Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

<Дино), но гораздо свирепее его. Дама закричала и упала в обморок – обыкновенное явление! Но ревнивца не выбросили в окно, хотя это было бы единственным разумным поступком.

Прощайте.

216

Суббота, 12 мая 1860.

Поздравляю Вас с хорошей погодою и солнышком. Здесь льет дождь не переставая. А когда дождя нет, стоит влажная жара. Воздух напоен грозою, и людям нервным, вроде меня, так же покойно, как скрипичным струнам, попавшим в огонь. В довершение всех бед я вынужден оставаться тут до окончания сезона, которому пока еще и конца не видно. Вот Вы и получили подробнейшие сведения о моих планах; хотел бы я знать, так же ли хороши и Ваши, но покуда не имею о них ни малейшего понятия. На этих днях случилась тут презабавная историйка: г. Буатель¹, префект полиции, человек, который должен быть информирован лучше всех в Париже, узнал от верных агентов, что Государственный министр г. Фульд² отправился ночевать в дом, который он недавно для себя построил в предместье Сент-Оноре. На другой день рано утром префект заехал туда и, с чувством пожав министру руку, выразил ему свое сочувствие по поводу того, что произошло. Г. Фульд подумал было, что речь идет о проказах его сына, находящегося в Англии. Недоразумение длилось еще некоторое время, пока префект не спросил у г. Фульда имени его преемника. Г. Фульд ответил на это, что он приехал отпраздновать новоселье в свой новый дом и, решив не тратить времени на дорогу в министерство, остался здесь ночевать. Здешние карлиеты в отчаянии от несостоятельности Монтемолина³. Вполне возможно, что он дожидался расстрела Ортеги, чтобы объявить об отречении, ибо находился во власти столь исключительного явления, как страх. А ведь благороднее было бы поспешить, и никого бы тогда не расстреляли. Остался еще один брат в Лондоне; он пока не отрекается и к тому же у него есть дети; вовут его <Хуан-Карлос), а женат он на дочери герцога <Моденского). Он обманом выманил у жены бриллианты и с помощью этой добычи содержит горничную оной. Что и говорить, во вкусе ему не откажешь. Сдается мне, что Ламорисьеру⁴ порядком надоело уже одолевать препоны, встречающиеся ему в папских владениях. Кардинал Антонелли ⁵ не так давно в беседе с одним иноземным посланником говорил, что никогда не встречал человека, достойнее Ламорисьера: «Я описал ему обстоятельства, и он тотчас нашел пять или шесть решений проблемы; к тому же он так блестяще говорит, что за какой-нибудь час изложил мне четыре совершенно различных мнения по одному и тому же вопросу, притом все они были аргументированы столь убедительно, что я прямо-таки растерялся перед многообразием выбора». У нас тут все крайне озабочены экспедицией Гарибальди^в и опасаются, как бы в результате не осложнилась обстановка вообще. Я думаю, что г. де Кавур⁷ не слишком бы рассердился, когда бы Гарибальди сломал себе в Сицилии хребет; но вот если ему повезет, он станет в десять раз опасней. Вы, верно, удивлены будете, узнав, что я работаю – пишу, как в лучшие времена. При встрече* расскажу, какое странное обстоятельство заставило меня стряхнуть застарелую лень. Описывать это было бы слишком долго, но на сей раз^-речь идет о непривычных для Вас произведениях. Прочтите книгу Гранье* де Кассаньяка о жирондистах⁸. Есть в ней куски прелюбопытнейшие; встречаются страшные описания резни и прочих революционных глупостей, к тому же она написана со страстью и подлинным вдохновением.

Три дня тому был у меня с визитом г. Фейдо⁹, который оказался весьма красивым юношей, но слишком уж наивным в своем тщеславии. Он направляется в Испанию, дабы восполнить то, что упустили Сервантес и Лесаж! У него готовы замыслы множества романов – никак не менее тридцати, действие которых он собирается развернуть в тридцати различных странах, а посему он путешествует.

Прощайте; я неотступно думаю о вас, несмотря на все Ваши недостатки ................... ......

217

Замок Фонтенбло ⁱ_y 12 июня 1860.

Почему Вы не написали мне? А должны были бы это сделать – и по множеству причин. Меня тут задержали до конца недели. Я от души надеюсь застать вас в Париже, ибо Вы, наверное, продлите Вашу сельскую жизнь, если вы так же страдали от погоды, как и мы. Однако ж в паузах между дождем мы совершили несколько приятнейших прогулок по лесам; все кругом – однотонного цвета спаржи, что, при отсутствии солнца, со-здает весьма унылое впечатление. Встречаются тут и скалы, и вересковые пустоши, прелестью которых можно было бы наслаждаться, гуляя по ним вдвоем и беседуя о самых разных вещах, как мы это с BaMff умеем; но мы отправляемся на прогулку длинною вереницей шарабанов, и далеко не всегда попадаются подходящие спутники, которым приятно друг с другом беседовать. Впрочем, не сыскать республики, где бы дышалось свободнее, равно как не сыскать и более гостеприимных хозяев замка. Но, со всем тем, в сутках – 24 часа, из коих по меньшей мере четыре приходится проводить в лосинах, что несколько тягостно уже теперь, когда все размякли и дурные привычки прочно вошли в нашу жизнь.

В первые же дни после приезда я схватил чудовищный насморк. Однако как Господь, жалея стриженую овцу, не дает разгуляться ветру* так и меня с той поры, как я начал кашлять, отпустили все мои боли.

Я ни на минуту не допускаю мысли, что Вы меня не дождетесь. Нелепо было бы ехать на море, прежде чем установится ясная, а главное, теплая погода. Призовите Ваших друзей к терпению; у меня тоже его предостаточно и хватает на то, чтобы сотни раз повторять одно и то же человеку, который решительно не желает прислушиваться к моим словам.

Прощайте......................-

218

Париж, воскресенье вечером, июля>

Письмо Ваше я получил нынче утром. И узнав, что море неспокойно, стал меньше расстраиваться из-за того, что сижу в Париже. Но ведь не может же мерзейшая погода эта длиться вечно – правда, в газетах каждый день обещают временами солнце.

Конца нашей сессии не видно и это страшно меня злит. Я изыскиваю возможность улизнуть, но ничего не получается – слишком я заметен, а потому приходится стоять на якоре. Однако ж все это вовсе не означает, что если бы меня согласились подождать и попросили, я не был бы готов проехать пятьдесят лье, чтобы отобедать с Вами; вот я и беру на себя смелость наисмирнейше внушить это Вам. Уехав так рано, Вы лишите себя великолепного спектакля ² и возможности увидеть меня in fuocchi ⁸⁸ и в черных перчатках на улице Риволи, среди толп поклонниц. Не знаю, сколько вакантных мест откроется после этой пышной церемонии среди нашей братии, но боюсь, что выиграют от нее только могильщики. Третьего дня явилось тридцать тысяч человек окропиться святой водою и еще больше их пожаловало сегодня. Из этого наинаглядней-ше видно, сколь много в великой нашей нации праздных зевак. Она куда глупее в целом, чем это принято считать, и это еще мягко сказано.

Орлеанисты утверждают, что г. Бренье ³ явился жертвою не слишком покладистого мужа; мне, однако ж, сие представляется маловероятным, принимая во внимание громадный его живот. Скорее думается, что лаццарони ⁴ вознамерились таким образом отомстить за своего поруганного короля. Либералы, жаждая возмездия, принялись убивать полицейских комиссаров, чем оказали г. Бренье неоценимую услугу. Северные итальянцы в живости чувств много уступают неаполитанцам. По словам Стендаля, им присущи и логика, и здравый смысл, тогда как неаполитанцы походят на дурно воспитанных двенадцатилетних детей. Возможно нынче осенью мы увидим превосходные тому примеры – ради этого стоило бы вместо Африки поехать туда. Мечтаю увидеть Вас. тогда, когда Ваша гостиная наполнится диковинками, вывезенными из путешествия, и Вы появитесь в пестром халате и домашних туфлях без каблука. И Вы, наверное, затоскуете по парижской грязи. Впрочем, я не хочу пока говорить о Вашем путешествии. Может произойти еще множество событий, которые заставят Вас изменить планы. Мои– Вам известны ⁵. До конца июля я пробуду в British Museum; потом заеду на несколько дней в Бат, а затем – в Шотландию, где дождусь начала сентября и приглашения от Вас.

Прощайте.

219

Париж, четвергу 12 июля 1860.

Вот теперь, сдается мне, погода наконец установилась. Уеду я, по всей: вероятности, в начале будущей недели. И, если Вы решите вдруг в первых числах августа съездить на берег моря повидаться с леди ***, надеюсь, Вы соблаговолите сообщить мне об этом. Воображаю, как хороша нынче английская природа и как приятно было бы провести несколько дней у Вашей подруги, гуляя, любуясь морем, лакомясь креветками и сидя за чашкою чая перед распахнутыми окнами. Я все еще немного нездоров. Вчера в особенности мне было очень не по себе. Однако ж мой новый друг неотлучно составляет мне компанию. Я имею в виду воспитанника моего – совенка, натуру чувствительную чрезвычайно. После ужина я его выпускаю, он летает по моей спальне и, за неимением мелких птичек, весьма проворно хватает мух. Физиономия у него презабавнейшая, и всем своим видом и необыкновенно важным выражением он походит на надутого, чванливого человека. Похороны были ужасны Ч Битых два часа шли мы от Пале-Рояля до Инвалидов, затем отстояли мессу, а затем выслушали надгробную речь аббата Кёра², в которой он превознес принципы восемьдесят девятого года, говоря, что наши солдаты готовы голову сложить в защиту папы. К этому он добавил, что Наполеон Первый был противником войны, но его то и дело вынуждали защищаться. Самым прекрасным во всей церемонии был «De profondis»,. доносившийся снизу, из склепа, сквозь завесу из черного крепа, отделявшую нас от гробницы. Мне кажется, будь я музыкантом, я воспользовался бы восхитительным эффектом звука, приглушенного материей, и употребил бы его в каком-нибудь пышном оперном спектакле. В Париже совсем уже никого не осталось. По вечерам на Елисейских Полях можно послушать музыку Мюзара ³; там встречаются вперемешку и прекрасные дамы, и лоретки, и отличить их друг от друга почти невозможно. Кроме этого в цирке можно посмотреть дрессированных собачек, которые, перебирая лапами, стараются удержать шары, лежащие на наклонной плоскости. Наш век теряет всяческий вкус к развлечениям интеллектуальным. Прочли ли Вы книгу, которую я давал Вам, и развлекла ли она Вас? «История госпожи де ля Гетт» ⁴ нравится мне больше «Голландской еврейки»⁵, где попадаются вещи, которые должны были бы Вас покоробить. Меня просят порекомендовать какой-либо английский роман для больного, который ничего другого не читает. Быть может Вы мне что-нибудь посоветуете. Я только что состряпал большущий отчет о Парижской библиотеке ®. Он-то, думаю, меня и доконал. Я трачу время, вмешиваясь в то, что не имеет ко мне ни малейшего отношения, а на меня взваливают еще и чужие дела. Порой мне хочется успеть перед смертью написать роман, однако ж то мужество меня покидает, то, когда вдруг появляются творческие силы, меня принуждают исполнять дурацкие административные обязанности. До отъезда я обязательно напишу Вам.

Прощайте.

220

Лондон, British Museum, 20 июля 1860.

В высшей степени любезно с Вашей стороны не подавать никаких признаков жизни и не написать мне до моего отъезда ни единого слова. Я не прощу Вас, покуда мы не увидимся. Бесчисленные препятствия задерживали меня, и я сумел выехать лишь вчера утром, при отвратительной погоде. Меж тем на море я вел себя довольно героически и был почти единственным, кто не отдавал душу пенящимся волнам. Погода тут оказалась такая, какая бывает в Париже во время затмения. Мне .всегда требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к специфическому лондонскому освещению. Кажется, будто свет здесь просачивается сквозь пелену темного газа. Освещение это и незашторенные окна будут раздражать меня еще в течение нескольких дней. Зато я ублажаю себя множеством вкуснейших вещей: ужинаю и обедаю, точно великий обжора, чего давно уже со мною не случалось. Единственно,, я сожалею о том* ^то нет тут моей совушки, которая по вечерам играет у меня на ковре, словно кот, которого Вы когда-то знавали. Уверяю Вас, существо это прелестное, уж разум у нее намного превосходит ее собственные размеры, ибо вся она не больше моего кулака. Мне необыкновенно важно .подробнейшим и точнейшим образом знать до конца текущего месяца, как скоро намереваетесь Вы возвратиться в Париж, сколько времени там пробудете и когда думаете ехать в Алжир *. Свои планы я буду строить в зависимости от Ваших. Мне нет нужды говорить, что всецело от Вас зависит, когда я уеду из Шотландского нагорья и поеду ли я туда вообще. Но не думайте и, главное, не делайте вида, будто думаете, что это •будет с моей стороны жертвой. И стоит Вам сообщить, что Вы – в Париже, как я завтра же туда вернусь. В намерениях своих руководствуйтесь ■тем, что я пробуду здесь до 30-го.

Прощайте; я решительно на Вас сердит.

221

Среда вечером, 1 августа 1860, 9_У South Parade_f Bath.

Перед отъездом из Лондона я купил для Вас синюю вуаль. Очень хотелось Вам написать, но министр завалил меня поручениями, и с Вашей стороны явилось бы актом милосердия помочь мне их исполнить. Платья, шляпы и ленты я выбирал самые затейливые, какие только мог отыскать. Боюсь, как бы французские собаки не бросились на несчастных, которые решатся надеть эти прекрасные выбранные мною вещи; я на Вас сердит за решительный отказ совершить путешествие в Англию, покуда я здесь. Сие Вас не привлекает. Меж тем Вы чувствуете, что ради того, чтобы повидаться с Вами до Вашего отъезда, я готов немедля распрощаться и с горными красотами, и с вересковыми пустошами. Пусть, расставаясь так надолго, мы сохраним хотя бы воспоминание о счастливом миге. ................. . .

Неделю целую я вел жизнь, которая запалила бы и чистокровного коня – весь день в бегах, shopping and viiting ⁸⁹, по вечерам – непременные ужины в особняках у местной знати, где подают одни и те же блюда и встречаются всюду почти одни и те же физиономии. Имена хозяев немедля стираются из моей памяти, притом что в белых бабочках и во фраках все англичане кажутся мне на одно лицо. Ненавидят нас тут вовсю и еще больше боятся. Нет ничего забавнее внушаемого нами страха, который они даже не дают себе труда скрывать. Местные добровольцы еще глупее наших национальных гвардейцев в 1830-м, ибо в этой стране ко всему относятся серьезнее, чем где бы то ни было. Я знаю одного милейшего господина, который, будучи семидесяти шести лет от роду, ежедневно проделывает целый набор упражнений в шароварах, какие носят зуавы. Совет министров не имеет влияния вовсе и сам не знает, чего хочет, равно как и оппозиция. Правда все – и важные персоны, и мелкие сошки – сходятся на том, что мы желаем все прибрать к рукам. В то же время не найти никого, кто не чувствовал бы, что война невозможна, ибо нельзя же прибрать к рукам три королевства. Мне не очень понравилось письмо императора к г. де Персиньи Думается, лучше было бы совсем ничего не говорить или же сказать то, о чем я твержу им каждый вечер, то есть что они чудовищно глупы. Советую как можно скорее мне ответить, ибо я пребываю нынче в глубокой меланхолии и нуждаюсь в утешении. В Лондон я вернусь в будущий понедельник. Пишите мне: 18, Arlington street, в доме г. Эллиса. Долго я у него не задержусь и без промедления выеду в Гленкойх, вероятно вместе с ним. Этот же городок совершенно очарователен. Дыму в воздухе немного и всюду вокруг – зеленые, лесистые холмы. К тому же здесь не очень холодно. Живу я у друзей, людей разумных, и местные купанья действуют на меня благотворно.

Прощайте.......................

222

8 августа 1860 г., Лондон, 18, Arlington street.

Ваше письмо я получаю прямо в дверях, перед самым отъездом в Гленкойх. Нет нужды говорить, что оно не принесло мне ни капли радости. Однако ж я ничуть Вас в том не упрекаю. И занят я в настоящую минуту лишь поисками возможности с Вами проститься. Но и Вы тоже постарайтесь сделать что-нибудь, высвободить хоть немного времени. Я не теряю надежды, что, взявшись за дело вдвоем, мы сумеем увидеться и провести вместе несколько часов. Чем больше я думаю о Вашей поездке в Алжир, тем большим безумием она мне представляется. Сложность положения на Востоке совершенно очевидна, и каждую минуту обстановка грозит осложниться еще более; брата Вашего могут срочно отозвать телеграммою, и Вы окажетесь в весьма затруднительном положении, оставшись одна среди Ваших арабов. Мне представляется весьма вероятным, что высадка французов в Сирии повлечет за собою – повею⁹⁰ ду на Востоке – разгул грабежа и резни. Кроме того похоже, что в турецких провинциях в Греции, иными словами, в Фессалии, Македонии и христианской Албании также произойдет взрыв. Все будет полыхать этой зимою на Востоке. И потому я повторяю: ехать теперь в Алжир мне кажется подлинным безумием. Добро бы был еще для Вас в этом путешествии какой-то особый интерес. Вы уже, сдается мне, о своем ре⁹⁰

шении сожалеете .....................

Погода стоит ужасающая. Вчера, впервые после приезда моего в Англию, выглянуло солнце, но нынче утром, просыпаясь, я уже слышал, как дождь хлещет в окно. Барометр стоит совсем низко, и в сотне шагов нельзя ничего разглядеть. Я не совсем понимаю, как будут убирать хлеб при таком ветре, холоде и дожде. В «Таймс» я вычитал, будто в Инвернессе ⁹⁰, где мне предстоит ночевать в будущий понедельник, выпало четыре фута снега. Достанет ли в Шотландии угля и пледов, чтобы выстоять против стольких бедствий? Но, несмотря на холодную и пасмурную погоду, которая преследовала меня и в Бате, и в окрестностях его, край мне понравился чрезвычайно. Я любовался изящно очерченными холмами, великолепными деревьями и такой пышной зеленью, какой в других местах и не сыщешь,– разве что в горных долинах Швейцарии. Однако ж все это не стоит Сен-Клу или Версаля в хорошую погоду. Прощайте, друг любезный; я крайне опечален и хотел бы дать волю своему гневу. Но пороху у меня на это нет, ибо я не могу

винить Вас........................

Мой адрес в Гленкойхе, где я буду, правда, лишь через несколько дней: Саге of R. Hon. Е. Ellice, Glenquoich, fort Augustus.

223

Гленкойх, 22 августа 1860.

У меня нет от Вас никаких известий ..............

Выбраться отсюда не так-то просто. Кроме того что вас задерживают хозяева, вам приходится сталкиваться с трудностями жизненными: расписанием пароходов, которые по озерам доставляют вас на конечные станции различных веток железной дороги. Погода у нас почти все время омерзительная, но это не мешает людям выходить. Все настолько привыкли к дождю, что если только он не льет как из ведра, погода считается подходящей для прогулок. Тропинки порою превращаются в потоки, гор не видно и в ста шагах, но домой все возвращаются со словами: «Beautiful wolk» ⁹⁰. Самое в этой стране неприятное – это мошкара, именуемая midges, ядовитая чрезвычайно. Ей весьма по вкусу пришлась моя кровь, а потому лицо и руки у меня все разодраны. Я провожу тут время в обществе двух барышень одна из них – блондинка, другая – рыжая, и у обеих чудесная шелковистая кожа, но бандитки midges все равно предпочитают впиваться именно в меня. Главное наше развлечение– рыбная ловля. Преимущество ее еще и в том, что midges боятся воды и никогда не отваживаются летать над озером. Всего нас тут 14 человек. Днем все разбредаются кто куда. А вечерами, после ужина, каждый берется за книжку или пишет письма. Беседовать, развлекать друг друга разными историями – времяпрепровождение англичанам незнакомое. Очень хотелось бы мне знать что-нибудь о Ваших планах. Ответьте мне на лондонский адрес, как только получите это письмо. Напишите, когда Вы уезжаете, и удастся ли мне проститься с Вами. Я по-прежнему уверен, что Вы сделаете все возможное, чтобы накануне Вашего долгого путешествия мы могли бы провести вместе хоть несколько часов. Воздух Шотландского нагорья для меня очень благотворен. По-моему, дышится мне тут гораздо легче, нежели до приезда сюда. Не в силах сдерживаться, я вовсю предаюсь чревоугодию, ибо в туманную, дождливую пору это громаднейшее удовольствие. Наши охотники добывают нам в горах оленей, часто приносят глухарей, да и вообще к столу у нас, что ни день, превосходная птица. Я вздыхаю по постному супу и по одинокому домашнему ужину или же по ужину вдвоем, вместе с Вами, в Сен-Шероне² – последнее желание, боюсь, неосуществимо. Не помню, писал ли я, что везу Вам синюю вуаль. И у меня хватило мужества не пользоваться ею, дабы преподнести ее в первозданной свежести. Но когда бы Вы знали, какие бугрищи вздуваются на лице от укусов midges, Вы оценили бы величие духа, выказанное мною. Прощайте.

224

Париж, 14 сентября 1860,

Я получил Ваше письмо, любезный друг. И Вам не разубедить меня в том, будто Вы не могли уехать из Летаки ¹ на один день раньше и провести его в Париже....................

Вот уже десять дней, как я здесь вместе е Паницци. Я исполняю при нем роль гида и показываю ему все, начиная с кедра и кончая зверобоем. В Париже не осталось ни души, что, впрочем, довольно приятно* Вечера, однако ж, стали тянуться слишком долго.

Мне хотелось бы рассказать Вам о начавшейся тут величайшей неразберихе. Но я и сам покуда ничего не знаю и не понимаю. Мой гость верит, будто папу и австрийцев прогонят. Что касается первого– видима* дела его нынче совсем плохи; касательно же других, сдается мне, что если Гарибальди вмешается, ему не сдобровать. Из Неаполя мне передали весьма философическое высказывание короля² перед отплытием* когда каждые пять минут он получал просьбу об отставке от очередного генерала или адмирала: «Пока они кричат, что они – итальянцы и потому не могут воевать против Гарибальди, а через месяц закричат, что они – роялисты и потому не могут воевать против австрийцев». Невозможно вообразить ярость карлистов и орлеанистов. Один довольно рассудительный итальянец мне сказал, что г. де Кавур ввел сардинскую армию на папские земли, так как Мадзини ³ собрался устроить там революцию По-моему, это похоже на правду. Возможно, Вы наблюдали в Марселе празднества ⁴. Мне писали, что это было прекрасно, что восторги марсельцев были на сей раз одновременно сдержанны и бурны и что несмотря на громадное скопление народа и экзальтированность средиземноморцев, порядок был удивительный. Труднее всего, кажется, было устроиться с едой, да и с ночлегом было немногим легче. Меня всегда забавляет наблюдать марсельцев даже в их обыкновенном состоянии, а уж в приподнятом-то они, верно, и вовсе становятся смешными; поэтому, да и еще по некоторым причинам, о коих Вам догадаться нетрудно, я сожалею, что не был в Марселе или где-нибудь поблизости. Паниц-ци, которому на месте не сидится никогда, подумывает совершить недельную поездку в Турин и настаивает на том, чтобы я сопровождал его. Мне хочется ужасно, но не знаю, рискну ли. Согласитесь, что свидание с г. де Кавуром, а может быть и с самим Гарибальди – затея несколько деликатная, а потому, взвесив все «за» и «против», я, пожалуй, мудро устранюсь. Как только Вы обоснуетесь в Алжире, у меня будет к Вам множество поручений. Вы знаете, какие вещи мне нравятся, а потому если что-то попадется, не упускайте случая. Особенно я доверяю Вам выбор для меня халата в национальном духе. Мне хотелось бы также, чтобы Вы свели знакомство с туземками и без обиняков рассказали мне все, что видели и слышали.

Моя совушка по-прежнему очень мила, но чересчур нечистоплотна, так что я с нею мучаюсь. Она ужасно сердится, стоит посадить ее з клетку, но на свободе вести себя решительно не умеет; не знаю, право, что и делать. Улетать она не хочет. Завтра я отправлюсь с Паницци к Дидери ⁵ сниматься на фотографии. И один экземпляр своего портрета непременно пришлю Вам. В Гленкойхе мы пытались уже это сделать, но там всегда так пасмурно, что на фотографии вышла лишь какая-то тень в превосходном, надо заметить, кепи. Вашей фотографией я также не вполне доволен.

Прощайте, друг любезный; последнюю неделю погода у нас стоит вполне сносная, хотя и не очень теплая; однако ж с полудня до четырех «светит солнце, а это зрелище столь для нынешнего года редкостное, что мы почитаем себя счастливцами. Прощайте же, приятного Вам путешествия, берегите себя и время от времени вспоминайте обо мне.

225

17 сентября 1860.

Не теряя ни минуты, спешу сообщить, что получил письмо Ваше от 13-го сего месяца. Вы, как я вижу, жалуетесь, что не получаете писем, не могу только понять, почему. Во всем этом кроется какая-то тайна, объяснения которой я не нахожу. Поздравляю Вас с благополучным прибытием ¹. Мое путешествие не было столь приятным, хотя и заняло, я полагаю, меньше времени, но относится это лишь к марсельским письмам: я полагаю, что во время пребывания императора² все совершенно потеряли голову и службы перестали работать вовсе. Один марсельский негоциант, которому я послал письмо со срочным заказом, ответил мне вчера, что из-за праздников у него не было времени. Сдается, что никто нынче не занимается своим делом. Последние несколько дней у нас стоит превосходная погода. Возможно, я воспользовался бы ею, чтобы проститься с лесами, но у меня жил мой друг Паницци. Вчера я отправил его в Турин, где он пробудет всего несколько дней. Вернуться он должен в конце недели. После путешествия в Шотландию я чувствую себя лучше. Сплю вот только плохо. И завидую тому, что Вам предстоит наблюдать пре любопытнейшее зрелище: арабы, верно, покажутся несколько странными – ну, да, надеюсь получить от Вас подробнейшее описание г сего. Прощайте, друг любезный. И соблаговолите мне ответить тотчас по получении этого письма. Скажите, что Вы думаете делать с потерянными или запаздывающими письмами и укажите, что делать мне с тем небольшим пакетом, который лежит для Вас у меня. Я выжидал и не искал возможности Вам его переправить, ибо уверен, что Вы всенепременно найдете ее сами. Прощайте же и берегите себя хорошенько.

226

Париж, 7 октября I860,

Любезный друг мой, Ваши письма дошли до меня наконец, и я перестал волноваться о судьбе моих. Вы правы, упрекая марсельцев в том, что они решительно потеряли голову, завидев императора. Они умудрились даже потерять два бочонка присланного мне испанского вина – оно простояло в пакгаузе не знаю сколько времени. Марсельский негоциант, который должен был получить их, по простоте душевной написал, что был слишком занят праздниками, чтобы думать о моем вине, и затребовать его мог, лишь немного отдохнув. Воображаю, сколь ослепила и заинтересовала Вас с первого же взгляда восточная жизнь. Вы очень верно подметили, что на каждом шагу там попадаются вещи комические, соседствующие с восхитительно прекрасными. И правда, восточные люди всегда несколько комичны своею особой важностью, которая придает им сходство с животными, каких мы видели когда-то в Ботаническом саду. Декан¹ весьма точно ухватил это комическое в их облике, а вот величественности красоты их не передал. Я от души благодарю Вас за Ваши описания, однако ж нахожу их недостаточно подробными. Вы пользовались редчайшею привилегией – Вы видели лица мусульманских женщин и не пишете ни слова о том, что мне хотелось бы знать. Выставляют ли они в Алжире, как в Турции, свои прелести напоказ? Помню, я видел грудь матери нынешнего султана так же явственно, как Ваше лицо. Кроме того мне интересен характер их танцев – скромны ли они, а если нет, то в чем? Когда бы Вы меня надоумили^ как передать Вам означенный пакет, я бы это сделал немедля; если же у Вас такой возможности нет, то, проезжая через Марсель, я передам его на первый уходящий пакетбот. Я бы очень хотел, чтобы Вы отыскали для меня какую-нибудь вещицу, которая пришлась бы мне по вкусу. Вы знаете, что это может быть, и я полагаюсь на Вашу догадливость. Я ездил на несколько дней в Сентонж ² и возвратился только вчера. Погода неизменно была прескверною; я потерял голос и заработал ужасающий насморк. К тому же я столкнулся там с людьми, вконец растерянными, горючими -слезами оплакивающими беды святого отца и генерала Ламорисьера³, Говорят, что генерал Шангарнье ⁴ составил отчет о кампании, проведенной его коллегою, и, наговорив о нем множество самых высоких слов, убедительно показал, что действовать глупее было невозможно. Единственный, по-моему, среди героев-мучеников, над кем не посмеешься,– ото Пимодан⁵, погибший воистину как храбрый воин. Те же, кто принимается изображать из себя мучеников, попав в плен, не более, чем лицемеры, не вызывающие у меня ни капли сочувствия. Впрочем, времена нынче исключительно забавные: приятно поутру узнать из излюбленной своей газеты об очередной катастрофе, прочесть заявление Каву-ра или папскую энциклику. Я увидел, что в Америке расстреляли Уокера⁶, и меня удивило это, ибо его можно сравнить с Гарибальди, которым все мы восхищаемся. Нашли ли Вы в моем портрете сходство с оригиналом? Посылаю Вам более удачный, во всяком случае выражение лица на нем менее зловещее. Я хотел бы сообщить Вам парижские новости, да тут нет еще ни души. Как я завидую тому, что у Вас там -солнце! Если Вы хотите мне дать какие-либо поручения, знайте, что я пробуду в Париже еще месяц, а то и больше. Вы ничего не пишете о тамошней кухне. Есть ли в ней что-нибудь стоящее? Если есть, привезите рецепт. Прощайте, любезнейший друг мой.

227

Париж, 16 октября 1860.

Друг мой любезный, Ваше письмо за № 5 я получил не так скоро, как должны идти срочные письма. Полагаю, что виной тому шквалы, о которых, что ни день, нам сообщает газета. На Средиземном море в нынешнем году они, похоже, частые гости. От души завидую солнцу и теплу, которыми Вы наслаждаетесь. А здесь все время дождь или туман, кое-когда сыро и тепло, а чаще– холодно и всегда до крайности неприятно. Париж по-прежнему совершенно безлюден. Вечерами я читаю, а то и просто сплю. Третьего дня мне вздумалось послушать музыку, и я отправился к итальянцам. Давали «Цирюльника» *, Музыка эта – самая веселая из всех когда-либо написанных – исполнялась людьми, глядя на которых можно было подумать, что все они, как один, вернулись с похорон. Мадемуазель Альбони², представлявшая Розину, пела восхитительно, но нудно, как шарманка. Слушая же Гардони³, казалось, что перед Вами добропорядочный господин, до смерти боящейся, как бы его не приняли за актера. Будь я Россини, я, по-моему, всех бы их побил. Один Базилио,– имени актера я не помню,– казалось, понимал, что поет. Вы обещали прислать мне точное и обстоятельное описание уймы интереснейших вещей, которые я лишен возможности видеть. Пользуясь привилегией Вашего пола, Вы вхожи в гаремы и можете беседовать с женщинами. А мне хотелось бы знать, как они одеты, чем занимаются, что говорят, что думают о Вас. Вы упоминали также про танцы. Я полагаю, они интереснее того, что можно увидеть на парижских балах, но мне надобно более подробное описание. Постигли ли Вы смысл того, что видите? Вы же знаете, что все, относящееся к истории человечества, представляет для меня громаднейший интерес. Отчего Вы не передаете на бумаге всего, что видите и слышите?