Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 35 страниц)

Прочли ли Вы книгу Абу*? Я держу ее для Вас. Не знаю, имеет ли она успех, но разумного в ней много. Возможно, у церковников достало здравого смысла не отлучать Абу от церкви, ибо это было бы самым верным способом возбудить интерес к его книге. Они уже создали таким образом весьма выгодный в денежном отношении успех Ренану; мне сказали, будто на идиллии своей он заработал 107 тысяч франков. А в добавление к Абу у меня есть для Вас три толстенных тома Тэна ² – история английской литературы. Это чтение весьма возвышенное и даже поучительное. Стиль, правда, несколько вычурен, но все равно читается с громадным удовольствием. Или же к Вашим услугам два тома Мезьера ³ на ту же тему – о современниках и последователях Шекспира. Это как бы подогретый, а вернее, остуженный Тэн. Что же до романов, я не читаю их более.

Завтра нам предстоит избрать в Академию марсельца Отрана или Жюля Жанена ⁴. По всей видимости, первого. Мой кандидат ⁵ будет бит. Я обещаю себе отныне ходить в Академию только за жалованьем, составляющим 83 франка 33 сантима ежемесячно. В ближайшие года два на нас пойдет ужасный мор. Вчера я пригляделся к физиономиям моих собратьев, не говоря уж о моей,– готовая добыча для могильщиков. Не знаю, правда, кого надумают брать им на смену. Когда Вы возвращаетесь? Помнится, Вы говорили, что едете в *** всего на две недели, однако ж, зная Вас, боюсь, как бы эти две недели не превратились в долгий месяц. Желаю, чтобы Вы возвратились поскорее и мы, как прежде, отправились бы гулять и любоваться красавицей природою. А для меня это была бы редкая возможность немножко окунуться в поэзию.

Прощайте, любезнейший друг мой; пишите. Если в распоряжении Вашем одна лишь городская библиотека, прочтите Лукиана в переводе Перро д’Абланкура ^в или в любом другом; чтение это развлекло бы Вас и укрепило бы Ваш вкус к эллинистике. Я погрузился в историю Петра Великого⁷, которую собираюсь сделать достоянием публики. Он сам был человеком ужасным, и окружали его ужаснейшие негодяи. Меня это в известной мере забавляет. Ответьте мне, как только получите это письмо.

275

Лондону British Museum, 21 июля 1864.

Любезный друг мой, Вы угадали, где мое пристанище *. Я сижу здесь с той поры, как мы виделись с Вами в последний раз, или, говоря точнее, со следующего дня. От восьми часов вечера до полуночи я ужинаю обыкновенно где-нибудь в городе, а с утра разглядываю книги и статуи или занимаюсь большой статьей о сыне Петра Великого, которую намереваюсь озаглавить «Как опасно быть глупым», ибо из моей работы следует, что надобно иметь голову на плечах,—вот так жизнь и течет. Думаю, что, пролистав эти 20 страниц, Вы кое-где отыщете интересные для себя вещи, особенно же позабавит Вас рассказ о том, как Петр Великий был обманут собственной женою. С большим трудом и со всем возможным тщанием я перевел нежные послания жены Петра своему любовнику², каковой в наказание посажен был на кол. Эти письма куда возвышеннее, чем можно было бы ожидать в те времена, да еще в той стране, где они писались, но любовь, как видно, делает чудеса. Несчастье в том, что царица не сильна в орфографии, что крайне мешает знатокам грамматики, вроде меня, догадаться, что она хочет сказать.

Вот Вам мои планы: в понедельник я еду в Чевенингс к лорду Стен-хону³, где намереваюсь пробыть дня три. А в четверт я должен быть здесь на весьма многолюдном ужине. Засим, сразу после вышеупомянутого ужина, я отбываю в Париж...............

Тут все только и говорят, что о замужестве леди Флоренс Пейд-жет ⁴, слывущей последние два сезона первейшей лондонскою красавицей. Невозможно отыскать личико более хорошенькое на более миниатюрной фигурке – на мой вкус, пожалуй, слишком маленькой и слишком миниатюрной. Леди Флоренс славится своими многочисленными флиртами. Племянник г. Эллиса, г. Чаплин⁵, о котором Вы часто от меня слышали, высоченный малый двадцати пяти лет от роду и с двадцатью пятью тысячами фунтов стерлингов ренты, по уши в нее влюбился. Она долго водила его за нос, а затем, как говорят, подписала брачное обязательство, заработав на том кое-какие драгоценности и шесть тысяч фунтов стерлингов на уплату долгов портнихе. Назначили день свадьбы. В прошлую пятницу жених с невестою ходили вместе в парк и в Оперу. А в субботу утром леди Флоренс вышла из дому одна, направилась в церковь Святого Георгия и обвенчалась там с лордом Гастингсом ^в, своим ровесником, юношею весьма уродливым да к тому же обладающим двумя крохотными недостатками – пристрастием к картам и вину. После религиозной церемонии молодые поехали в деревню, дабы приступить там к исполнению дальнейших обрядов. На первой же станции леди Флоренс написала маркизу, своему отцу: Dear Ра, as I knew you would never consent to my marriage with lord Hastings, I was wedded to him to day. I remain yours ⁹⁸ и пр. Написала она и г. Чаплину:

Dear Harry, when you receive this, I shall be the wife of lord Hastings. Forget your very truly Florence²*. Несчастный Чаплин со своими шестью футами росту и соломенными волосами до сих пор пребывает в полнейшем отчаянии.

Прощайте, любезнейший друг мой; ответьте поскорее.

276

Париж, 1 октября 1864.

Любезный друг мой, я все еще здесь, но сижу на чемоданах. Задержали меня корректурные листы¹; Вы и сами могли убедиться в том, что они нуждаются в значительных исправлениях. Уезжаю я всенепременно 8-го. На ночлег остановлюсь в Байонне и 11-го буду в Мадриде². Сколько времени пробуду там, мне еще не ясно. Из Мадрида, минуя Париж, по всей видимости, я проеду в Канны. Зима уже напоминает о себе по утрам и вечерам мало приятными ощущениями в груди. Дни стоят восхитительные, но вечерами становится дьявольски холодно. Остерегайтесь подхватить насморк – ведь у Вас там очень сыро. А в Париже мне нынче очень нравится – светский сезон еще не начался, живешь себе, точно медведь в берлоге. Кое-когда я выхожу на охоту за новостями, но возвращаюсь всякий раз ни с чем. Папа запретил в Риме вывески на французском языке. Все они должны быть заменены итальянскими. На Корсо есть лавочка мадам Бернар, которая торгует перчатками и подвязками. Ее обязали называться отныне сеньорой Бернарди. Будь я правительством, я никогда не допустил бы подобного, даже если бы пришлось повесить нескольких рисовальщиков вывесок в первой же лавке, где вознамерились бы вывеску поменять. Стоит нашей армии уйти, Вы увидите, что начнут вытворять эти людишки...........

А тут наши хищники, иными словами, денежные тузы, весьма косо посмотрели на назначение г. <Рулана> ³ в Банк; им, верно, невдомек, что когда человек слывет полнейшим лоботрясом, его осыпают почестями. Так уж повелось. На другой день после своего назначения г. <Рулан> отправился в Банк, положивши нитяной чепец в карман и рассчитывая там поспать. Ему сказали, что все для его прихода готово, но вот только надобно-де ему исполнить одну незначительную формальность – доказать, что он является держателем ста акций вышеупомянутого Банка. А г. <Рулан> не имел ни малейшего понятия об этом крохотном пунктике устава заведения, которым он полагал руководить. Большая досада, тем паче, что сотня акций Банка под ногами не валяется и кроме денег надобно, но меньшей мере, несколько недель, дабы приобрести их. Вот и извольте видеть, как он знаком с делом. Разразился тут и еще один страшный скандал, позабавивший нашу развращенную публику. Но Вам • о нем я рассказывать не стану, из страха вызвать Ваш гнев.

Прощайте, друг любезный.

^ш Дорогой Гарри, когда Вы это получите, я буду уже женой¹ лзрда Гастишса

Забудьте искренне Вашу Флоренс (англ.).

277

Мадрид, 24 октября 1864.

Любезный друг мой, я оказался здесь случайно, а вообще живу в деревне и намереваюсь пробыть там до субботы. У нас отвратительный холод и сырость, в которой племянница госпожи де М<онтихо> подхватила рожу. Половина публики болеет, у меня тоже страшнейший насморк. Вы знаете, как вреден мне насморк,– ведь я с трудом дышу, даже когда чувствую себя хорошо. Плохая погода стоит уже с неделю; и напала она на нас с невероятным пылом, столь свойственным для этой страны, ни в чем не знающей плавных переходов. Можете себе представить бедность людей, живущих на возвышенном плато, открытом всем ветрам, и отапливающих свои жилища лишь с помощью braseros * – примитивнейшего устройства, которое ставит вас перед выбором: замерзнуть или задохнуться? Я убедился тут в том, что цивилизация сделала громадный скачок, который, на мой взгляд, нисколько ее не украшает. Женщины переняли ваши нелепейшие шляпки и носят их па самый причудливый манер. Быки также утратили значительную долю былых достоинств, а люди, убивающие их, все нынче невежды и трусы. А вот Вам история, занимающая умы почтенной публики. Жена <английского> посланника леди К<ремптон>  молоденькая и хорошенькая,– тогда как он уродлив и стар,– потребовала развода на том основании, что муж не лишил ее невинности. В Лондоне состоялся процесс, где муж с готовностью признал, что ни на что не годен. В Мадриде, правда, есть женпщ* ны, утверждающие, что это – чистая ложь. Но как бы там ни было, дама была объявлена девственницей и избавлена от мужа, после чего она почти тотчас вышла замуж за другого – за герцога де <Фриаса) ², который ухаживал за нею некоторое время в Мадриде. Кажется, жаловаться на нового супруга, в отличие от старого, ей не приходилось, но без дьявольских козней не обходится ничто: герцог де <Фриас) судится со своей сводной сестрой, герцогинею <Уседа) ³, из-за каких-то ценных бумаг, земель и пр. На днях герцогиня выяснила, что брат ее, родившийся во Франции, оспаривая права на наследство, представил выписку из церковной книги о крещении, подписанную кюре, а во Франции такая бумага законной силы не имеет. Более того, стало известно, что эта бумага „подделана и противоречит гражданскому свидетельству о рождении, удостоверяющему, что герцог родился в Париже несколькими годами рань-дне от неизвестной матери. Дама эта, третья жена усопшего герцога де ^г<Фриаса), была тогда женой другого,– браки в том семействе всегда отличались странностями. Все это, как видите, пбещает любопытный процесс, к вполне может статься, что бывшая леди К<ремптон> окажется на днях и без герцогства ш без состояния. Покуда же она намеревается прибыть вместе с супругом в Мадрид, а сэр Дж. К<ремптон) просит отозвать его оттуда.

Я предпринял кое-какие шаги, пытаясь отыскать носовые платочка из нипи но найти их так и не удалось. Сдается, что они уже вышла из моды. Однако ж мне обещали доставить их к началу месяца. Надеюсь, меня не обманут. Такое впечатление, будто в политике наступила затишье. Впрочем, слишком нынче холодно, чтобы можно было опасаться pronunciamiento *. Я думаю остаться тут числа до 10—12 ноября» если насморк не доконает меня раньше.

Где Вы? Что поделываете? Поскорее напишите.

278

Канны, 4 декабря 1864.

Любезный друг мой, по прибытии сюда * я не нашел от Вас писем, что несказанно меня огорчает..................

Перехожу к следующему обвинительному пункту. Вы причинили мне неисчислимые хлопоты с поисками Ваших платков. После множества бесплодных попыток я нашел наконец полдюжины преуродливых носовых платков из нипи. И купил их, несмотря на всеобщие уверения, что их время давно отошло; однако ж я строго придерживался данных мне распоряжений. Надеюсь, что эти полдюжины платков Вы уже получили или вскоре получите. Они передайы одному моему приятелю. Вы просили купить с вышивкою – в Мадриде нашлось таких только полдюжины», которые я Вам и послал. Гладкие показались мне еще уродливее; на них – красная каемка, точно у лицеистов.

Из Мадрида я уезжал в дьявольский холод и стучал зубами на протяжении всего пути. Да, по сути дела, иначе в Мадриде я себя и не чувствовал. Зато по эту сторону Бидассоа ², будто по мановению волшебной палочки, воздух стал вдруг нежным и теплым, как и бывает обыкновенно в этих краях. Погода у нас превосходная и полнейшее безветрие. Кажется, я сообщал Вам обо всех известных мне мадридских происшествиях; подробно описал похождения герцогини де (Фриас), которые, должно быть, возмутили Вас до глубины души. А говорил ли я Вам о юной андалузке, влюбившейся в молодого человека, который оказался внуком Главного палача Гаваны? Все угрожали самоубийством – мать, барышня и жених; то есть все трое грозили покончить с собой, если не исполнится их воля. В то время, когда я покидал Мадрид, все были еще живы, а общество исполнено искреннего сочувствия к любовникам.

Прощайте, друг любезный; дайте о себе знать и сообщите, каковы Ваши планы на эту зиму.

279

Канны, 30 декабря 1864.

С Новым годом, любезнейший друг мой. Я написал в Мадрид о злосчастных платках и, не получив ответа, заключил, что посланник мой в Париже, а значит платки уже у Вас или вот-вот у Вас будут. Я отдал

их одному испанцу, который намеревался выехать из Мадрида в то же время, что и я, и, следовательно, привезти их Вам раньше. Но никогда не надобно искать от добра добра. Так что теперь я хочу лишь, чтобы уродливейшие носовые платки Вам понравились.

Что думаете Вы об энциклике папы *? Местный епископ ² – человек весьма неглупый и здравомыслящий – делает непроницаемое лицо. И в самом деле, мало приятно состоять в армии, которую генерал ведет к поражению. Я ничего не получил от моего издателя; еще при мне он начал печатать «Казаки былых времен»³, которые, по моим расчетам, должны бы уже выйти. Коль скоро история Вам знакома, Вы соблаговолите, надеюсь, дождаться моего возвращения, дабы получить экземпляр.

Знаете ли Вы, что мне со всех сторон приходят поздравления по случаю наследования мною места г. Моккара ⁴? Я в это нисколько не верю, однако ж без конца встречаю свое имя⁵ то в «Бельгийской независимой», чо в «Таймсе», то в «Аугсбургской газете», так что в конце концов и сам немного забеспокоился. Нрав мой хорошо Вам известен, а потому Вы можете вообразить, насколько место мне подходило и насколько я для него подходил. К тому же в последние несколько дней с дыханием у меня полегче. Появились ли к Рождеству какие-либо новые романы? Я имею в виду романы английские, ибо они проклевываются обыкновенно именно в эту пору! У меня тут совсем почти нет книг, и мне очень хочется что-нибудь выписать. Когда по ночам случаются приступы кашля и я не могу спать, я становлюсь несчастным, как несчастны камни. Представьте себе, я прочел «Беседы» Ламартина ®. И наткнулся на жизнеописание Аристотеля, где Ламартин утверждает, что отступление Десяти тысяч произошло после смерти Александра ⁷. Не лучше ли, в самом деле, продавать металлические перья у ворот Тюильри, нежели болтать такую чушь?

Прощайте, друг любезный. Мне нужно написать 35 писем и начать я хотел с Вас; я желаю Вам всех возможных в этом мире благ.

280

Канны, {30?} января 1865.

Любезный друг мой, получили ли Вы наконец отвратительные Ваши носовые платки из нипи? Я узпал, что господина, который должен был отвезти их в Париж *, назначили членом Кортесов и он остался в Мадриде, отдав платки госпоже де Монтихо, понятия не имевшей, что это за пакет, ибо испанцы большой догадливостью не отличаются. Я написал графине де Монтихо, обратившись с просьбой отдать пакет нашему послу и отправить его Вам с посольским курьером. Надеюсь, что Вы получите пакет раньше, чем это письмо, но впредь избавьте меня от Ваших поручений, ибо они портят мне слишком много крови и вынуждают переводить такое количество писчей бумаги, какого они вовсе не стоят. Вам же лучше всего было бы бросить платки в огонь, х На прошлой неделе я очень страдал от приступов удушья. Зима у нас выдалась прескверная – не холодно, но ветрено и дождливо. Никогда

прежде не приходилось мне переживать здесь такую зиму. Правда, последние дни, почти уже с неделю, вопреки утверждениям г. Матье <де ля Дрома) ², дни у нас стоят чудесные, очень теплые, что для меня наивысшее благо, так как легкие мои впрямую зависят теперь от барометра. Я наслаждаюсь чтением епископских писем. Немного сыщется поверенных, изворотливее этих господ; однако ж убедительнее всех получается у г. Д<юпанлу> ³,– папа у него говорит вещи, прямо противоположные своей энциклике, и отнюдь не исключено, что в Риме его отлучат. Могут ли они надеяться, что какое-то чудо вернет им провинции, посольства, Авиньонское графство? Несчастье в том, что мир в нынешние времена настолько глуп, что, спасаясь от иезуитов, придется, быть может, кинуться в объятии бескозырников.

Я нахожусь в полном неведении касательно моих рукописей; если Вам удалось узнать что-либо об их судьбе и Вы мне о том напишете, я буду премного Вам обязан. Я выправил корректуру для «Журналь де Саван»⁴ и у Мишеля Леви⁵, а потом потерял след как той, так и другой.

Количество англичан с каждым днем становится все более устрашающим. На берегу моря выстроили гостиницу немногим меньше Лувра. И она всегда набита битком. Стоит выйти на прогулку, как непременно встретишь мОоЛодых девиц в блузах а ля Гарибальди, в шляпах с немыслимыми, будто нарисованными перьями. Играют в крикет, стреляют из лука, собираясь не менее чем человек по сто двадцать. Я бесконечно сожалею о добрых старых временах, когда тут не бывало ни души. Познакомился я с одной прирученной чайкой, которую угощаю рыбой. Чайка хватает ее на лету,—всегда головою вперед,—и заглатывает махом, хотя рыбины бывают толще моей шеи. Помните страуса в Ботаническом саду (в те времена, когда Вы еще украшали его своим присутствием), которого Вы чуть не отправили на тот свет, дав ему кусок ржаного хлеба?

Прощайте, друг любезный; я думаю скоро вернуться в Париж⁶ и

увидеться с Вами, что доставит мне величайшую радость. Еще раз прощайте.

281

Канны, 14 апреля 1865.

Любезный друг мой, я не писал Вам в ожидании, пока выздоровлю или хотя бы почувствую себя лучше, однако ж, невзирая на ясную погоду и самый внимательный уход, мое положение нисколько не изменилось, то есть осталось крайне тяжелым. Я не могу привыкнуть к неотступным этим страданиям и не нахожу в себе ни мужества, ни воли к жизни. Жду, когда станет потеплее, чтобы возвратиться в Париж, может быть, и к 1 мая. Здесь вот уже третью неделю небо, о каком можно лишь мечтать, и такое же море, что не мешает мне задыхаться, будто все еще стоят холода. А что собираетесь делать Вы этой весною? Увижу ли я Вас в Париже или Вы отправитесь в *** любоваться рождением первых листочков?

Вот Ваш друг Пара до ль¹ и выбрался в академики волею бургграфов, которые по такому случаю заставили несчастного герцога де Бройли² вернуться в Париж, не посмотрев ни на его подагру, ни на восемьдесят лет. Потешное будет заседание. Ампер разродился ужасным жизнеописанием Цезаря³, да притом еще в стихах, так что Вы представляете себе, сколько намеков услышит Парадоль благодаря этому произведению, забытому ныне всеми, исключая бургграфов. Итак, Жюль Жанен оказался за дверью, равно как и мой друг Отран который, как истый марселец, решил заделаться клерикалом, за что немедля был брошен своими собратьями по вере. Быть может, и до Вас дойдут слухи, что Вильяма Бругхэма ⁵, брата лорда Бругхэма ⁶ и преемника его в пэрстве, недавно почти схватили за руку в одном весьма неблаговидном деле. Тут среди английской колонии эта новость произвела большой переполох. Старик лорд Бругхэм не теряет самообладания – он-то, впрочем, далек от всей этой грязи.

Я читаю, стараясь набраться терпения и заснуть, книгу некоего г. Шарля Ламбера⁷, который развенчивает Библию и пресвятого царя Давида. Состряпано, по-моему, необыкновенно ловко и довольно забавно. Благодаря клерикалам нашли спрос и получили большое распространение серьезные и нравоучительные книги, в которые еще лет 15 назад никто бы и носу не сунул. Ренан отправился в Палестину ⁸ вновь проникаться местным колоритом. Пейра ⁹ и этот Шарль Ламбер пишут книги все более серьезные и ученые, которые, по словам моего книготорговца, продаются как хлеб.

Прощайте, друг любезный...

282

Париж, 5 июля 1865.

Любезный друг мой, я начал было опасаться, не ударило ли Вас молнией, как госпожу Арбютнот *, или не съел ли Вас шалый медведь. И вдруг получаю письмо Ваше из ***, в то время как я полагал, что Вы должны быть где-то в глубинах Тироля... По-моему, путешествовать лучше теперь, покуда дни стоят долгие, нежели осенью, но в конце концов ничто Вам не мешает любоваться Мюнхеном и в сентябре. Вы должны будете лишь запастись одеждою потеплее, ибо погода в той громадной, скверной и так высоко расположенной долине, где лежит Мюнхен, меняется совершенно непредсказуемо. Нет ничего легче этого путешествия. Вы можете поехать туда через Страсбург или же, если пожелаете, через Базель. Нынче, по-моему, все едут поездом до Констанцы. И в любом случае Вы можете добраться туда пароходом. Из Констанцы Вы по озеру отправитесь в Линдау: Линдау – очаровательный городок; и по пути оттуда в Кэмптэн Вы будете любоваться изумительными видами. Поездом Вы можете проехать прямо в Мюнхен и лиг сделать остановку в пути, где-нибудь между Линдау и Кэмптэном. Между Кэмптэном и Мюнхеном тянется весьма непривлекательная равнина – более там нет ничего. Остановитесь Вы в гостинице «Баварской», но ни в коем случае не «У May лиха», где у меня стащили сапоги. Тамошний лакей или «Путеводитель для иностранцев» проведет Вас повеем достопримечательностям. Дворцовые росписи по сказаниям о Ни-белунгах² несомненно не лишены интереса, но посмотреть их можно только по особому разрешению. Остальные же помещения открыты для всех. Вы должны посмотреть и затем описать мне новые пропилеи моего покойного друга Кленце ³. В Музее антики посмотрите фронтон храма Эгины и мраморную группу, о которой, помнится, я Вам рассказывал. Весьма любопытны греческие вазы, равно как и картины в. Пинакотеке⁴. А фрески Корнелиуса⁵ и прочие фальшивые оригиналы заставят Вас пожать плечами. Зайдите выпить пива в один из городских: парков, где за несколько су Вы можете послушать хорошую музыку .Г Покупки стоит делать в Тегернзее или в другом местечке баварского Тироля, если у Вас останется на это время. Во время поездки в Зальцбург (чему я очень рад) Вы увидите,– если Вам будет угодно,– солевые копи в Галейне. В Инсбруке смотреть особо не на что, кроме разве что пейзажа, да бронзовых статуй в соборе. И всюду в тех краях* в какой бы забытой богом деревушке Вы ни остановились, Вы можете* твердо рассчитывать на удобную постель и вполне сносный ужин. Хотел бы я разделить с Вами все эти удовольствия.

У нас тут то и дело разыгрываются скандалы, один непристойнее-другого..........................

Все это заставляет о многом задуматься и внушает опасение, что конец света не за горами. Купите в Зальцбурге или Инсбруке зеленые-чулки, если найдете для себя подходящие. У баварок ведь каждая нога не тоньше, чем весь я. Прощайте, друг любезнейший, берегите себя и: развлекайтесь. Не забывайте мне писать............

283

Лондон, British Museum, 2(2} августа 1865.

Любезный друг мой, Ваше письмо добралось до меня, пролежав очень долго в Париже, покуда Вы колесили по всему Тиролю. Вот уже почти полтора месяца, как я здесь *. Побывал на нескольких балах, нескольких ужасающих ужинах и двух или трех похоронах. Лорд Пальмерстон, по-моему, как-то особенно постарел, хотя и победил на выборах, и трудно представить себе, чтобы ему хватило сил провести следующую кампанию. Отставка его несомненно повлечет за собою крупный кризис. Я только что провел три дня у его вероятного преемника г. Гладстона ²; визит этот был для меня не столь занятен, сколь интересен, ибо я всегда с удовольствием наблюдаю различные типы человеческой натуры. Здесь же они так разительно отличны от наших, что невозможно по-нить, каким образом всего в десяти часах пути двуногие,– если лишить их оперения,– столь мало похожи на своих парижских собратьев. В каких-то своих чертах г. Гладстон показался мне гением, а в каких-то – совсем ребенком. В нем есть что-то и от ребенка, и от государственного мужа⁹⁹ и просто от сумасшедшего. Кроме меня у него гостили пятеро или шестеро священников или deans ⁹⁹; и каждое утро все гости замка потчевали друг друга короткою общей молитвой. Правда, я не был там в воскресенье, а это, должно быть, весьма любопытно. Самым, однако ж, привлекательным показались мне небольшие плохо пропеченные хлебцы, которые вытаскивают из печи нрямо к завтраку; потом целый день вы с большим трудом их перевариваете. Добавьте к тому croew dar, иными словами, знаменитый гэльский эль. Вам, конечно, известно, что волосы нынче носят только рыжие. В этой стране, кажется, ничего не может быть проще, и я сомневаюсь, чтобы они их красили. Вот уже месяц, как тут никого не осталось. Даже на Роттен-Роу³ ни одной лошади не встретишь; правда, я люблю большие города в таком застылом состоянии. И пользуюсь безлюдьем, дабы полюбоваться львами. Вчера я отправился в Хрустальный дворец и битый час глазел на шимпанзе, ростом почти с десятилетнего ребенка и так всеми своими действиями напоминающего ребенка, что я растаял от умиления, видя столь неопровержимые доказательства нашего родства. Меж прочими особенностями я заметил, с каким точным расчетом запускает животное довольно тяжелые качели и не прыгает на них, пока размах их не достигнет апогея. Я вовсе не уверен, что каждый ребенок проявил бы подобную незаурядную наблюдательность. Я написал недавно длиннющую статью об «Истории Цезаря» ⁴, которою я вполне доволен; выражаясь академическим стилем, есть чем утолить и голод, и жажду; на той неделе возвращаюсь в Париж, чтобы прочесть ее в «Журналь де Саван». Не исключено, что я Вас там увижу; Лондоном я, кажется, сыт по горло. В какую-то минуту мне было подумалось проехать в Шотландию, но там я неминуемо оказался бы среди толпы охотников, а это племя мне мерзко. В одной из газет среди телеграфных сообщений поместили весть о том, Что умирает Понсар⁵. Но с тех пор я ничего более не слышал, и в письмах, даже академических, ничего об этом не говорится. А мне очень хотелось бы знать. В конце концов слух может оказаться ложным. Прощайте, друг любезный, пишите мне в Париж, где я скоро буду, и держите меня в курсе Ваших передвижений. Возвращайтесь из Тироля в зеленых чулках, очень Вас о том прошу, но только смотрите, как бы ноги у Вас не сделались такими же, как у обитательниц гор.

284

Париж, 12 сентября 1865 г., вечером_

Любезный друг мой, вот уже несколько дней, как я здесь. Пришли мы в Булонь и, покуда нас принайтовывали к набережной, такая собралась, толпа, что я невольно задался вопросом, неужто прибытие парохода столь интересно для публики. Надо бы предупредить англичанок, что, стоя во¹⁰⁰ время отлива у парапета набережной, они во всей красе демонстрируют¹⁰⁰ ноги и даже того более. Целомудрие мое весьма было задето.

Париж нынче пуст, как никогда. Мне, однако ж, он таким нравится. Встаю и ложусь я поздно, много читаю и по целым дням хожу в халате – я обзавелся теперь кимоно, разводами по желтому полю, столь яркому, что даже электрический свет меркнет перед ним.

В Англии скучать особенно не пришлось. Помимо некоторых довольно приятных поездок я написал для «Журналь де Саван» статью о «Жизнеописании Юлия Цезаря»,– я Вам о ней уже говорил. С просьбою о статье ко мне обратились впрямую, а посему пришлось покориться. Вы знаете, сколь высоко я ценю автора и даже самою книгу, но Вы понимаете также всю сложность вещи; оценивая же ее, не хотелось бы прослыть придворным льстецом или говорить малоприятные вещи. Надеюсь, мне удалось выбраться из воды, не слишком замочившись. Из текста я выбрал тот кусок, где говорится, что Республика себя изжила и римский народ провалился бы в тартарары, когда бы Цезарь не спас его. Коль скоро этот тезис верен и поддержать его не составляет труда, я написал вариации на заданную тему. Корректуру я для Вас сохраню. Нравы не перестают совершенствоваться. На днях в Риме умер сын князя К<анино>. Известно, что его родные брат и сестры не слишком богатые люди, тогда как сам он был священнослужителем, епископом и имел 200 тысяч ливров ренты. Вот он и оставил все какому-то секрета-ришке – аббату, которого имел... В точности, как если бы Никомед¹ завещал свое царство Цезарю. Бьюсь об заклад, что Вы ничего не понимаете.

Я собрался было поездить по Германии и даже думал застать Вас в Мюнхене, но путешествие мое не состоялось. А я намеревался повидаться с моим другом Кауллой² – тем любезнейшим евреем, о котором я не раз Вам рассказывал. Однако ж он приехал во Францию сам, поэтому от Германии я отказался. Один из друзей моих, возвратившийся из Швейцарии, не слишком хвалил тамошнюю погоду; и я не стал расстраиваться.

Мне показалось, что Булонь очень похорошела – сказывается это и в общем виде улиц, и в облике жителей. Я заметил нескольких не без кокетства одетых рыбачек и прелестные недавно отстроенные домики; но, Боже, эти англичанки и их шляпы – pork-pies ¹⁰⁰! Вчера зашел я к принцессе Мюрат ³, которая почти совсем оправилась после своего ужасного падения. Остался только небольшой синяк вокруг глаза да красноватое пятно на щеке. Она превосходно рассказывает о происшествии. Но ничего не помнит ни о том, как упала, ни о том, что происходило после, в течение трех или четырех часов. Помнит только, как увидела кучера своего – швейцарского полковника, взлетевшего на воздух высоко-высоко над ней; а потом, через четыре часа, очнулась у себя в постели, ж ей казалось, будто голову у нее раздуло, словно тыкву. В течение этого времени она шла без всякой помощи и разговаривала, но ничего не помнит. Надеюсь,– и это вполне вероятно,– что в минуты, предшествующие смерти, сознание тоже выключается. Графиня де Монтихо, по-моему, вполне оправилась после двух операций. Она не может нахвалиться на своего окулиста Либрейха который, кажется, вправду великий человек. Постарайтесь никогда не нуждаться в его услугах.

Прощайте, друг любезный; собираюсь в начале той недели поехать на три дня в Трувиль; потом буду тут, пока зима не прогонит. Держите меня в курсе всех Ваших дел, планов и передвижений.

285

Париж_s 13 октября 1865.

Любезный друг мой, Ваше письмо нашел вчера, возвратившись из Биаррица, откуда Их Величества привезли меня в довольно сносной сохранности. Но первое же welcome ** родной земли оказалось не слишком любезным. Нынче ночью у меня случился такой длительный приступ удушья, какого я давно уже не испытывал. Думается, это – следствие перемены климата, а возможно и тех 13 или 14 часов, что я трясся по очень тряской железной дороге. Меня будто просеивали сквозь сито. А утром стало получше. Я никого еще не видел и, полагаю, пока в Париже никого еще нет. Меня ожидало йесколько горестных писем от людей, которые ни о чем другом, кроме как о холере и тому подобном, говорить не могут; все они убеждают меня бежать из Парижа. Здесь же, насколько мне известно, никто об этом и думать не думает, и, по-моему, если не считать нескольких забулдыг, больных серьезных нет. Если 'бы холера начала свое шествие с Парижа, возможно, на нее и внимания бы не обратили. Только марсельцы из трусости и могли оповестить нас о ней. Помнится, я выкладывал Вам мою теорию касательно холеры, умирают от нее только при большом желании, и она настолько обходительна, что никогда не посетит Вас, не послав Вам прежде,– по •примеру китайцев,– своей визитной карточки.