или век!» и т. д. А что значит для меня вечность? Важна ведь лишь недолгая вереница дней. Но почему они исполнены такой горечи?

В Каннах нынче проводит зиму лишь четверть из тех иностранцев,, что приезжают сюда обыкновенно. И все из-за одного парижанина, который съел тут трех омаров и умер от холеры. Тотчас весь край пал под подозрение, а мэры Ниццы и Канн не нашли ничего лучше, как выступить в газетах с опровержением слухов о холере, после чего все уверовали в нее окончательно. Несколько моих друзей, настроенных не менее героически, чем я, составили небольшую колонию, которая превосходно обходится без общения с толпою. Я опасаюсь, что мне придется возвратиться в Париж вскоре после открытия Палаты⁴, дабы обрушить потоки моего красноречия на закон о шарманках, по которому я являюсь докладчиком ⁵. Я написал г. Руэру^б, предлагая ему мир и подсказывая,, как от моего красноречия спастись. Согласится ли он? А если все же' дерзнет и предпочтет войну, приготовьтесь увидеться со мною в конце-января и устройте мне чудеснейший Новый год. Если же события примут мирный оборот, перенесем все на февраль. Прощайте, любезный друг мой; а покуда я шлю Вам обыкновенные мои пожелания, одно нежнее другого.

288

Канны, 20 февраля 1866с

Любезный друг мой, Вы упрекаете меня в лености, меж тем как Вы и есть ее ярчайший пример! Ведь Зы теперь в Париже, беседуете с порядочными людьми и должны держать меня в курсе всего, что происходит и говорится в большом городе,– а доходят до меня от Вас лишь жалкие крохи. Верно ли, что кринолин нынче предан анафеме и между платьем и кожею оставлена одна лишь рубашка? И если все это так, узнаю ли я Вас, возвратившись в Париж? Я помню, как во времена моей юности один старик рассказывал, что, войдя в гостиную и увидев там женщин без фижм и пудреных париков, он подумал, что попал на вечеринку, ко» торую устроили горничные в отсутствие хозяев. Вот и я уже не представляю себе, как дама может обойтись без кринолина.

Голосование адреса ¹ я пропустил, и ничего страшного не случилось, но мне все равно придется скоро возвращаться из-за шарманок. Дело еще не кончилось², и мне предстоит снова блистать красноречием, отчего у меня сильно портится настроение. Несмотря на восхитительнейшую погоду, я умудрился подхватить насморк, а насморк у меня всегда вызывает серьезное обострение болезни. Дышать мне всегда теперь трудно, а уж при насморке я не дышу вовсе. Вообще же я чувствую себя лучше, не» жели в прошлом году. Правда, я не делаю решительно ничего. И это во многом определяет хорошее самочувствие. Я привез с собою работу, но даже не распаковал ее.

Вы ничего не пишете о пьесе Понсара ³. Он сохранил традицию кор» нелевского стиха, несколько напыщенного, но величественного, звучного и точного. Свет, верно, восторгается этой пьесою так же, как восторгает» ся он наукою г. Бабине⁴ и проповедями аббата Лакордера⁵, торопясь купить кота в мешке, лишь только прослышит, что это хороший тон. Боюсь, что люди в кожаных штанах, с собачьими ушами, да еще говорящие стихами, должны производить весьма странное впечатление.

Я только что прочел чрезвычайно заинтересовавшую меня книжку об -азиатских религиях⁶, написанную моим другом г. де Гобино. Вы оцените ее по моем возвращении, если не решите прочесть раньше. Это весьма странно и любопытно. Выходит, что в Персии мусульманство перевелось – появились новые религии, как и всюду, возродились древние поверья, считавшиеся давным-давно забытыми и вдруг возникшие из небытия. Вам очень интересно будет прочесть об одной своеобразной прорицательнице, весьма миловидной и речистой, которую несколько лет назад сожгли на костре. Его преосвященство, епископ Орлеанский, на днях проезжая здесь, нанес визит г. Кузену и просил его проголосовать за г, де Шампаньи ⁷. Я думаю, что президент наш Троплон попытается наследовать г. Дюпену⁸, но, похоже, он побаивается бургграфов, которые и в самом деле рады были бы сыграть с -ним злую шутку. Мне говорили об Анри Мартене⁹ и Амеде Тьерри¹⁰ – оба они способны произнести надгробную речь г. Дюпену так же, как я сыграть на контрабасе. Будь я в Париже, я проголосовал бы согласно Вашему совету. А приехать я намерен в начале будущего месяца. Но, право, все что говорится и делается теперь в Париже, день ото дня представляется мне 1все глупее. Да и понять нас трудней, нежели людей Средневековья.

Прощайте, любезный друг мой.

289

Парижу 9 апреля 1866..

Любезный друг, ну не злая ли судьба решила, чтобы Вы уехали перед самым моим приездом! Счастье еще, что Вы скоро возвратитесь. В пути я с самого начала дышал с большим трудом, а тяготы путешествия вконец меня доконали. Вчера вечером у нас разразилась сильнейшая гроза, и я надеюсь, что после нее мне станет немного лучше. От рассказов Ваших об этом сыром городе <Невере> и о продуваемых ледяными ветрами его коридорах, которые Вы изобразили мне так мрачно, меня бросает в дрожь. Закутайтесь во все меха Ваши и старайтесь, елико возможно, не отходить от камина, а на улицу показываться только в солнечные дни. Я стал так чувствителен к холоду, вернее, он причиняет мне такие страдания, что ад я представляю себе теперь лишь как Дантов bolge *. К счастью, до меня дошли слухи, что кринолины нынче не в моде, а посему я могу уже не беспокоиться за ножки Ваши и все остальное. Вчера я вышел на час и встретил женщину без кринолина, но в юбках столь странной формы, что долго не мог прийти в себя. Мне показалось, чта на ней была картонная нижняя юбка с оборками, а сверху – приподнятое платье. И все это сооружение, чиркая время от времени ,по асфальту, фоизводило невероятный грохот.

Коль скоро логика Ваших поступков обратна логике поступков остальных смертных и коль скоро за городом вот-вот станет совсем хорошо, . Вы, я полагаю, не сегодня-завтра возвратитесь в Париж. Так что* будьте добры известить меня о Ваших намерениях.

Прислушиваясь к себе, я все думаю, надобно ли мне идти в четверг в Академию помогать, а вернее, вредить, как и положено бессмертному.. Выбирать между господами Анри Мартеном, Кювилье-Флери и де Шам-паньи ², право, задача не из легких. Пожалуй, последний придерживаете^ слишком клерикального для меня направления, да к тому же я не могу простить ему того, что о римской истории он пишет в стиле легковесного фельетона. Нынче, кажется, всем заправляет г. Гизо³. Он хочет навязать нам всю редакцию «Журналь де Деба»; сначала г.г. де Саси⁴ и Сен-Марка⁵ и сразу после – г. Парадоля⁶. Но они-то хоть умны, ра притом весьма, а вот читали ли Вы что-лйбо г. Кювилье—Флери? Если читали, скажите Ваше мнение. А впрочем, когда бы Вы представили мне достойное вознаграждение, я проголосовал бы так, как бы Вы пожелали.

Английские романы стали нагонять на меня смертельную скуку – я имею в виду новейшие. Правда, в Каннах они весьма разнообразили нашу жизнь, так как г. Мюррей ⁷, крупнейший книготорговец, два раза в неделю присылал нам ящики книг. Известно ли Вам что-нибудь, ^та

.может развлечь бедолагу, который не решается нос высунуть на улицу после захода солнца? Прощайте, друг любезный, думайте иногда обо мне и пишите.

290

Париж, 24 июня 1866.

Что с Вами происходит? Говорят, в Амьене холера свирепствует вовсю. Я еще не знаю, какой сюрприз готовится нам в Люксембургском дворце, но может быть из-за сенатского решения, которым нам угрожают, мне придется пробыть здесь до середины месяца. В утешение я купил 27 томов «Мемуаров XVII века» которые отдам переплести. А Вам что-нибудь из них нравится? У Клинксика ¹ Вашего ничего нет, о чем его ни спросишь. Схожу к Вьевегу ² – вдруг да он сумеет помочь. К несчастью, тираж «Мемуаров Ф<ридриха> Августа»³, выпущенных в Лейпциге,– в руках у г. де Бисмарка. Я был приятно удивлен, получив от Вас одолженную мною книгу. А я боялся, что Вы присовокупите ее к тем, которые уже у меня похитили. Когда приедете за следующей? Несмотря на жару, чувствую я себя скверно.

В прошлый раз Вы спрашивали, откуда я знаком с цыганским диалектом. А мне столько всего хотелось Вам сказать, что я забыл ответить. Научился я ему у г. Борроу; его книга ⁴ – одна из самых любопытных из всех, какие я читал. Все, что рассказывает он о цыганах,– совершенная правда, и его наблюдения вполне сходятся с моими, за исключением разве одного только пункта. Он – clergyman * и ему легко было ошибиться там, где я – француз и человек светский, мог проводить убедительные опыты. Но все же весьма странно, что человек этот, способный к языкам настолько, чтобы говорить даже на диалекте call⁵, в такой мере не имеет грамматического чутья и не видит того, что лежит на поверхности,– ведь в этом диалекте осталось значительное число слов не испанского происхождения. Он же придерживается мнения, будто в сохранности остались только санскритские корни. ............

Мне очень нравится запах этой эссенции, однако ж с тех пор, как я узнал, что друг, подаривший ее Вам, видит Вас так часто, она стала казаться не такой приятной.

291

Дворец Сен-Клу, 20 августа 1866.

Любезный друг мой, Ваше письмо я получил вчера вечером.

Благодарю за поздравления ^!. Событие это меня удивило не менее, чем Вас. Подобно Мнимому Рогоносцу я сказал себе:

Не станет же короче

От этого нога. Не окривеют очи!²

Прошу прощения, что процитировал отрывок из пьесы, которую Вы не станете читать из-за ее названия.

Оригинальный путь Вы избрали для того, чтобы (добраться до Вашего друга из страны тюленей, но если Вам хоть немного повезет с погодою, Вы получите большое удовольствие, любуясь берегами Луары. Это – самое французское, что только есть во Франции, и нигде более такого не встретишь. Особенно рекомендую я Вам посетить замок Влуа, который мы совсем недавно тщательнейше отреставрировали. Проверьте от моего имени, хорошо ли отреставрирована новая церковь в Туре. Она расположена на правой стороне Королевской улицы, если идти с вокзала; названия же ее я не помню. Еще непременно посмотрите в Туре дом, который ошибочно называют «Домом палача» ³, приписывая его Тристану л’Эрмиту⁴ из-за скульптурного изображения веревки с узелками – символа вдовства, принимаемого невеждами за виселичную веревку. Стоит этот дом на улице Трех Девственниц – еще одно трудное для Вас название.

Погода здешняя приводит в уныние. Вчера я в экипаже совершил длительную прогулку, во время которой разразилась ужасающая гроза, промочившая меня до костей и наградившая насморком. От дождя на подушках образовались лужи, так что все мы будто /приняли ванну. В Париже я полагаю быть в самом конце этого месяца ⁵, а выехать оттуда в Биарриц⁶ – в начале сентября. Быть может Вы тоже приедете, покинув берега Луары?......................

Император совершенно поправился, и жизнь наша вошла в обычную колею. Мы очень мило проводим время и, принимая во внимание мерзейшую погоду, отбросили всяческий этикет. К ужину выходим в сюртуках и вообще каждый волен почти полностью располагать своим временем.

Из России мне прислали пространнейшую историю царствования Петра Великого ⁷, в которую вошло множество документов, никогда ранее не публиковавшихся. Так что в то время, когда мы не гуляем и не едим, я читаю или рисую, и мне представляется очевидным, что все идет к мирному разрешению проблем. Равно как, очевидно, по-моему, и то, что г. де Бисмарк – человек выдающийся и слишком хорошо подготовленный для того, чтобы с ним задираться. Быть может нам придется глотать обиды и мы будем сносить их, даже если останемся с одними игольчатыми ружьями. Надобно лишь понять, каковы намерения немецкого парламента, и не наделают ли они столько глупостей, что растеряют все свои преимущества. Правда, на примере итальянских дел такого не скажешь.

Прощайте, друг любезный.

292

Биарриц, 24 сентября 1866.

Желаю, чтобы у Вас погода была получше, нежели у нас. Четыре дня в неделю – дождь, а в остальные дни – удушливая жара и сильнейший сирокко. Впрочем, море здесь куда красивее, чем в Булони, а фиги и ортоланы помогают сносить тяготы жизни. На днях я совершил забавную экскурсию в горы ⁴ и мне показали одну из самых интересных пещер, какую я в жизни видел. Вначале надобно пройти под большим естественным мостом, висящим единою аркой и не менее длинным, чем Королевский мост²; по одну его сторону – скалистая стена, а по другую—также естественный и очень длинный туннель; природа, не обладающая могуществом инженеров, задумала вытянуть свой мост в длину, да еще и продолжить его туннелем. Под туннелем, перпендикулярно к мосту, течет прозрачный ручей; пропорции всего этого – поистине величественны. Воздух там очень свежий, и ощущение возникает такое, будто находишься за тысячу лье от обитаемых мест. Я покажу Вам набросок, который сделал прямо там, не слезая с седла. Прекраснейшее место это, называемое совсем просто – <Сагаррамурдо), находится в Испании,, а находись оно вблизи Парижа, его показывали бы за 50 сантимов и наживали бы на нем состояние. В другой пещере, расположенной на расстоянии одного лье от этой, но уже на французской территории, мы обнаружили десятка два контрабандистов, распевавших хором, в сопровождении дудки, баскские мелодии. Дудка эта, собственно говоря, небольшой флажолет, с каким-то диким, но вместе с тем очень приятным звуком. Мелодия весьма своеобразна, однако ж печальна до слез – как, впрочем, все мелодии горцев. Что же до содержания песни, я понял лишь слова из последнего куплета: «Viva emperatripa!» ¹⁰². Провел нас туда один прелюбопытный человек³, наживший на контрабанде целое состояние. Он – властелин тех гор, и все обитатели их у него в подчинении. Одно удовольствие было глядеть, как он скачет среди скал, вдоль фланга нашей колонны, с трудом продвигавшейся по едва заметным горным тропам. А он с легкостью брал любые препятствия, отдавая своим людям приказания то по-баскски, то по-французски, то по-испански, и ни разу не оступившись. Императрица вручила его попечениям. наследного принца, ехавшего верхом на пони, и он провел его по самым немыслимым дорогам, какие только можно вообразить, оберегая мальчика никак не менее, чем драгоценный контрабандный товар. Мы остановились ненадолго в его доме в Са<ре> ⁴, где нас встретили дочери его – особы весьма воспитанные, хорошо одетые, ничуть не провинциальные и отличающиеся от парижанок разве что произношением буквы «р», которая у басков звучит твердо и раскатисто.

Мы ожидаем прибытия броненосцев ⁵, однако ж море настолько бурное, что если они и подойдут, мы не сумеем до них добраться. Народу в

Биаррице немного; несколько сногсшибательных туалетов и мало привлекательных лиц. А уж уродливее, чем купальщицы в своих черных костюмах и клеенчатых чепчиках, вообще ничего не придумаешь. Меня представили великому герцогу Лихтенбергскому⁶ – господину весьма приятной наружности. Я узнал, что он читал Шопенгауэра, тяготеет к позитивной философии и вообще в некотором роде социалист.

В Париже я полагаю быть в самом начале октября. А Вы там в это время не будете? Мне очень хотелось {бы повидать Вас, прежде чем перебираться на зимовку. Я неприлично растолстел и дышу много лучше, нежели в Париже.

Прощайте, любезный друг; я написал тут одну любопытную безделицу которая может Вас позабавить, если Вы соблаговолите ее выслушать.

293

Париж, 5 ноября 1866,

Скоро мы станем совсем как Кастор и Поллукс которые не могут появляться на горизонте одновременно! Вернулся я на днях. Проехался на почтамт и теперь возвращаюсь складывать дорожный сундук; мне необходимо уехать как можно скорее, ибо первые же холода подействовали на меня очень тяжело – я стал кашлять и задыхаться.

Помимо радости, какую я испытал бы при встрече с Вами, я намеревался прочесть Вам один мой перевод с русского². В Биаррице мы принялись как-то обсуждать, в каком сложном положении может оказаться человек, скажем, Родриго – между отцом и Хименою ³ или мадемуазель Камилла между братом и Куриацием Выпив на ночь слишком крепкого чаю, я написал десятка полтора страниц ⁵ на эту как раз тему. Вещица вышла по сути дела глубоко нравственная, но есть там кое-какие детали, которые мог бы не одобрить монсеньер Дюпанлу ⁶. Есть, к примеру, намеренно ложный ход, необходимый для развития сюжета: две особы противоположного пола останавливаются вместе на постоялом дворе,-вещь невиданная, но мне решительно необходимая,– и в комнате рядом с ними происходят какие-то весьма странные вещи. Думается, это – не самое плохое из того, что я написал, хотя и писалось очень наспех. Я прочел новеллу хозяйке дома⁷. В Биаррице находилась тогда великая княгиня Мария⁸, дочь Николая, которой я был представлен когда-то, несколько лет назад. Мы возобновили знакомство. Вскоре после вышеупомянутого чтения меня посетил полицейский чин, сказавший, что его послала великая княгиня. «Чем могу служить? – Я пришел от имени Ее Императорского Высочества просить Вас пожаловать нынче вечером к ней, взяв с собою Ваш роман.—Какой роман?—Да, тот, что Вы читали на днях Ее Величеству». Я ответил, что имею честь быть шутом Ее Величества и не вправе работать в городе без ее соизволения; не медля ни минуты, я помчался обо всем рассказать хозяйке. Я ожидал, что после этого начнется по меныпей мере война с Россией, и как же унижены

были мои патриотические чувства, когда мне не только позволили, но даже попросили поехать вечером к великой княгине, которой на всякий случай предоставили в услужение полицейского. Однако ж для очистки совести я написал великой княгине письмо отменными чернилами, преду-преждая ее о моем визите. И решил сам отнести письмо в ее особняк; было страшно ветрено, и вот в одном глухом переулке я встречаю даму, которую надувшиеся ветром юбки грозят вот-вот унести в море; она с трудом борется с ветром, ослепленная, оглушенная треском кринолина и всего, что под ним. Я бросаюсь к ней, пытаясь оказать возможно более действенную помощь, и тут только узнаю великую княгиню. Сильный порыв ветра вырвал у нее несколько хлестких словечек. Но все же она была со мною очень милостива, угостила превосходным чаем и сигаретами,– ибо великая княгиня курит, как почти все русские дамы. Сын ее ⁹, герцог Лихтенбергский, очень красивый молодой человек, похож на немецкого студента. Как я говорил Вам уже, он показался мне симпатичным и любезным малым, немножко республиканцем и социалистом, отчаянным нигилистом, вроде Тургеневского Базарова,– ведь в наше время князья не понимают, что Республика делает весьма заметные успехи.

Прощайте, друг любезный; ответьте мне сюда, только немедля. Я не нахожу, что по количеству писем мы квиты. А что скажете Вы обо всех этих наводнениях? У Вас стихия разгулялась в полной мере. Поздравляю Вас хотя бы с тем, что Вы не утонули. Один из моих друзей два дня сидел почти без еды и все ждал, что его дом растает у него на глазах, точно кусок сахара. Еще раз прощайте.

294

Канны *, 3 января 1867.

Любезный друг мой, Ваше письмо вызвало у меня живейшие угрызения совести. Я давно уже собираюсь написать Вам, но, во-первых, не знаю точно, где Вы, и это страшно неудобно. Вы все время в пути, и решительно неизвестно, где Вас ловить. Другая же причина в том, что Вы не ответили на длиннейшее и написанное в весьма изысканном стиле письмо, которое я послал Вам. К тому же Вам трудно себе представить, сколь быстро течет время в краю, подобном этому, где никогда не идет дождь и где главнейшее занятие – это греться на солнышке или рисовать деревья и скалы. Я привез сюда для работы книги, но ничего еще не сделал; разве что почитал, делая пометки, историю царствования Петра Великого ², о котором мне хотелось бы написать как-нибудь статью для «Журналь де Саван». Великий человек этот был воплощением варварства, напивался до скотского состояния и допускал то отклонение от хорошего вкуса, какое Вы, изучая греческую литературу, помнится, сурово осудили. Однако ж, несмотря на все это, он действительно намного опережал свое время. Хотел бы я как-нибудь сказать это особам, вроде Вас, исполненным предрассудков.

Я говорил уже, что историю, о которой я Вам рассказывал ³, я прочту, как только буду иметь удовольствие Вас видеть. Пока и вопроса нет о том, чтобы ее напечатать. Коль скоро в этой вещи ни единым словом не прославляется преходящая власть паны, я боюсь, что она не будет принята благожелательно. Разве не удивляет и не унижает Вас глубочайшая тупость нашего времени? Все, что говорится за и против власти преходящей, столь вздорно и нелепо, что краснеть приходится за наш век...................... . . . . .. _и

А помимо этого меня приводит в ярость то, как принимается проект реорганизации армии⁴. Все молодые люди из хороших семей до смерти боятся, как бы им не пришлось в один прекрасный день идти воевать за родину, и предлагают оставить это вульгарное занятие пруссакам. Попробуйте представить себе, что станется с французской нацией, если она утратит вовсе воинскую доблесть! Я прочел роман моей подруги, госпожи де Буань ⁵. Он меня огорчил. Госпожа де Буань – особа умнейшая, она не скрывает своих недостатков и безжалостно критикует их, однако ж избавляться от них отнюдь не собирается. За более чем тридцать лет она ни разу и словом не обмолвилась мне об этом романе и только в завещании распорядилась его опубликовать. Это поразило меня в той же мере, как если бы я узнал, что Вы напечатали .трактат по геометрии.

Надобно Вам рассказать о состоянии моего здоровья, хотя тема эта и не слишком приятна. Задыхаюсь я с каждым днем все более. Бывает, я чувствую себя сильным, словно турок, совершаю долгие прогулки и мне начинает казаться, что я тот же, каким был в прежние времена, когда мы бегали с Вами по нашим лесам. Но стоит зайти солнцу, как грудь у меня раздувает, я задыхаюсь и малейшее движение мне стоит невероятного труда. Странно то, что чувствую я теперь себя не хуже, а напротив, много лучше, лежа, нежели стоя или сидя.

Прощайте, друг любезный; желаю Вам здоровья и благополучия.

295

Париж, четверг, 4 апреля 1867.

Любезный друг мой, наконец я в Париже, но едва живой. Я не писал Вам, потому что меня снедала тоска и ничего хорошего ни о |себе, ни о подлунном мире сказать я не мог. Вы сами убедитесь, насколько я болен, но все же счастлив видеть Вас. В пятницу утром, если погода будет хорошая, мы можем пройтись вместе по Лувру. Я совсем не решаюсь выходить – так боюсь холода, хотя прогулки мне показаны. Посылаю Вам восьмой том Гизо ¹ – он развлечет Вас. Мрачная, зловещая погода совсем меня доканывает. А у Вас, надеюсь, все по-прежнему благополучно. Мой дом ремонтируют, и я принужден жить в гостиной, мрачной, как тюрьма. Приходите меня утешить. Вы увезете все книги, какие только захотите, и я не стану Вас просить оставлять мне залог.

Прощайте. До скорого, я надеюсь, свидания.

296

Париж, пятница, <26> апреля 1867.

Любезный друг мой, я очень рассердился, узнав, что вокруг Вас так много больных. Боюсь, что из-за них Вы не думаете обо мне, тогда как я в эту погоду чувствую себя хуже, чем когда бы то ни было. Не зайдете ли Вы как-нибудь поухаживать за мною? Несмотря ни на что, я был на Выставке ⁴, но ошеломляющего впечатления она на меня не произвела. Правда, дождь лил как из ведра, и я не пошел смотреть разные глупости,, выставленные, как мне рассказывали, в саду. Я видел несколько китайских вещиц, слишком увесистых для моего кошелька; видел русские ковры, но все они были уже проданы. Хорошо бы как-нибудь с утра Вы отвели меня туда и помогли с покупками. Вам, сдается мне, этот базар пришелся весьма по душе, быть может, Вы вдохновите и меня. Дождливая и мрачная эта погода причиняет мне много страданий. Я не решаюсь выходить и живу, словно медведь в берлоге. Сгораю от желания заехать-как-нибудь вечером к Вам, но убежден, что ночь тогда мне придется провести на нижней ступеньке Вашей лестницы. Можете ли Вы назвать мне какую-нибудь занимательную книгу – коротать вечера? А покуда я написал для «Журналь де Саван» статью о княжне Софье², сестре Петра Великого. Не знаю, будет ли это интересно, но я непременно прочту ее Вам.