Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

N. В. Рисунок воспроизведен в масштабе один сантиметр к метру. Мне хотелось бы, чтобы Вы ввели в моду подобные шляпки. Благодаря Вам они станут весьма популярны. Что же до памятников, мне совсем не понравилось то, что я видел; немецкие архитекторы кажутся мне еще хуже наших. В Бонне разрушили Мюнстер ⁴, а в Лаахе ² так разукрасили аббатство, что я скрежещу зубами. Похвалы мозельским ландшафтам явно преувеличены. По существу в них мало примечательного. Вообще я не вижу ничего истинно прекрасного с той поры, как побывал в Тмолу-се³. Особенно пленяет меня его тенистость и, главное, превосходная тамошняя кухня; здесь же основное – насыпать побольше zu speisen ⁶⁹. Все добропорядочные люди, отобедав в час, в четыре пьют чай с пирожными, в шесть направляются в какой-нибудь сад съесть бутерброд с отварным языком, что позволяет им потерпеть до восьми, а потом отужинать в гостинице. Чем занимаются в это время дамы, сказать я затрудняюсь, могу лишь удостоверить, что с восьми вечера до десяти ни один мужчина дома не сидит,– каждый устремляется в облюбованную им харчевню вы-пить, поесть и покурить; причиною тому являются, по-видимому, ноги местных дам и отличные рейнские вина.

Я полагаю, что в Париже Вы будете дня через два или три. Глядя на такие еще зеленые рейнские и мозельские леса, я не могу представить себе, что наши, при парижской погоде, превратились уже в метелки. К несчастью, это весьма вероятно. Но Вы так хотели. Прощайте; я злюсь, что не просил Вас писать мне в Кёльн, а теперь уже слишком поздно.

.117

Барселона, 10 ноября 1846.

Вот я и прибыл к конечной цели моего долгого путешествия не встретив ни trabucayres ², ни рек, выходящих из берегов, что бывает совсем редко. Архивариус мой ³ принял меня радушно, приготовил столик и книги, изучая которые, я всенепременно потеряю жалкие остатки зрения. Чтобы проникнуть в его despacho⁷⁰, надобно пересечь готическую залу XIV века и мраморный двор, обсаженный апельсиновыми деревьями, высотою с наши липы, увешанными спелыми плодами. Все это необыкновенно поэтично, равно как и жилье мое, роскошью и комфортом напоминающее азиатские караван-сараи. Разумеется, тут лучше, нежели в Аа-далусии, зато местные жители во всем уступают андалусцам. К тому же они имеют еще и тот громадный в моих глазах, вернее, ушах, недостаток, что я ни слова не понимаю из их бормотанья. В Перпиньяне мне встретились два великолепных цыгана, которые стригли мулов. Я заговорил с ними на calo⁴, к величайшему ужасу сопровождавшего меня артиллерийского полковника, но в познаниях своих оказался куда сильнее них, что они, к немалой моей гордости, неопровержимо подтвердили. А в заключение из путевых моих впечатлений я вывел то, что не стоило ехать так далеко и что я, быть может, ничуть не хуже сумел бы закончить повесть и без того, чтобы беспокоить вековую пыль арагонских архивов. Это свидетельствует лишь о моей честности, каковую биограф, надеюсь, не преминет отметить. В пути, покуда я не спал, то есть почти во все время пути, я настроил тысячу воздушных замков, которым недостает лишь Вашего одобрения. Ответьте мне тотчас же и адрес напишите большущими разборчивыми буквами.

118

Париж, 19 августа 184(7},

Решено окончательно – в Алжир я уеду числа 8 или 10 ¹ будущего месяца. И просижу там, вернее, промотаюсь по долам и весям, покамест

лихорадка или дожди меня не остановят, В любом случае увижу я Вас лишь в январе. И Вы должны бы были о том подумать, вознамерившись уезжать. Но хоть я и говорю, что увидимся мы не ранее следующего года, на самом-то деле зависит все от Вас. Пока Вы изучаете греческий, я занимаюсь арабским. Вот уж поистине дьявольский язык, и мне никогда не связать на нем и /двух слов. Кстати о Сира², цепочка, которая Вам нравится, отправилась в Грецию и во множество других стран. Я выбрал ее за старинную изысканную работу, И полагал, что она Вам понравится. Напоминает ли она Вам о наших прогулках и нескончаемых беседах? В воскресенье я ужинал у генерала Нарваэса ³, дававшего раут по случаю именин своей жены. Были там одни испанки. Мне показали одну девушку, решившую из-за любви уморить себя голодом,– теперь она тихо угасает. Такая смерть должна казаться Вам слишком жестокой. Была там и другая девушка – мадемуазель де <Тилли>, которую генерал Серрано ⁴ притащил ради Его жирного Католического Величества ⁵; она, напротив, в полном здравии и вид у нее цветущий. Была там еще и госпожа Гонсалес Браво⁶, сестра актера Ромеа ⁷ и сводная сестрица вышеупомянутого Величества, который, по слухам, отыскивает себе бессчетное множество таких сестриц. Сия, последняя, весьма недурна собою и очень остроумна.

Прощайте.......... .............

119

Париж, 14 сентября 184(7}.

Все было готово, и мы должны были нынче же выезжать, как вдруг налетел шквал и порывом ветра унесло все наши планы. Возник конфликт между военным министерством и министерством внутренних дел *. Военному министерству мы не нужны решительно. Так что мы остаемся, вернее, я не еду в Африку. Недели две я проведу в разъездах, а после вернусь в Париж. Если не считать досады, которая сопровождает всякий неудавшийся план, и горячего сожаления о двух месяцах, потраченных на изучение массы ненужных вещей, участь свою я воспринял с полнейшим бесстрастием. Возможно Вы догадаетесь, почему.

В последнем письме Вашем я нашел несколько не слишком учтивых фраз, за которые вполне мог бы объявить Вам войну, когда бы не полагал, равно как и Вы, что бесполезно и, того более, тоскливо и опасно спорить на расстоянии. Я не слишком ясно представляю себе, как Вы проводите двадцать четыре часа, составляющие сутки. Чем заполнены шестнадцать из них, я понимаю, но остаются еще десять ², о которых мне хотелось бы знать подробнее. Продолжаете ли Вы читать Геродота? Как жаль все же, что Вы не попробовали понемногу читать оригинал с помощью перевода Дарше ³, который, надо полагать, у Вас имеется! Трудно Вам было бы лишь от бесконечно повторяющихся ионических Ч. А если в распоряжении Вашем есть Ксенофонтов «Анабасис» Вы получите от него громаднейшее удовольствие, особенно имея перед глазами карту

Азии. Морских диалогов (Лукиана) ⁵ я не помню решительно. Почитайте лучше «Юпитер уличаемый»⁶, или «Юпитер трагический» ⁷, а также «Пир, или Лапифы» ⁸ – возможно, впрочем, Вы припасли мне еще какой-нибудь сюрприз!

Я уверен, что Вы цветете, вся – в красивых платьях и цветах, а я осмеливаюсь советовать Вам греческие книги! Прощайте; напишите мне поскорее и не смейтесь надо мной. В понедельник я уеду ⁹, сам еще не знаю куда, но, по всем предположениям, не слишком далеко.

120

Париж, 22 сентября 1847.

«Ревю» беспрестанно тормошит меня с «Доном Педро» ⁷¹. Мне хотелось бы знать Ваше мнение на сей счет. Алчность и совестливость раздирают меня на части. И я просил бы Вас хоть немного прочесть. Мне представляется, что тут налицо все недочеты вещи, рождавшейся долго й мучительно. Мне пришлось изрядно потрудиться, добиваясь точности, за которую никто меня не поблагодарит. И Это иногда меня огорчает.

Вы без труда поймете, что с самого отъезда Вашего меня частенько посещает Ыне devils ⁷¹.

121

<Октябрь 1847}.

То, что Вы говорите о «Доне Педро», мне вполне приятно, ибо мнение Ваше согласно с моим желанием и, как я полагаю, с моими интересами. Меж тем существует понятие о достоинстве, коему я еще не вовсе чужд; оно и помешало мне до отъезда закончить все одним махом. Я был бы несказанно рад услышать мнение Ваше из Ваших уст и я показал бы Вам несколько отрывков, по которым Вы могли бы судить полнее. Никогда я не был столь неприятно поражен глупостью северян, сколь во время этого путешествия равно как и более низким их уровнем по сравнению с народами Средиземноморья. Средний пикардиец представляется мне человеком, во многом уступающим самому тупому провансальцу. К тому же я погибал от холода во всех гостиницах, куда забрасывала меня злосчастная моя судьба.

122⁷²

Saturday, 26 febr. 1848.

I believe you are now a little better. I don’t know why you could be so measy about your brother. No wonder you have no news. Bad ones come very soon. I begin to get accustomed to the strangeness ef the thing and to be reconciled with the strange figures of the conquerors, who what’s stranger still, behave themselves as gentlemen. There is now a strong tendency to order. If it continues, I shall turn a staunch republican. The only fault I find with the new order of things is that I do not very clearly see how I shall be able to live and that I cannot see you.

I hope though it will not be long before the coaches can go on.

[Перевод]

Суббота, 26 февраля 1848.

Думаю, что теперь Вы немного приободрились. И не вижу для Вас оснований беспокоиться о Вашем брате. Нет ничего удивительного в том, что Вы не имеете от него вестей. Дурные вести доходят тотчас же.

Я начинаю привыкать к небывалому ходу событий¹ и осваиваться со странным обликом победителей, которые – что совсем уж странно – ведут себя вполне корректно. Повсюду чувствуется горячее стремление к порядку. Если так будет продолжаться и далее, я решительно сделаюсь республиканцем. Единственно, что при новом режиме мне будет трудно переносить,– это отсутствие верной возможности зарабатывать на жизнь и еще то, что я не могу видеть Вас.

Тем не менее я надеюсь, что в самое короткое время движение экипажей возобновится.

123

Париж, март 1848.

Меня тревожит банкротство дома *** *, где, боюсь, Вы держали какие-то средства. Успокойте меня на сей счет, или, если беда все-таки случилась, постараемся утешиться вместе. Долго еще всякий день будет приносить нам новые заботы. Надобно поддерживать друг друга и делиться той толикой мужества, какую каждый из нас сохраняет. Хотите Вы увидеться завтра или позже? В моем представлении прошел уже целый век, как мы не виделись. Прощайте; в прошлый раз Вы были очень милы со мной, и я сожалею, что Вас хватило столь ненадолго.

124

Суббота, 11 марта 1848.

Погода – и та в заговоре против нас и старается досадить нам. Надеюсь, хоть в понедельник она будет милостивее. Но меня беспокоит, что от дождя или холода у Вас разболелось горло. Лечитесь хорошенько и постарайтесь не слишком много думать о том, что происходит. Я чувствую себя вконец разбитым после ночи, проведенной в карауле ¹; однако ж, в конце концов, и усталось по нынешним временам имеет свои приятные стороны. Мне мало иметь одну лишь Вашу тень. И мне жаль, что Вы так скоро уехали. Счастье видеть Вас при республике ничуть не меньше, чем было при монархии, а потому не скупитесь. В каком же странном мире мы живем! Но самое главное, мне надобно сказать Вам,– и как можно скорее,– что я люблю Вас с каждым днем, по-моему, все сильнее и что мне очень хотелось бы, чтобы у Вас достало мужества сказать мне то же самое.

125

Париж, (18у марта 1848-

Мне думается, Вы пугаетесь слишком. Обстоятельства складываются не хуже, чем вчера; сие, однако ж, не означает, что все благополучно и опасность миновала. Касательно же намерения отправиться в путешествие, трудно дать какой-либо совет и явственно представить себе затянутое густым туманом наше будущее. Иные полагают, что Париж, если поразмыслить хорошенько, надежнее провинции. Пожалуй и я придерживаюсь того же мнения. В возможность уличных боев я не верю, во-первых, потому, что нет еще к тому причин, а во-вторых, потому, что у одной стороны достает и силы и отваги, тогда как за другою я замечаю лишь пошлость да трусость. И если гражданской войне суждено разразиться, я думаю, что начнется она именно в провинции. И так уж там ощущается довольно сильное раздражение против столичной диктатуры, и, возможно, меры, какие трудно сейчас предвидеть, как раз и вызовут вспышку на западе или где-нибудь еще. Если же говорить о последствиях бунтов, вспомните, во что это вылилось в Париже во времена первой революции и что произошло в провинции совсем недавно. В департаменте Эндр, куда Вы намереваетесь поехать, в Бюзансэ, два года назад вспыхнул бунт ¹ много страшнее тех, что были в 93-ем. Разумеется, я не советую Вам ехать, хотя обоснования у меня только теоретические. Я не верю, что опасность может возникнуть там завтра. Но даже если обстоятельства серьезно осложнятся, я полагаю, что Париж по-прежнему останется наиболее надежным местом. И наконец, выбирая между Эндр ом и Булонью, я предпочел бы последнюю, ибо за нею преимущество близости к морю. Однако ж я очень расстроюсь, если Вы уедете, не повидавшись со мною. Не могли бы Вы все же задержаться на несколько дней? Видите, вчера ведь все прошло спокойно. Мы долго еще будем наблюдать подобные процессии², прежде чем грянут выстрелы, если они вообще когда-нибудь грянут в этой слабой духом стране. Прощайте.

126

Париж, 13 мая 1848.

Я надеялся, что Вы не уедете так скоро и тем более – не попрощавшись. Я даже писал Вам вчера, в надежде увидеться сегодня. Не знаю сам почему, но я никак не могу примириться с Вашим путешествием. Меж тем Вы так и не сказали, сколь продолжительное время намереваетесь пить молоко, а ведь это и есть подлинная причина Вашего отъезда. Очень бы мне хотелось, чтобы в четверг Вы оказались в Париже и, надев новую шляпку, явились в Академию где новые шляпки, боюсь, встречаются крайне редко. Потому я, исходя из одних лишь академических интересов, и обращаюсь к Вам с подобной просьбою. Что же до интересов моих, в будущую субботу я полагаю совершить с Вами чудесную прогулку. А если Вы все же захотите в будущий четверг пойти в Академию, пришлите кого-нибудь ко мне за билетами до полудня.

127

Париж, среда, {17} мая 1848.

Все прошло как нельзя лучше ибо они столь глупы, что, невзирая на многочисленные ошибки, допущенные палатой депутатов, она одержала верх. Нет ни раненых, ни убитых – все совершенно спокойны. Национальная гвардия и народ преисполнены наинежнейших чувств друг к другу. Все главари бунтарей схвачены, и в боевую готовность приведено столько войск, что на некоторое время можно совершенно успокоиться. Надеюсь, в субботу мы увидимся. В конце концов все сложилось к лучшему. Я присутствовал при драматичнейших сценах, весьма меня заинтересовавших; я Вам о них расскажу.

128

27 июня 1848.

Нынче утром я вернулся домой ¹ после короткой четырехдневной кампании, где, не подвергаясь никакой опасности, я мог увидеть все ужасы, творящиеся теперь в стране. Но, несмотря на переполняющую меня боль, я прежде всего чувствую глупость этой нации. Ей нет равных. И я не знаю, возможно ли когда-нибудь вырвать ее из того состояния дикого варварства, какому она так самозабвенно предается. Надеюсь, брат Ваш в добром здравии. Не думаю, чтобы его часть была вовлечена в серьезпые действия. Однако мы с ног валимся от усталости, да к тому же все четыре дня не спали. Не слишком верьте тому, что говорится в газетах о жертвах, разрушениях и пр. Третьего дня я прошел по улице Сент-Антуан; от пушечных выстрелов вылетели стекла из окон и витрины многих магазинов пострадали; разгром, впрочем, не столь велик, как я представлял себе и как мне его описывали. Вот самое любопытное из того, что я видел. Спешу рассказать это Вам, прежде чем пойти спать: 1) Тюрьма де ля Форс уже много часов охраняется национальной гвардией и окружена мятежниками. Они заявили гвардейцам: «Не стреляйте в нас, и мы стрелять не будем. Охраняйте заключенных». 2) Я вошел в дом, стоящий па углу площади Бастилии, чтобы оттуда наблюдать бой; гвардейцы только что перед тем открыли огонь по мятежникам. Я спросил жителей: «Многих из вас взяли?» – «А чего нас брать, мы ведь не воры». Добавьте к тому, что я отвел в Аббатство женщину* отрубавшую солдатам голову кухонным ножом, и мужчину с красными от крови руками, который, вспоров живот раненому, мыл в ране руки. Можете Вы понять сию великую нацию? Верно лишь то, что мы катимся ко всем чертям!

Когда Вы вернетесь? Воевать нам осталось еще не более чем месяца полтора.

129

Париж, 2 июля 1848.

Мне необходимо видеть Вас, чтобы прийти немного в себя после грустных событий последней недели, и я с живейшим удовольствием узнал о намерении Вашем вернуться ранее, чем я предполагал. Париж спокоен, -и так продлится еще довольно долго. Я не думаю, чтобы гражданская война, вернее, война классовая окончилась, но новая, такая же страшная битва кажется мне невероятной. Для этого понадобилось бы бесчисленное множество обстоятельств, сочетание которых не может повториться. По возвращении Вы не найдете уже следов тех мерзостей, какие, вероятно, рисует Вам воображение. Стараниями стекольщиков и маляров большая часть разрушений уже восстановлена. Однако ж боюсь, что к Вашему приезду лица у всех у нас будут вытянутые и еще более печальные, чем в пору Вашего отъезда. Что поделаешь?Ь Такова нынешняя форма правления и надобно к ней привыкать. Мало-помалу мы перестанем думать о завтрашнем дне и почувствуем себя вполне счастливыми, когда, просыпаясь утром, будем знать, что вечер нам предстоит мирный. В сущности больше всего мне не хватает в Париже Вас, и если б Вы были здесь, я, верно, был бы доволен всем остальным. Вот уж три дня, как снова заладил дождь. Покуда я с полнейшею беззаботностью гляжу на его пелену, однако совсем не хотелось бы, чтобы он затянулся надолго. О возвращении своем Вы пишете столь неопределенно, что я решительно не понимаю, на что рассчитывать, а Вы знаете, как важно мне знать точно, сколько времени продлится чистилище. Прощаясь, Вы говорили о полутора месяцах, а нынче пишете, что вернетесь раньше? Что значит раньше? Вот это мне очень хотелось бы знать. Поясните также, какое развитие получили неприятные дела, которые помешали Вам присутствовать на моих именинах *, отмеченных соответствующим числом пушечных выстрелов². Прощайте; мне необходимо почаще получать от Вас письма, дабы держаться. А потому напишите поскорее и пришлите мне какой-нибудь сувенир. Я непременно думаю о Вас. Я думал о Вас, даже оглядывая брошенные дома на улице Сен-Антуан в то время, пока на площади Бастилии шли бои.

130

Париж, 9 июля 1848.

Вы подобны Антею, который, коснувшись земли, черпает из нее силы. Не успели Вы прикоснуться к родному краю, как вновь обрели все прежние недостатки. Мило, однако ж, Вы ответили на мое письмо. Я просил

Вас сказать, сколько еще времени намереваетесь Вы питаться картофельной мукою; не так трудно, казалось бы, написать число, но Вы предпочли на трех страницах ходить вокруг да около, из чего я понимаю лишь, что Вы бы уже вернулись, когда бы не надумали остаться. Я вижу также, что время Вы проводите довольно приятно. И шарф госпожи *** был, как я и понимал, куплен не для того, чтобы делать из него реликвию. Вы должны были хотя бы уведомить меня, против кого Вы собираетесь при случае его использовать. Короче говоря, Вашим письмом я остался решительно недоволен. Дни тут у нас стоят долгие, жара вполне терпима, и все настолько спокойно, насколько можно желать, вернее надеяться при Республике. Все говорит за то, что передышка продлится довольно долго. С роспуском армии не медлят, и это приносит хорошие плоды. И любопытная происходит вещь: в мятежных предместьях отыскивается множество осведомителей, указывающих тайники и выдающих даже баррикадных предводителей. Вы знаете, сколь добрый знак, когда волки затевают грызню меж собою. Вчера я ездил в Сен-Жермен¹ заказывать ужин для Общества библиофилов². И нашел преспособного повара, к тому же с хорошо подвешенным языком. Он заявил, что зря, мол, клиенты питают иллюзии„ насчет артишоков а ля баричуль, и с полуслова понял, о каких блюдах идет речь, когда я стал перечислять ему самые фантастические названия. Великий человек сей обретается в павильоне, где родился Генрих IV³. Оттуда открывается самый живописный в мире вид. Пройдя два шага, вы оказываетесь в лесу, состоящем из громадных деревьев с чудеснейшим underwood *. И ни души, дабы всем этим наслаждаться! Конечно, чтобы добраться до прелестных этих мест, надобно потратить минут пятьдесят пять. Но разве невозможно поехать как-нибудь туда поужинать или пообедать с мадам...? Прощайте. И поскорее напишие,

131

Париж, понедельнику июля 1848.

Вы расчудесно все понимаете, когда того захотите, и прислали мне в точности то, о чем я просил Вас; неважно, что это – повтор! Разве не похожу я на незадачливого свергнутого короля? «Я всегда с живейшим удовольствием принимаю и пр.». Не могу выразить, в какой мере мне было приятно вновь почувствовать знакомый запах духов, тем более для меня пленительный, что помню я его так хорошо и у меня связано с ним столько воспоминаний. Наконец-то Вы решились произнести сакраментальное слово. Верно, прошел уже месяц, как Вы уехали, а уезжая, Вы, помнится, говорили о полутора месяцах, из чего можно было вывести, что через две недели я мог бы Вас увидеть; однако Вы тотчас принялись отсчитывать эти полтора месяца на свой манер,– то есть с того дня, как мне написали. Так же приблизительно ведет свои подсчеты дьявол, который, как Вам известно, складывает цифры совсем иначе, нежели добрые

христиане. Назовите же день; возьмемте срок самый отдаленный, какой только я могу Вам дать, ну хотя бы 15 августа. Весьма мирно провели мы день 14 июля ⁷³, несмотря на зловещие предсказания. Истина, если возможно определить ее при том правительстве, какое, на наше счастие, нынче нами правит, истина заключается в том, что вероятность спокойной жизни непонятным образом у нас возросла. Понадобились многие годы на подготовку и четыре месяца на вооружение, чтобы разразились события 23—26 июня ². Повторение кровавой сей трагедии представляется мне невероятным, по меньшей мере до тех пор, пока нынешние условия коренным образом не изменятся. Меж тем какой-то мелкий заговор, какие-то убийства и даже бунты вполне еще возможны. Нам понадобится еще, быть может, лет пятьдесят на то, чтобы усовершенствоваться: одним – в искусстве строить баррикады, другим – в искусстве разрушать их. А нынче Париж наводнен легко перевозимыми и весьма мощными гаубицами и мортирами, заряженными гранатами. Они представляют собою свежий и, как говорится, довольно веский довод. Но хватит оХе|мха *. Вы и вообразить себе не можете, какую радость доставите мне, приняв приглашение позавтракать с леди ***.

132

Париж, суббота, 5 августа 1848.

Снова заговорили о том, что стреляют, но я нисколько в то не верю. Меж тем нынче вечером друг мой г. Минье¹ прогуливался с мадемуазель Дон ² по садику, что перед домом г. Тьера ³. Пуля бесшумно пролетела откуда-то сверху и ударила в дом, возле окна госпожи Тьер; однако ж, коль скоро у всякой пули есть своя цель, сия избрала себе мясистое местечко двенадцатилетней девочки, сидевшей за оградою садика. Пулю весьма аккуратно извлекли, так что у девочки останется лишь маленький шрам. Но вот кому она предназначалась? Минье? Невероятно. Мадемуазель Дон? Совершенно исключено. Госпожи Тьер не было дома⁷³ самого Тьера тоже. Выстрела никто не слышал, однако пуля была для винтовки, а для духовых ружей используются пули много меньшего калибра. Что до меня, мне думается, это – глупая, как и все происходящее⁷³ попытка республиканцев запугать врага. И я полагаю, что опасаться мы можем только таких пуль. Генерал Кавеньяк⁴ сказал: «Сначала убьют меня; за мною последует Ламорисьер⁵; за ним – Бедо⁶, ну а потом явится герцог Исли⁷, который все и выметет». Не представляется ли Вам это в некоторой степени пророчеством? Никто не верит, что мы вмешаемся в итальянские дела. Республика окажется немного трусливее монархии. Разве что для отвода глаз изобразит попытку вмешаться – в надежде получить отсрочку и, созвав народ, составить массу протоколов. Одного из друзей моих, возвращавшегося из Италии, обчистили римские добровольцы; они явно предпочитают иметь дело с путешественниками и не трогать хорватов⁸. Друг мой полагает, что заставить итальянцев воевать невозможно, исключая, пожалуй, пьемонтцев, но они ведь не могут поспеть всюду.

Хоть я и много пишу Вам о политике, надеюсь, что намерения Ваши от того не изменятся. В морском ведомстве идут большие приготовления к перевозке шестисот человек из тех господ, что были схвачены в июне; это будет первый транспорт ⁹. Я недалек от мысли, что в день его отправки несколько тысяч заплаканных вдов явятся к дверям Национального собрания; однако ж новые бунты... в это не верится. Отложите в сторону Ваш новогреческий, которым Вы напрасно тешили самолюбие свое, ибо он сыграет с Вами ту же шутку, что и со мной, изучить его я так и не сумел, зато греческий из-за него забыл начисто. Вы же, к удивлению моему, сумели хоть что-то понять из этой тарабарщины. Впрочем, пройдет несколько времени, и он отомрет. В Афинах уже говорят по-гречески, и, если так будет продолжаться, новогреческий останется в ходу лишь у черни. Начиная с 1841 года, при короле Отоне ¹⁰, в Греции не слыхали больше ни единого турецкого слова из тех, что употребимы столь часто в^роф^юо⁷⁴ г. Форьеля ^и. Переводил ли я Вам прелестнейшую балладу о том, как грек возвращается домой после долгого отсутствия, и жена не узнает его? Подобно Пенелопе, она расспрашивает его о доме; он безошибочно отвечает ей на все вопросы, но она, продолжая сомневаться, требует новых доказательств, получает их и наконец узнает мужа. Пересказывая Вам эту историю, я полагаюсь на догадливость Вашу. Прощайте; жду от Вас весточки.

133

Париж, 12 августа 1848.

Солнечная погода кончается, а через каких-нибудь несколько дней подступит и вовсе холодная пора, столь мне ненавистная. Не могу выразить, как я на Вас зол. К тому же сезон абрикосов и слив почти уже прошел, а я заранее предвкушал, как буду лакомиться ими в Вашем обществе. Я уверен вполне, что, захоти Вы на самом деле вернуться в Париж, Вы были бы уже тут. Я ужасно скучаю и испытываю громаднейшее желание отправиться куда-нибудь, не дожидаясь Вас. Все, что могу я сделать,– это дать вам срок до трех часов 25-го числа и ни часу более. У нас царит полнейшее спокойствие. Поговаривают, правда, о бупте, который намерен устроить г. Ледрхо протестуя против следствия; но вряд ли это разрастется во что-либо серьезное. Первейшим условием для вооруженного столкновения должно быть наличие пороха и ружей у обеих сторон. Нынче же все сосредоточено в одних руках. Третьего дня, на годовом экзамене, лучшую оценку получил мальчуган по имени Леруа. Другие мальчишки кричали: «Vive ie roi!» «Да здравствует король!».

Генерал Кавеньяк, не знаю уж по какой причине присутствовавший на церемонии, хохотал от души. Но когда тот же мальчуган выиграл и другой приз, крики сделались столь нестерпимо громкими, что генерал, потеряв всяческое самообладание, принялся с таким остервенением дергать себя за бороду, _v точно хотел вырвать ее с корнем. Прощайте; я страшно сердит на Вас; напишите мне поскорее.

134

Париж, 20 августа 1848~

Я начинаю думать, что в нынешнем году не увижу Вас вовсе. Тут снова заговорили о бунтах, да к тому же холера может еще более осложнить обстоятельства. Говорят, она уже в Лондоне. И наверняка в Берлине. Последние дни все ждут открытого столкновения. Предполагают, что к стрельбе могут привести споры вокруг следствия¹. Я же _# упорно держусь своего мнения и покуда в такую вероятность не верю; однако поддержки почти ни в ком не нахожу. Положение, в сущности, весьма запутанное. Оно как две капли воды походит на ситуацию в Риме времен заговора Катилины². Одно только – Цицерона не хватает. Что же до исхода возмущений, я не сомневаюсь в победе правого дела. Впрочем, в этом не сомневается никто; однако ж, имея дело с безумцами, нельзя надеяться на разумные действия,– хотя, быть может, я и ошибаюсь,, думая, что неуверенность в успехе помешает вспыхнуть мятежу. Ну, доживем до будущей недели и поглядим. В среду должны начаться прения; следствие, как представляется мне, показало главное: глубочайшие разногласия среди самих республиканцев. Стало очевидно, что там не найти и двух людей, которые придерживались бы одинакового мнения. Досаднее всего то, что у гражданина Прудона ³ внушительное число последователей, и листки его тысячами распродаются в предместьях. Все это весьма печально; однако, что бы ни произошло, нам долго еще предстоит существовать в подобных условиях и надобно к ним привыкать. Но все же самое важное для меня – знать, приедете ли Вы 25-го. Если суждено быть бою, он будет проигран или выигран именно в этот день. А потому не стройте никаких планов, вернее, постарайтесь устроить все так, чтобы присутствовать при нашей победе или погребении 25-го числа. И еще одно меня печалит: жара кончается, хорошая погода проходит, и к возвращению Вашему персиков уже совсем не останется. Листья начинают желтеть и падать. И я уже предвижу все скверности, какие несут нам обыкновенно холода и дожди, которые кажутся мне куда серьезнее и неотвратимее, нежели бунт. Последние несколько дней я чувствую себя скверно, потому, возможно, мне так и грустно. Нет нужды говорить Вам, как я был бы раздосадован, если бы мне пришлось умереть, так и не дожив до обеда нашего в Сен-Жермен, который, надеюсь, все же состоится. Прощайте; поскорее напишите мне. Не следовало бы Вам дразнить людей, да еще так издалека.

135

Париж, 23 августа 1848.

Вы повели себя до крайности неучтиво, не удосужившись ответить мне ранее. Последнее письмо мое было, видимо, слишком мрачно. Ныне же я вижу вещи если не в розовом, то в светло-сером свете. Этот цвет – •самый веселый из всех, допускаемых Республикой. Меня, помимо моей воли, убедили было в неизбежности вооруженного столкновения; но теперь я снова в него не верю, а если и верю, то полагаю, что произойдет это через некоторое время. Так же реально представляю я себе, как Вы погибаете от холода на берегах вашего моря. Чувствую я себя все еще •скверно —не ем и не сплю; однако же худшая из бед та, что я нестерпимо скучаю. А ведь занятие у меня есть, и я не зеваю день-деньской от безделья; но, отчего бы явление это ни возникло, оно всегда крайне неприятно. Что же до Вас, я не понимаю, какие дела задерживают Вас в Б<улони>, и не нахожу иного объяснения пребыванию Вашему средь тамошних дикарей, как то, что Вы вскружили кому-то голову и необыкновенно этим гордитесь. Ну и достанется же Вам от меня, когда Вы вернетесь. Произойдет это в пятницу или в понедельник? Я полагаю, что было бы неосторожно ждать дальше. Прощайте; оставляю Вас, дабы пойти послушать Вашего любимца г. Минье выступающего нынче в Академии нравственных и политических наук². Вот увидите: следствие пройдет без выстрелов; касательно же скандала – время бежит так быстро, что о нем все уже успели позабыть.