Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц)

35

Париж, воскресенье вечером Декабрь (1842}

Ваше письмо ничуть меня не удивило – я был к нему готов. Я знаю Вас уже довольно и ничуть не сомневаюсь, что, коль скоро в Вашей головке появляется какая-либо светлая мысль, Вы тотчас раскаиваетесь и стараетесь поскорее о ней забыть. Впрочем, Вы бесподобно умеете золотить самые горькие пилюли – в этом я отказать Вам не могу. И, уступая место сильнейшему, сдаюсь перед героическим Вашим решением пе ходить более в Музей Я совершеныейше уверен, что Вы не слушаетесь ничьих советов, однако ж надеюсь, не далее как через месяц Вы тчесе тесь ко мне благосклонней. Наверное., Вы правы. Одна испанская поговорка гласит: «Entre santa у sank» pared de cal у canto» А Вы все сравниваете меня с дьяволом., Во вторник вечером я обратил внимание на то, что совсем почти не думаю о своих книгах, а все больше о сапожках, да о перчатках Ваших. Но что бы Вы ни говорили, с присущим Вам дьявольским кокетством, мне не верится, будто Вы боитесь потерять голову в Музее, как то бывало прежде. По совести говоря, вот что я о Вас думаю и как расцениваю Ваш отказ: кокетство Ваше должно иметь, пусть неясную, расплывчатую, но цель, и цель эта – я. Однако подбираться к пей слишком близко Ва^не хочется, ибо если Вы не сумеете ее поразить, тщеславие Ваше сильно пострадает, к тому же, приглядевшись, Вы можете решить, что прицеливаться совсем не стоит,– ну, разве я не прав? В прошлый раз я собирался у Вас спросить, когда мы увидимся снова и, быть может, если бы я настоял, Вы назвали бы день; но потом я подумал, что. согласившись на словах, в письме Вм можете отказать мне, а я буду страдать и возмущаться.

Я всегда бываю с Вами до идиотизма откровенен, но мой пример ничуть Вас не трогает.

36

Четверг, 29 декабря 1842.

Давно уж я собираюсь написать Вам. Ночами я сочиняю прозу для потомства, а значит недоволен и Вами и, что всего удивительнее, собой. Но нынче я более снисходителен. Только что слушал госпожу Персиа-еи ¹ – она-то и примирила меня с родом человеческим. Будь я царем Саулом ², она была бы Давидом при мне ³. Меня уверяют, будто академик, г. де Понжервиль вот-вот отдаст богу душу; я от этого в отчаянии, ибо его мне все равно не заменить, и я предпочел бы, чтобы он подождал, покуда не придет мой срок. Вышеупомянутый Понжервиль перевел в стихах латинского поэта по имени Лукреций, который умер сорока трех лет от роду, испив любовного напитка в надежде внушить любовь или хотя бы приязнь. Но прежде он успел сочинить объемистую поэму о «Природе вещей», богохульную, кощунственную, омерзительную и пр.

Здоровье г. де Понжервиля волнует меня более, нежели оно того стоит, а кроме того скучнейшие обязанности наступающего Нового года заставляют меня подняться послезавтра в шесть часов утра. Как это никому не приходит в голову отправиться в этот день путешествовать или просто¹ ко всем чертям? Висят надо мною и другие скучнейшие обязанности, которые посмешили бы Вас и о которых я не стану рассказывать. Знаете ли Вы, что если мы станем и далее писать друг другу в подобном учтиво-доверительном тоне, утаивая свои сокровенные мысли, нам останется лишь заботливо сохранять этот стиль, дабы в один прекрасный день опубликовать нашу переписку, как это случилось с перепискою Бальзака и Вуатюра? ⁶ Вы заботитесь прежде всего о том, чтобы почитать несуществующими вещи, обсуждать которые Вам не хочется, что делает величайшую честь дипломатическим способностям Вашим, А .Вы, мпе кажется, похорощели. Хотя поверить в это трудно, ибо море не пополняется новыми йодами. Сие доказывает, что, теряя в одном, Вы приобретаете в другом. Хорошеют, когда в порядке здоровье; а оно в порядке, когда у человека превосходный желудок и недоброе сердце. Вы по-прежнему едите пирожные?

Прощайте; желаю Вам удачного конца года и удачного начала будущего. А уж друзья Ваши попользуются в этот день Вашими щечками. Когда я закончу прозу, о которой писал выше, в наказание поеду дней на десять в Лондон. Вероятно это будет поближе к Пасхе.

37

Декабрь 1842 <^>.

Знайте, что покуда мы не виделись, я тяжело болел. Все кошки мира раздирали мне когтями горло, в груди полыхало адское пламя – словом, я провел в постели несколько дней, размышляя о жизни. И вот я понял, что нахожусь на склоне горы, вершину которой только-только, изнемогая от усталости, безрадостно преодолел, понял, что склон ее весьма крут и неприятен для спуска и что было бы совсем неплохо отыскать какую-нибудь дыру прежде, чем я окажусь внизу. И единственным для меня утешением на этом склоне было бы немножко солнечного тепла И дальних краях – проводить, скажем, по несколько месяцев в Италии; Испании или Греции, забыв про весь мир, не думая ни о настоящем, ни, тем более, о будущем. Все это было отнюдь не весело; но тут принесли мне четыре тома' «Жизни Иисуса» ⁴⁴ доктора Штрауса. В Германии такое зовется экзепетикой; слово это греческое, и немцы воспользовались им для определения спора, достигшего высшей степени остроты; означепное сочинение – вещь довольно занимательная. Я уже заметил, что чем меньше пользы можно вынести от прочтения вещи, тем более она занимательна. Не придерживаетесь ли и Вы приблизительно того же мнения, se-пога caprichosa *?..

38

Вторник вечером. Декабрь 1842

Это уже несравнимо с Жан-Полем⁴⁴; это – в чисто французском духе, времен Людовика XV. Неоспоримые доказательства, основанные на неприкрытом интересе. Иные люди покупают мебель за цвет обивки, который им приглянулся, а потом, боясь ее попортить, надевают на нее чехлы, каковые и не снимают, покуда сама мебель не превратится в рух-

лядь. Во всех словах Ваших и поступках Вы всегда подменяете подлинное чувство чем-то, не выходящим за рамки условностей. Возможно, так – приличнее. Вопрос в том, чтобы понять, насколько это для Вас важнее другого, что, на мой взгляд, глупо и смешно ставить рядом. Меж тем Вы знаете, что хоть я небольшой поклонник чрезмерной рассудочности, условности я уважаю, даже те из них, которые кажутся мне наиболее несуразными. В головке Вашей роится множество нелепейших мыслей,– простите за резкость,– и я не простил бы себе, если бы пытался переубедить Вас, ибо Вы держитесь за них и Вам нечем их заменить. Но мы мечтаем. И разве не возвращает нас беспрестанно к реальности махина de cal у canto **? Должны ли мы все еще пытаться сомкнуть края бездны, на дне которой нам видится сказка? Чего Вы боитесь? В сегодняшнем письме Вашем сквозь множество жестоких, сумрачных, леденящих мыслей проглядывает нечто настоящее. «Мне кажется, я никогда не любила Вас так, как вчера». Вы могли бы к тому добавить: «Сегодня я люблю Вас меньше». Я уверен, что когда бы сегодня Вы были той, какою были вчера, Вы испытывали бы угрызения совести, которые я предсказывал Вам и которые, я полагаю, ничуть Вас не тревожат. Мои же угрызения совести – характера совсем иного.

Я часто раскаиваюсь в том, что слишком честно исполняю свою роль статуи. Вчера Вы подарили мне душу, и я в ответ хотел бы подарить Вам свою, да только сами Вы того не желаете. Вечный холщовый чехол! Вот за что, по Вашей милости, я мог бы осыпать Вас всеми мыслимыми ругательствами и, однако ж, никогда я не был так далек от этой мысли,, как до получения Вашего письма. В конце-то концов я похож на Вас – добрые воспоминания изгоняют из моей памяти дурные. Кстати, подумать только, какие нежности! Вы готовите мне сюрприз к отъезду. И думаете, что я стану сгорать от нетерпения? Вчера, возвращаясь с ужина, я вдруг понял, что наизусть помню монолог Текмессы ², которым Вы восхищались; и вот, коль скоро я люблю помечтать, я принялся переводить его стихами – английскими стихами, разумеется, ибо к стихам французским я испытываю отвращение. Я посвятил их Вам, но Вы их не получите. Впрочем, я заметил, что слову Ajax ужасно не хватает длины. Нужно ведь Ajax, не так ли?

Когда я увижу Вас, чтобы сказать то, чего Вы мне никогда не говорите? Видите, как мы повелеваем временем. Око подлаживается под нас. Между двумя бурями у нас всегда остается день зимородка ³. Назовите мне только два дня, так как я нынче на привязи.

39

Париж, вторник, 3 января 1843.

Наконец-то, вот что значит высказаться! Как же Вы добры, когда того хотите. И почему Вы так часто прикидываетесь злюкою? Нет, письменные благодарности не стоят ничего, и дипломатия моя, пущенная в ход ⁴⁴ для того, чтобы добыть столь хвалебные рекомендательные письма для Вашего брата заслуживает нескольких теплых слов при встрече. ?! от всего сердца прощу Вам все насмешки над шарами и Академией, о кото рой я думаю куда меньше, нежели Вы полагаете. И если когда-нибудь я сделаюсь академиком, я буду ничуть не тверже скалы. Да, возможно к тому времени я в известной мере очерствею и превращусь в некое подобие мумии, но в глубине души останусь все же неплохим малым. Возвращаясь к Персиани, я не вижу иного способа превратить ее в Давида, как ходить слушать ее каждый четверг. Что же до мадемуазель Рашели, я не способен наслаждаться стихами столь же часто, как музы кой; она – Рашель, а не музыка – напоминает мне, что я обещал рас сказать Вам одну историю. Рассказать ее теперь или приберечь до того дня, когда мы увидимся? Лучше я этот случай опишу, ибо при встрече мне без сомнения захочется сказать Вам многое другое. Итак, около двух педель назад я ужинал с мадемуазель Рашель² у одного академика. Всех нас собрали для того, чтобы представить ей Беранже. И великих людей там, надо признать, было довольно. Рашель приехала поздно, и появление ее было мне неприятно. Мужчины наговорили ей столько глупостей, а женщины, завидев ее, столько их наделали, что я забился в угол и сидел там, не вставая. К тому же я не беседовал с нею уже больше года. После ужина Беранже, с присущей ему прямотой и разумностью, сказал ей, что она напрасно растрачивает свой талант в салонах, ибо истинная ее публика лишь в стенах Французского театра и пр... Мадемуазель Рашель, казалось, безоговорочно приняла его наставление и, выказывая свое полнейшее с ним согласие, сыграла первый акт «Есфири» ³. Нужен был кто-то, кто подавал бы реплики, и она попросила, принести мне том Расина, что и было сделано одним академиком, исполнявшим обязанности чичисбея. Я довольно резко заметил, что ничего не смыслю в стихах и что среди присутствующих есть люди, которые разбираются в них лучше и продекламируют их артистичнее. Гюго сослался на зрение, другой– на что-то еще. В жертву принес себя хозяин дом л. Вообразите только Рашель в черном, стоящую между роялем и чайным столиком, на фоне двери, и входящую в роль. Глядеть на это перевесит щение на виду у всех было чрезвычайно забавно и в то же время пре красно; длилось приготовление не более двух минут, после чего Рашели начала:

«Ты ль это, милая Элиза?» *

«Наперсница» посреди своей реплики вдруг роняет очки и книгу; мину*, десять проходит прежде, чем «она» отыскивает страницу и вновь обретает дар зрения. Аудитория наблюдает, как Есфирь понемногу распали ется гневом. Но продолжает. Внезапно позади нее отворяется двери входит слуга. На него машут, чтобы он убрался. Он шмыгает обратно, v никак не может плотно затворить дверь. Вышеупомянутая дверь подр.» гивает и раскачивается, сопровождая голос Рашели мелодичным и пр-» забавным скрипом. Так и не дождавшись тишины, мадемуазель Ра шел приложила руку к сердцу и почувствовала себя дурно, однако ж, пришли

нув умирать на сцене, она дала время окружающим броситься ей на помощь. Во время интермедии Гюго и г. Тьер ⁵ разбранились в пух, споря о Расине; Гюго утверждал, что Расин мелок духом, а Корнель – велик. «Вы говорите так,– заметил на это Тьер,—оттого, что Вы—велики духом; Вы – Корнель (Гюго скромно опустил очи долу) той эпохи, где роль Расина исполняет Казимир Делавинь» ⁶. Предоставляю Вам подумать, была ли тут уместна скромность. Тем временем дурнота проходит и действие доигрывается до конца, правда, fiascheggiando *. Некто, близко знавший мадемуазель Рашель, произнес, выходя: «Как же она выругается, уезжая отсюда!» Фраза эта дала мне пищу для размышлений. Вот Вам моя история; и пожалуйста, не компрометируйте меня в глазах академиков, – это все, о чем я прошу.

В воскресенье я узнал Вас, лишь подойдя совсем близко. Первым моим порывом было броситься к Вам, но увидев, что Вы окружены целою свитой, я прошел мимо. Думаю, что поступил я верно. Обыкновенно вы бываете бледною, но в тот день даже щечки у Вас порозовели, благодаря, как я заключил, торжественности дня. Добрый вечер или, скорее, утро. Понедельник или, скорее, вторник. Теперь ведь всего-навсего три часа утра.

40

Париж, 9 <января) 1843

Я обеспокоен полнейшим молчанием Вашим, но не оттого, что опасаюсь «здравого размышления», а оттого, что боюсь, как бы Вы не расхворались, и ругаю себя, что затеял столь долгую прогулку, закончившуюся ветром и дождем. К счастью, оказалось, что почта по воскресеньям не работает, потому мне и пришлось ждать Ваше письмо. И хотя я очень от этого страдал, Вас я не виню нисколько. Я счастлив сообщить об этом, дабы Вы знали, что недостатки свои я исправляю, равно как и Вы. Итак, до свидания, притом до скорого. Глаз у меня уже прошел. А ваш, я думаю, все так же сверкает. До чего же мы все сами умеем испортить! Разве не стоит нам как можно скорее увидеться?

Я крайне опечален и потрясен. Одного из ближайших друзей моих, к которому я собирался съездить в Лондон, разбил паралич ⁴. Я даже не знаю, выживет ли он, или – что, пожалуй, даже хуже смерти,– ему суждено долго еще влачить то жалкое полуживотное существование, в какое болезнь эта погружает самые блестящие умы. И вот теперь меня терзает вопрос, не должен ли я немедля к нему ехать.

Прошу Вас, напишите, и непременно что-нибудь нежное, что отогнало бы от меня эти печальные мысли.

с хрипами и свистящим дыханием (иг.).

41

Четверг утром, 02 января> 1843.

Увы! Да, бедняга Шарп,– это его так внезапно и жестоко хватил удар. С 5-то числа у меня нет о нем никаких известий, и если Вы знаете в Лондоне кого-нибудь, кто мог бы дать мне верные сведения, соблаговолите написать этому человеку и спросите, .каково состояние больного и на что еще можно надеяться. Быть может Вы знакомы с его сестрой. Я полагаю, что видеться с ним Вы могли как раз у нее. Возможно против Вашей воли, но в последнем письме слишком уж чувствуется «здравое размышление». И, однако ж, попадаются в нем ласковые строчки, ускользнувшие, видимо, от Вашего внимания. Вы вовсю стараетесь быть плохою, но достигаете этого лишь ценой невероятных усилий.,

Задумывались, ли Вы когда-либо над тем, как это чудесно придумано – собрать в прекрасном дворце картины и статуи и дать возможность всем любоваться ими. К несчастью, скоро всю красоту эту закроют и развесят там отвратительную современную мазню. Разве Вас это не расстраивает? Поверьте, нам должно проститься со всеми древними статуями. Весьма удачный день, скажем, суббота, ибо по субботам туда ходят одни лишь англичане, которые не слишком мешают тем, кто любит разглядывать картины вблизи. Что скажете Вы о субботе, то есть о послезавтра? Это – последняя возможная суббота. Слово «последняя» причиняет мне боль. Итак, до субботы. Вы пишете, что мучаетесь угрызениями совести, вспоминая о моем больном глазе. Отчего же это? Избежать сего несчастья можно было двояким образом: я мог бережнее относиться к моему глазу, а Вы могли его Полечить; вот от этого, я думаю, Вас и Мучают угрызения совести, во всяком случае они, верно, мучили Вас, пока их не сменили «здравые размышления». Если ничего не изменится, мы встретимся в субботу, в два часа, перед «Джокондой» разве только погода вконец не испортится; но надеюсь, этого не произойдет, и если случится какая-то помеха, так только по Вашей вине.

Зачем Вы пользуетесь такими крохотными листочками бумаги и зачем пишете мне всего-навсего три строчки, две из них используя на то, чтобы бранить меня? Что толку вздыхать об ускоряющемся беге жизни, главное – не упускать своего счастья! И разве не лучше, когда есть чтр вспомнить, нежели существовать в коконе долгие годы, не оставляющие но себе никаких воспоминаний.

42

Париж, воскресенье, 05} января 1843.

Благодарю Вас за желание меня успокоить, но пылающие щеки, о которых Вы вскользь упоминаете, внушают мне страх. Поверьте, я очень сожалею, что заставил Вас выйти в такой ужасающий ливень. Я редко решаюсь принести кого-либо в жертву моим желаниям, и когда это случается, меня мучают страшные угрызения совести. Но в конце концов Вы не больны и на меня не сердитесь, а это – самое главное. Хорошо, когда время от времени на человека сваливаются мелкие горести – они отводят большую беду. Вот мы и кинули кость дьяволу. По-моему, оба мы были печальны и мрачны, однако ж в глубине души довольны. Бывает, когда на сердце весело, но показывать того не хочется. Как желал бы я, чтобы чувствования Ваши хоть сколько-нибудь сходились с моими. И я буду верить в это, даже если Вы станете утверждать обратное. Два раза Вы сказали мне: «До свидания!» Это – добрый знак, не так ли? Но где и как? Последняя выдумка моя была столь неудачна, что повергла меня в совершеннейшее уныние. И отныне я готов следовать лишь Вашим пожеланиям.

Нынче вечером у меня разыгрался сильнейший насморк, но дождь-тут, я думаю, вовсе ни при чем. Все утро я разглядывал всевозможные талисманы – халдейские, персидские и прочие поделки в темной галерее, у антиквара, который прямо трясся от страха, как бы я у него чего-нибудь не стащил. Решив помучить его, я и торчал там на холоде куда дольше, чем того требовал интерес мой к его коллекции.

Доброй ночи и до скорого свидания. Теперь повелеваете Вы. Не затем ли мне так хочется видеть Вас, чтобы убедиться, что Вы не простудились, не впали в уныние и не рассердились.

43

Понедельник утром, {16 января 1843}.

Вот это – настоящий разговор. Завтра, в два часа, там, где Вы скажете. И надеюсь увидеть Вас вполне здоровою; мигрень будет забыта – хотя она не мешает Вам быть любезней обычного. Прощайте; я счастлив буду полюбоваться «Джокондою» вместе с Вами. Мне предстоит еще обежать весь Париж, а потому сейчас я лишь благодарю Вас за эту почти нежданную милость.

44

Среда, <18 января 1843}.

Не так страшен черт, как его малюют, не правда ли? Я рад был узнать, что Вы не подхватили насморка и хорошо выспались. Сказать больше я не решаюсь. Подумайте все же – ведь Музей закроется 20 января для подготовки к выставке картин *, и, право, жаль было бы не попрощаться с ним. Разумеется, в ответ на сие предложение Вы найдете тысячу и одно «но». Однако ж берегитесь, 21 января Вы, быть может, горько раскаетесь в том, что Вам недостало мужества, какое Вы проявили вчера.

45

Воскресенье вечером. Январь 1843.

Что до меня, я не чувствую большой усталости, но прослеживая по карте пути странствований наших, вижу, что оба мы должны бы были остаться без ног. А все оттого, что мне счастье придает силы, а у Вас оно их отнимает. Wer besser liebt**? Ужицал я в городе; затем отправился на раут. И заснул совсем поздно, вспоминая нашу прогулку.

Вы правы, говоря, что так бывает только в мечтах. Но разве не величайшие счастливцы те, кто может окунуться в мечту, стоит им только захотеть? И коль скоро диктуете обыкновенно Вы, Вам и решать, когда может повториться эта сказка. Вы пишете, что мы ничем не выразили нашего отношения друг к другу. Не понимаю. Быть может, я заставил Вас слишком много ходить? Но как мы могли этого избежать? Я-то очень доволен Вашим отношением ко мне и расхваливал бы его еще больше, когда бы не опасался славословиями Вас испортить. А о безумствах не тревожтесь – они узаконены. И когда у Вас возникает вдруг желание в чем-то укорить меня, подумайте, а не предпочитаете ли Вы, really truly^{45 46}*, как раз обратное. Искренность, меж тем, не относится к наиболее заметным Вашим достоинствам. Вы посмеялись надо мною и почти обиделись, когда я упомянул как-то раз о желании уснуть, вернее, об оце пенении, какое находит иногда на человека, когда он чувствует себя •слишком счастливым, чтобы искать слова, которые могли бы выразить состояние его души. А вчера я заметил, что Вас охватила та самая дре ма, какая стоит любого оживления. Так что я мог бы вернуть Вам Ваши же упреки, но на душе у меня было слишком хорошо, и я боялся •спугнуть свое счастие.

Прощайте, любезнейший друг мой, и, надеюсь, до скорой встречи.

46

Среда вечером, январь 1843 <Я>.

Весь день прождал я Ваше письмо. Мне казалось, что мостовые сухи и небо вполне сносно. Но Вам, верно, нужно теперь, чтобы солнце светило, как в прошлый четверг. Кроме того, я думаю, Вам пришлось славно потрудиться, чтобы составить письмо, которое я только что получил. Оно в себе содержит и упреки, и угрозы, причем все это преподнесено в изящнейшей манере, которую Вы так хорошо усвоили. Поначалу разрешите поблагодарить Вас за искренность и отплатить той же монетою. Начну с упреков: я полагаю, что Вы из мухи делаете слона. Подолгу размышляя над событиями и в ходе размышлений преувеличивая их, Вы придаете тому, что сами называете «вольностями», a star chamber matter

Есть один лишь вопрос, хоть в какой-то мере стоящий объяснений. Вы упоминаете о «прежних случаях» и, кажется, думаете, будто я не покладая рук, терпеливо и вероломно, точно бывалый министр, подобные случаи изыскиваю. Однако ж, призвав на помощь память, Вы убедитесь, сколь далеко это от правды. А если надобно приводить доказательства касательно «прежних случаев», так я могу вспомнить салон на улице Сент-Оноре где мы впервые увиделись снова, или первое наше посещение Лувра, едва не стоившее мне глаза. В то время" все это казалось Вам вполне естественным, но теперь – другое дело. Должны же Вы видеть, что если иной раз я и уступаю своим желаниям, то останавливаюсь тотчас – стоит мне заметить, что Вам это неприятно; и также Вы должны видеть, что я часто мечтаю о чем-либо, но дела до конца не довожу. Ну вот, кажется, хватит упреков и прежних случаев.

Что же до угроз, поверьте, я к ним весьма чувствителен. Однако хоть они и пугают меня, я не могу удержаться и не высказать еще раз всего, что думаю. Для меня нет ничего легче, чем надавать Вам с три короба обещаний, но я чувствую, что не сумею их исполнить. А потому довольствуйтесь теми отношениями, какие между нами сложились, или же не будемте видеться вовсе. Я должен сказать, что та последовательность и известное ожесточение, с каким Вы противитесь вышеупомянутым «вольностям», делают их для меня еще дороже и они приобретают в моих глазах еще большую значимость. А ведь они могли бы стать единственным доказательством тех чувств, какие Вы, быть может, ко мне питаете. Если же видеть Вас надобно для того лишь, чтобы противостоять самым невинным желаниям – такая святость свыше моих сил. От встреч с Вами я, без сомнения, всегда получал бы несказанную радость, но превратиться в статую, как то случилось с царем из «Тысячи и одной ночи» ², я не могу.

Вот мы и объяснились вполне ясно – и Вы и я. И целомудрие под-скажет Вам, отложим мы первую нашу прогулку на несколько лет или до первого солнечного дня. Видите, я не принял Вашего совета и не сделался лицемером. Впрочем, Вы знали заранее, что на это я не пойду. Единственное лицемерие, на какое я способен,– это скрывать от дорогих мне людей ту боль, какую они мне причиняют. Некоторое время я могу делать над собой такое усилие, но постоянно – нет. Когда Вы получите письмо, пройдет уже неделя с тех пор, как мы не виделись. И если Вы не отказываетесь от Ваших угроз, тотчас же мне напишите. С Вашей стороны это будет весьма любезно, за что я и буду Вам весьма признателен.

47

Январь 184S (?).

Я не удивляюсь более тому, как скоро и полно выучили Вы немецкий г право же, Вы чувствуете самую сущность этого языка, ибо и по-французски составляете фразы, достойные Жан-Поля; вот, к ^ примеру, когда Вы говорите: «Болезнь моя есть следствие счастья, которое само уже почти страдание!», что в прозе, видимо, означает: «Я поправилась, да, впрочем, и хворала несерьезно». Вы правы, отчитывая меня за недостаток пиетета к больным,– я и сам неустанно корю себя за то, что заставил Вас ходить и разрешил долго просидеть в тени. В остальном же угрызения совести меня не мучают, равно как, надеюсь, и Вас. Вопреки обыкно вению, помню я все, как в тумане. И похожу на кота, который, попивши молока, долго потом облизывает усы. Согласитесь, что отдых, о котором Вы говорите иногда так восторженно, и даже kef ⁴⁷, как наивысшая его форма, ни в какое сравнение не идет со счастьем, «которое само ужо почти страдание». Нет ничего хуже участи устрицы, даже устрицы уцелевшей. Вы полагаете, будто балуете меня, меж тем как сами избалованы и такой мере, что с трудом соглашаетесь побаловать других. Доведя человека до исступления, Вы празднуете победу, и я, мне кажется, заслужил от Вас похвалу за благородство, проявленное мною в ответ на Ваши резкости. Я восхищен собою, А Вы вместо нравоучений лучше скажите мне что-нибудь ласковое или наговорите тьму розовых нелепиц, которые так прелестно звучат в Ваших устах. Вы заставили меня вновь проделать путешествие по Азии, причем интереснее, чем оно было на самом деле Машина, что летит быстрее поезда.– к нашим услугам, оба мы носим ее в голове. Я уловил «hint» ²* и, лишь только получил Ваше письмо, тот час отправился вместе с Вами в Тир и Эфес, где мы забрались в чудес яый эфесский грот. Мы сидели на древних саркофагах и разговаривали обо всем на свете. Мы ссорились и мирились – все как тогда, на т<»й по лице. Правда, видели нас только ящерицы, большущие, но совсем без обидные, хотя и страшно уродливые. Однако даже in the mind’s eye '* Вы представляетесь мне не такою нежной, как я хотел бы; и в Эфесе, надув губки, Вы злоупотребляете моим терпением.

Вы говорили как-то о сюрпризе, который готовите мне; но, положа руку на сердце, разве могу я в это поверить? Все, на что Вы способны,– это уступить, когда все выдумки Ваши исчерпаны. Ну как заставите Вы себя кого-либо одарить, если талант Ваш состоит в умении отказывать? К примеру, я совершеннейше убежден, что Вам никогда и в голову не приходило назначить самой день следующей нашей прогулки. Скажем, предпочитаете Вы понедельник или вторник? Небо, право же, беспокоит меня, однако я уповаю на нашего демона благосклонного, как говаривали греки. По сему случаю хочу принести Вам отрывок из греческой трагедии, которую переведу слово в слово, а Вы скажете мне Ваше мнение. Мне думается, что испанская комедия затерялась где-то между той чертой, какую мы уже перешли, и той, за какою мы вновь теперь оказались. Я принесу Вам другую. И, продолжая настаивать на том, чтобы Вы прочли историю графа Вилья-Медиана, я отыщу для Вас стихотворение герцога Риваса Прощайте; гоните от себя задние мысли и поста-райтесъ думать обо мне хорошо. Вы знаете, что я имею в виду. И напомните мне про историю о сомнамбуле, которую я все собираюсь рассказать Вам,

48

Париж, 21 января 1843.

Вы любезны чрезвычайно, и я благодарю Вас за первое Ваше письмо, доставившее мне радость, много большую, нежели второе, где чувствуется известная доля «по здравому размышлению». Однако ж приятности и оно не лишено. Вот по-немецки, право же, писать надобно поразборчивее. А так без комментариев мне не обойтись, притом, разумеется, комментариев устных, ибо они вернее. Поначалу я прочел heilige empfindung а теперь думаю, что читать следует selige ²*. Но это слово имеет два смысла. Подразумевается ли чувство счастья или же мертвое, иссякнувшее чувство, чувство, навеки уснувшее? Если б я видел Вас за составлением письма, по выражению лица я, возможно, и догадался бы, что Вы хотели сказать. С Вашей же стороны это – двойное кокетство,– Вы пишете неразборчиво и тем еще более затуманиваете смысл. Увы! Вы полагаете меня человеком более сведущим в вопросах туалета, нежели я есть на самом деле. Меж тем мнение мое на сей предмет сложилось давным-давно; я изложу его, если это Вам будет угодно; однако я по большей части ничего не смыслю в прекрасных вещах, коими принято восторгаться, разве что кто-нибудь на них мне укажет; но уверяю Вас, если Вы объясните, я тотчас все пойму. Но когда и как? Вот два вопроса, занимающих меня не менее, чем Ваши «зачем» и «кого ради»! Не сожалеете ли Вы хоть сколько-нибудь о тех дивных днях, какие можно было бы провести вместе, наслаждаясь весенним солнышком? И никакой опасности для восхитительных сапожек! Скажите, что думали об этом и размышляете до сей поры,– я запасусь еще терпением; но только надобно не думать, а решать. Я не испытываю ни малейшего желания напоминать Вам о Ваших обещаниях, ибо надеюсь, что к чистосердечному намерению исполнить их Вы добавите не менее искреннее желание не заставлять меня ждать слишком долго. Тот ливень и все последовавшие за ним события повергли меня в такое отчаяние, что я буквально таю от нежности и готов на любое самопожертвование. Теперь я уже довольно доверяю Вам, чтобы не опасаться, что Вы воспользуетесь этим и станете меня тиранить. А Вы к тому имеете, сдается мне, большую склонность; прежде и я страдал этим недостатком – я имею в виду страсть к тиранству,– однако ныне от него избавился, с чем себя и поздравляю. Прощайте же, dearest³*. И хоть немножко думайте обо мне.

священное чувство (нем.). •’* счастливое (нем.).

** дражайшая (англ.).

49

27 января 1848

Вот что со мною стряслось. Нынче утром мне было очень худо, но я все же принужден был нанести несколько визитов, возвратился я изрядно раздраженный часов около пяти и задремал у камина за чтением доктора Штраусса с сигарою во рту. И вот привиделось мне, будто сижу я в том самом кресле, только читаю, бодрствуя, как вдруг входите Вы и говорите: «Проще всего – видеться нам тут, не правда ли? – Проще, но не лучше»,– отвечаю я, ибо мне кажется, что в комнате кроме нас находятся еще два или три человека. Однако ж мы продолжаем беседовать как ни в чем не бывало/на чем я и проснулся, а проснувшись, обнаружил от Вас письмо. Видите, до чего расчудесно спать! По-моему, никакой злости в письмах моих не было, а стало быть и прощения мне просить не за что. Скорее уж Вам пристало бы просить прощения у меня, но Вы делаете это с такой ничтожною долей раскаяния и с такой иронией, что мне тотчас видно, в какой мере утратили Вы почтение, какое некогда ко мне питали. Меж тем, несмотря на всю решимость, я не в силах долго на Вас гневаться и покорно продолжаю оставаться Вашей жертвой; но душевной щедростью моей Вы лучше не злоупотребляйте. Это было бы неблагородно и невеликодушно. Вы пишете о солнце и советуете мне насладиться им после дождичка в четверг, под святую пятницу; возможно в июле оно и в самом деле появится на горизонте; но только надобно ли так долго ждать? Что и говорить, пасмурная погода Вас просто escar-mentada **. Однако не могли ли бы мы, приняв, разумеется, меры предосторожности, воспользоваться первыми же погожими днями? Мне не хо^: телось бы, чтобы из-за меня Вы подхватили насморк. Наденьте Ваши сапожки-скороходы. Видеть Вас в любом костюме всегда доставляет мне живейшее удовольствие. А что это за боль в боку, о которой Вы говорите так небрежно? Знаете ли Вы, что именно так начинается воспаление легких? Вы можете пойти на бал, а возвращаясь, простудиться. Успокойте меня поскорее, прошу Вас. Лучше уж crosse^{48 49}*, только не болейте. Но если Вы будете чувствовать себя совершенно здоровою, если будете в добром расположении духа, и погода в субботу будет хоть сколько-нибудь подходящая, почему бы нам не совершить этой прогулки? Мы могли бы отправиться куда-нибудь подальше от людей, побродить вместе, побеседовать. Если Вы не можете или не хотите встречаться в субботу, я не рассержусь, но хоть постарайтесь, чтобы мы увиделись поскорее. Когда я прошу Вас о чем-то, Вы исполняете это, лишь доведя меня прежде до исступления, и сводите на нет чувство признательности, каким я должен был бы проникнуться; сверх того, Вы лишаете себя тех заслуг, какие зачлись бы Вам, прояви Вы великодушие без долгого промедления. Беседовать и – что кое-когда все же с нами случается – думать вместе, да разве таким наслаждением пресыщаются? Отвечать можно, разумеется, лишь за себя самого, но для меня каждая прогулка наша счастливее предыдущей, ибо воспоминания о ней остаются со мною. Последнюю прогулку я исключаю и, напротив, желал бы поскорее вычеркнуть ее из памяти, заменив другой, после которой Вы вернетесь совершенно здоровою. Вот мирный договор и заключен, и в четверг я жду приказа Вашего о его ратификации.