Текст книги "Письма к незнакомке"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

Погода у нас ужасающая: ветер, дождь, снег и мороз; изредка выглядывает солнце, да и то на несколько минут. Море, кажется, бурлит все время, и я рад, что Вы возвращаетесь не теперь.

Говорил ли я Вам, что познакомился с г. Бланшаром ¹⁰, который собирается обосноваться на улице Гренель? Он показал мне премилые акварели – русские и азиатские сцены, которые я нашел весьма характерными и исполненными таланта и вдохновения.

Я хотел бы Вас позабавить новостями, но не нахожу ничего, что стоило бы отправлять за море. Папа, по убеждению моему, месяца через два уйдет, и либо там мы его и добьем, либо он сговорится с пьемонтцами, но так, как нынче, продолжаться не может. Верующие поднимают истошный крик, однако ж народ и потомственная буржуазия настроены против папы. Я надеюсь и верю, что Исидор ^и разделяет эти чувства.

Возможно, мне придется отправиться на несколько дней в поездку по югу с бывшим моим министром ¹² и провести там скучнейшие пасхальные дни. Вы ничего не пишете ни о Вашем здоровье, ни о цвете лица. *Со здоровьем, кажется, у Вас все благополучно, а что до остального – боюсь, не слишком ли Вы загорели.

Прощайте, любезный друг. От души благодарю Вас за джебиру. Возвращайтесь в добром здравии; пополневшая Вы приедете или худенькая, обещаю Вас признать.

Целую Вас очень нежно.

236

Париж, 2 апреля 1861.

Любезный друг мой, пропутешествовав всю страстную неделю *, я валюсь с ног от усталости после бессонной и чудовищно холодной ночи. Держу в руках Ваше письмо и от души радуюсь тому, что Вы уже по

эту сторону моря².....................

Последние две недели я чувствую себя довольно сносно. Мне прописали приятнейшее лекарство против болей в желудке. Называется оно «Эфирные жемчужины». Это – крохотные пилюли, неизвестно пз чего

приготовленные, прозрачные и содержащие в себе жидкий эфир. Вы глотаете их, и через секунду они разрываются в желудке, выпуская свое содержимое. Ощущение при этом возникает весьма странное и приятное. Рекомендую их как успокоительное, если когда-нибудь у Вас возникнет в том надобность.

Вам, наверное, грустно было смотреть на зимние пейзажи центральной Франции – особенно после Африки. Когда я возвращаюсь из Канн, меня всегда ужасает вид голых деревьев и сырой, мертвой земли. С замиранием сердца ожидаю Вашу джебиру. Если она расшита так же искусно, как и кисет, который Вы мне прислали, это должно быть нечто восхитительное. Надеюсь, Вы привезли себе множество костюмов и очаровательных безделок к все это мне покажете.

Не знаю, столь ли ревностны католики у Вас в <Невере>, сколь у нас в Париже. Одно верно – бывать в салонах нынче стало совсем нестерпимо. Мало того, что завзятые святоши сделались раздражительными донельзя, но ж все бывшие вольтерианцы из политической оппозиции превратились в папистов. Утешает же меня то, что кое-кто и& них почитает для себя обязательным ходить к мессе и, разумеется, изрядно там скучает. Прежний профессор мой, г. Кузен³, который никогда ранее не называл папу иначе, как епископ Римский, переменил нынче свои убеждения и не пропускает ни единой мессы. Говорят даже, что г. Тьер сделался верующим, но я мало в это верю, ибо всегда питал к нему слабость.

Я понимаю, что покамест Вы не можете сказать, даже приблизительно, когда возвратитесь в Париж, однако ж предупредите меня, как только будете знать поточнее. Я пробуду тут все время, пока длится сессия, по обычному адресу. .....................

Напишите, друг любезный, как Вы себя чувствуете после всех тягот и горестей, пережитых Вами на суше и на море. Прощайте; доброго Вам здоровья и давайте о себе знать поскорее и почаще ........

237

Париж, среда, 24 апреля Л861.

Я занимаюсь теперь историей одного казака бандита и бунтаря XVII века, по -имени Стенька Разин, которого казнили в Москве страшной казнью, после тог©, как он повесил и утэпил бессчетное множество бояр, варварски обходясь, к тому же, с их женами. Я пришлю Вам сие сочинение, лишь только оно будет готово, если вообще мне когда-нибудь удастся довести его да конца. Прощайте, друг любезный; давайте знать

о себе. . .............с...........

Жизнь я веду необыкновенно беспокойную и вместе с тем тоскливую, занимаюсь делами Акадешш и петицией госпожи Либри.......

238

Париж, 1<#> мая 1861.

Любезный друг мой, последние несколько дней я был так занят, что все откладывал написать Вам. А как хотелось бы, чтобы теперь Вы, в свою очередь, ко мне приехали. Даже в самую эту минуту я весь во власти сельди которую булоньские тюлени породили нам на погибель, и ожидаю маронитов ², дабы с нею покончить. Короче говоря, в почтенном заведении нашем идут яростнейшие споры о сельди, и существует угроза, что мы будем заседать каждый день. Впрочем, надеюсь, долго это не продлится. Работаю я ночи напролет и имею удовольствие присутствовать при пытках, каким подвергают моего героя³. Видите, я уже близок к концу. Вышло длинно, не слишком занимательно и очень страшно. Я дам Вам почитать, когда сие будет напечатано. Что Вы думаете о Маколее⁴? Так же ли хорошо это, как было поначалу?

Верно ли⁵, что все рыбаки в Булони —воры, алкающие скупить •сельдь, выловленную англичанами, и представляющие дело так, будто выловили ее они сами? И верно ли, что сельдь, привороженная англичанами, не желает подходить более к нашим берегам?

239

Дворец Фонтенбло, четверг, 18 июня 1861_с

Любезный друг мой, вот уже два дня, как я счастливо отдыхаю тут, ч>реди деревьев, от огорчений, какие пережил на прошлой неделе Полагаю, что Вы прочли обо всем в «Мониторе». Никогда не приходилось мне видеть людей, в такой мере позабывших о здравом смысле, в такой мере дающих волю ярости своей, как судейские. В утешение я себе говорю, что если лет через 20 какой-нибудь архивариус сунет нос в «Монитор» за нынешнюю неделю, он скажет, что в 1861 году некий философ, склонный к покою и воздержанию, очутился на сборище юных безумцев. Философ этот я сам ², вне всякой рисовки. Судейских у нас набирают из людей, слишком неумных, чтобы зарабатывать на жизнь адвокатурой, и держат их на нищенском жаловании; привлекают же их дозволением вести себя как угодно, быть наглыми и кусаться, точно дворовые псы. Теперь, к счастью, все позади. Я сделал то, что должен был сделать, и – будь хоть малейшая возможность – потребовал бы нового заседания для рассмотрения петиции госпожи Либри. Меня приняли ■здесь очень душевно и не поднимали на смех за мой провал. Я весьма недвусмысленно высказал мнение свое по этому делу, и мне не показалось, чтобы кто-нибудь считал мое мнение ошибочным. После крайнего напряжения последних дней с меня будто гора свалилась. Погода стоит чудесная, лесной воздух упоителен. Народу мало. Хозяева дома, по обыкновению своему, в высшей степени добры и любезны. У нас тут княгиня Меттерних, дама очень живая в немецком вкусе,– иными словами, избравшая весьма оригинальную манеру поведения, которая по большей

части пристала бы лоретке и лишь кое в чем напоминает светскую львицу. Я подозреваю, что, строго говоря, большого ума не требуется для того, чтобы держаться этой взятой ею на себя роли. Я все более становлюсь на сторону буржуа, который с каждым днем становится мне все милее. Нынче мы собираемся гнать оленя. По вечерам бывает скучновато, но они не тянутся долго. Я полагаю провести тут еще неделю; меж тем официально я приглашен только до воскресенья. Если же меня задержут дольше, я предупрежу Вас.

Прощайте, друг любезный; за мною идут.

240

Дворец Фонтенбло, понедельник, 24 июня 1861.

Друг любезный, я никуда не трогался отсюда и остаюсь здесь – благодаря Цезарю ¹ – до конца месяца. Я писал Вам, что получил солнечный удар и сутки находился в прескверном состоянии. Нынче я вполне уже здоров, но мучаюсь от люмбаго, который заработал, посидев за веслами во время прогулки но озеру..................

С нетерпением жду от Вас вестей, однако ж боюсь, что сам в известной мере виноват в их отсутствии. Я обещал Вам написать перед отъездом из Фонтенбло. Но чего же Вы хотите! Здесь ничего не делаешь, а вместе с тем сам себе не принадлежишь. То зовут на лесную прогулку, то гнагдо что-нибудь перевести. Время проходит по большей части в ожидании – высшая философия в подобных местах заключена в умении ждать, и я с трудом воспитываю себя в этом направлении. Теперь, к примеру, основным нашим занятием является ожидание сиамских послов², которые прибывают в четверг. Говорят, согласно обычаю их страны, они предстанут перед нами на четвереньках, то есть подползут на коленях и локтях. Иные добавляют, что они еще лижут паркет, посыпаемый ради такого случая сахаром. Наши дамы воображают, что послы везут им роскошные подарки. А я думаю, что они ничего не везут и очень надеются увезти отсюда побольше красивых вещей.

В прошлую среду я ездил в Ализ с императором³, который сделался настоящим археологом. Три часа с половиною он провел на горе, под палящим солнцем, осматривая следы местопребывания ЦезаряГ и читая «Записки» Мы все там обгорели и домой вернулись черные, как трубочисты.

Вечера мы проводим на озере или под деревьями, созерцая луну и моля о дожде. У Вас в Н<евере>, по всей видимости, стоит так&я же погода. Прощайте, друг любезнейший; доброго Вам здоровья; не увле-кайтесЬ'. солнцем in давайте о себе знать............ . .

241

Дворец фонтенбло, 29 июня 186L

Друг мой любезнейший, я получил портсигар, который показался мне прелестным даже после подарков сиамских послов. Письма наши разминулись. Моя жизнь здесь столь заполнена бездельем, что у меня решительно нет времени писать. Наконец-то все мы нынче вечером уезжаем, и когда Вы получите это письмо, я буду уже в Париже. В <четверг)¹ мы присутствовали при довольно приятной церемонии, весьма схожей со сценою из «Мещаница во дворянстве». Это было самое забавное представление на свете: 20 обезьяноподобных темнокожих, разодетых в золоченую парчу, белые чулки, лакированные туфли, с саблею на боку, ползут на коленях и локтях вдоль галереи Генриха II², то и дело тыкаясь носом в ... спину предшествующего. Если Вы видели на Новом мосту картинку «Во славу собак», Вы сумеете вообразить себе эту сцену. Тяжелее всех пришлось первому послу. На голове у него была фетровая, шитая золотом шляпа, подпрыгивавшая при каждом его движении, а при этом он держал в руках золотую чашу филигранной работы, в которой лежали две шкатулки, из коих каждая содержала в себе письмо от Их Сиамских Величеств. Письма были вложены в шелковые с золотою вышивкой мешочки, и выглядело все это премило. После вручения писем, когда надобно было возвращаться назад, посольство пришло в' замешательство. Лица упирались в зады, кончики сабель кололи глаза тем, кто полз сзади, а те, в свою очередь, портили глаза следующему ряду. В целом же казалось, будто на ковре копошится кучка майских жуков. Всю эту замечательнейшую церемонию выдумал Министр иностранных дел, и он же потребовал, чтобы послы ползли. Азиатов полагают наивнее, нежели они есть на самом деле, и я убежден, что эти тоже не заставили бы себя долго упрашивать, когда бы им разрешили идти в полный рост. Впрочем, все впечатление от ползания было сведено к нулю, ибо император, потеряв в конце концов терпение, встал, попросил майских жуков подняться и заговорил с одним из них по-английски. Императрица поцеловала маленькую обезьянку, которая была с ними,– говорят, сынишка одного из послов – малыш, весьма смышленый с виду, бегал на четвереньках, словно маленькая крыса. Временно занимающий сиамский престол нынешний король прислал императору свой портрет и портрет своей жены, которая оказалась чудовищною уродиной. Но зато разнообразие и красота привезенных ими с собою тканей поистине очаровали бы Вас₀ Они сотканы из золота и серебра, но работы столь тонкой, что совершенно прозрачны и напоминают легкие облачка на прекрасном закатном, небе. Императору послы подарили панталоны, обшитые по низу орнаментом из красной, зеленой и золотой эмали, и куртку из золотой парчи, мягкой, словно шелк, с чудеснейшим золотым же рисунком. Пуговицы на ней из золотой филиграни с небольшими бриллиантами и изумрудами. Вообще у них есть золото красное и золото белое, и в сочетании это восхитительно красиво. Словом, большей изысканности и вместе с тем роскоши мне видеть не доводилось. Особенность вкуса этих дикарей про-

является в том, что они используют лишь яркие шелка, золото и серебро. Все вместе сочетается чудеснейшим образом и в целом производит спокойное и в высшей степени гармоничное впечатление.

Прощайте, друг любезный; я намереваюсь съездить в Лондон, где у меня есть дело по Всемирной выставке. Видимо, числа 8 или 10 июля.

242

16 июля 1861 г., Лондон ⁴, British Museum,

Судя по последнему Вашему письму, друг мой любезнейший, забот у Вас нынче столько же, сколько у главнокомандующего накануне сражения. В «Тристраме Шенди» я вычитал, что в доме, где есть роженица, остальные женщины почитают себя вправе держать мужчин в ежовых рукавицах; вот потому-то я и не написал Вам ранее. Я побоялся, как бы Вы не взяли со мною тон, соответствующий Вашему высокому положению. Наконец, я надеюсь, Ваша сестра² рассчиталась с Вами по всем правилам, и Вам теперь беспокоиться нечего. Но все же хорошо бы Вы дали мне по этому поводу официальный отчет – разумеется, я не имею в виду письменное уведомление с гербовой печатью.

Здесь только и говорят, что о деле г. де Видиля ³. Я несколько раз встречался с ним в Лондоне и во Франции, и он показался мне невероятно скучным. Тут, где простофиль ничуть не меньше, чем в Париже, на него обрушилась волна слепой ярости. Выяснилось, что он убил свою жену, а возможно и немало других людей. Но теперь, когда он отдал оебя в руки властей, общественное мнение совершенно переменилось, ■и, если у него будет хороший адвокат, он полностью выпутается, а мы станем «лавить его и награждать венками.

Известно Вам или неизвестно, что назначен новый канцлер лорд <Уэстбери>⁴ – старик, ведущий, однако ж, отнюдь не стариковский образ жизни. Один адвокат, по имени Стивенс, посылает клерка отнести канцлеру бумагу, клерк наводит справки, и ему говорят, что у милорда нет дома в Лондоне, но он частенько наезжает из поместья в один из домов на Оксфорд-террас, где у него небольшая квартира. Клерк направляются ?туда и спрашивает милорда. «Его нет».– «А Вы думаете, к ужи-«ну (Он ^вернется?» – «Нет, но ночевать приедет непременно, он всегда ночует здесь по понедельникам». Клерк оставляет письмо; Стивенс никак не может понять, отчего канцлер глядит на него волком. А дело оказывается в том, что у милорда там тайная семья.

В Лондоне я с четверга, но по сию пору у меня не было и секунды свободной – так и бегаю с утра до ночи. Что ни день зовут куда-нибудь на ужин, концерт или на бал. Вчера слушал концерт у маркиза 'Ла-идедауна'³. Там не было ни одной хорошенькой женщины, что весьма для местных талонов характерно; зато все дамы были одеты, так, точно iTyaг им шила первая торговка платьем в Вриуде®. Подобных

причесок я также никогда ранее не встречал: на одной старухе была бриллиантовая корона из крошечных звездочек, с громадным солнцем посередине,-*– ну, прямо ярмарочная восковая кукла! Я думаю остаться здесь до начала августа.

Прощайте, друг любезнейший................

243

25 июля 1861 г._у Лондон.

Время течет тут довольно монотонно, хотя я ужинаю каждый день в разных домах, наблюдаю нравы и знакомлюсь с людьми, которых прежде не знал. Вчера ужинал в Гринвиче с высокопоставленными особами, пытавшимися веселиться что было мочи,– но не так, как немцы, которые бросаются из окон, а просто подняв шум. Ужин был отвратительно долог, зато white bait¹* превосходна. Мы разобрали тут 22 ящика античных вещей, вывезенных из Кирены *. Средь них две статуи и множество замечательнейших бюстов – притом греческих подлинников периода расцвета; очаровательнее всего, хотя и немного вычурен, Бахус, голова у него сохранилась поразительно. Г. де Видиль commited²* как следует и по заслугам; дело его будет слушаться на ближайшей сессии суда. В поручителе ему отказано. Впрочем, худшее, что, видимо, может ему грозить,– это два года тюрьмы, ибо английский закон не усматривает убийства там, где не установлена насильственная смерть, и, как сказал мне лорд Линдхарст ², надо быть крайне неловким, чтобы в Англии оказаться на виселице. Вчера вечером в Палате Общин я слушал дебаты по поводу Сардинии ³. Большинство ораторов были невероятно многословны, неумны и хвастливы, в особенности лорд Джон Рассел а ныне просто лорд Рассел. Г. Гладстон мне понравился,, В Париж я предполагаю возвратиться 8 или 10 августа. И надеюсь застать Вас в покое и хотя бы в некотором одиночестве. По-моему, я себя чувствую тут лучше, нежели в Париже, хотя погода и прескверная. Я прервал письмо, ибо ходил на экскурсию в Банк. Мне в руку вложили четыре небольших пакета, содержавших четыре миллиона фунтов стерлингов, однако ж унести их не позволили; из них можно было бы сделать два тома в переплете. Затем мне показали прелестную машинку, которая пересчитывает и взвешивает три тысячи соверенов в день. Поколебавшись, она вдруг принимает решение и кидает хороший соверен вправо, а бракованный – влево. Есть и еще одна, похожая на китайского болванчика. Ему подносят банковый билет, он сгибается и дважды вроде бы чмокает бумагу, оставляя на ней отметины, которые не сумели покуда воспроизвести фальшивомонетчики. И наконец меня сводили в подвал, где я почувствовал себя, точно в пещере из «Тысячи и одной ночи». Все там заставлено мешками с золотом и слитками, сверкающими при свете газа. Прощайте, друг любезнейший ..........

244

Париж, 21 августа 1861.

Любезный друг мой, я наконец вернулся, но не в наилучшем состоянии. Не знаю, оттого ли, что я слишком часто ел черепаховый суп, или оттого, что слишком много бегал по солнцу, но только меня снова стали мучить желудочные боли, о которых я давно уже забыл. Начинаются они около пяти часов утра и продолжаются часа полтора. Я полагаю, что повешенный должен испытывать нечто подобное. И это отнюдь не придает мне желания болтаться на виселице! Здесь у меня оказалось много больше работы, чем мне бы хотелось. Имперская наша комиссия по проведению Всемирной выставки только-только еще образуется; и мы все занимаемся писаниною, убеждая владельцев картин одолжить их нам для отправки в Лондон. А помимо того, что это предложение само но себе звучит довольно нахально, выясняется, что большинство коллек-ционеров принадлежит к карлистам или к орлеанистам, которые убежде-ны, что, отказывая нам, они совершают богоугодный поступок. Поэтому боюсь, что в будущем году мы предстанем в Лондоне не в лучшем виде, тем паче, что от нас выставляются работы не более чем десятилетней давности, тогда как англичане показывают свою Школу начиная с 1762 года. Как Вы переносите тропическую жару? Я утешаюсь сведениями из получаемых мною писем о том, что в Мадриде было 44 Тра= дуса, то есть температура, какая бывает в жаркий сезон в Сенегале. В Париже не осталось ни души, в чем я нахожу известную приятность. Полтора месяца я ужинал не дома и вот теперь наслаждаюсь тем, что не должен надевать к ужину белый галстук. К слову сказать, я провел неделю в графстве Суффолк в великолепнейшем замке и почти в полном одиночестве. Места там равнинные, но много громадных деревьев и воды и поистине сказочные прогулки на лодке. А находится замок неподалеку от fens ⁹⁴, откуда родом Кромвель Дичи там видимо-невидимо ~ и шагу нельзя ступить, не рискуя раздавить фазана или куропатку. На нынешнюю осень у меня покамест планов нет: разве что госпожа де Монтихо поедет в Биарриц, а тогда и я отправлюсь туда с нею повидаться и провести подле нее несколько дней. Она по-прежнему безутешна и кажется мне еще печальнее, нежели в прошлом году, когда скончалась ее дочь. Сдается, Вы получаете большое удовольствие, пестуя всю эту ораву детей. Я сие не слишком понимаю. И полагаю, что Вы позволяете взваливать на Вас все, привыкнув поддаваться давлению,– ес^и только оно не исходит от меня.

Прощайте, друг любезный...............

245

Париж, 31 августа 1861.

Любезный друг мой, я получил Ваше письмо, из коего заключил, что Вы давно не были так счастливы,– рад за Вас. Сам я мало расположен к детям; но мог бы поверить, что к маленькой девочке можно привязаться, точно к котенку,– животному, у которого много сходства с Вам подобными. Я себя чувствую по-прежнему неважно; по утрам просыпаюсь от нехватки воздуха, но это довольно скоро проходит. К тому же я тут в полном одиночестве. Вчера зашел мимоходом в Императорский; клуб и нашел там всего троих дремавших в креслах людей. Погода стоит непереносимо жаркая и тяжелая; из Шотландии же мне пишут, что там, напротив, вот уже 40 дней дождь льет как из ведра, картофель весь погиб и овес побило. Я пользуюсь одиночеством, дабы работать пад вещью, которую обещал моему хозяину хотел бы отвезти ее в Биарриц; -однако ж никак пока не могу сдвинуться с места. Писать мне стало теперь тяжело невообразимо, и за малейшее возбуждение я расплачиваюсь сторицей. Но все же к концу той недели надеюсь закончить. . . .

У меня есть для Вас экземпляр «Стеньки Разина». Напомните Вам его отдать, когда мы увидимся, а заодно показать портрет гориллы, сделанный мною в Лондоне; я жил с нею в самой тесной близости,– правда, она была набита соломой. Читаю я только римскую историю; хотя, между делом, с громадным удовольствием прочел 19-й том г. Тьера². Мне показалось, что он написан с большей небрежностью, чем все предыдущие, однако ж полон прелюбопытнейших вещей. Несмотря на горячее желание принизить своего героя, невольная любовь к нему постоянно одолевает автора. Г. Тьер мне сказал, что 20-й том он собирается сдать в декабре и тогда предпримет грандиозное путешествие вокруг света, а быть может в Италию; Весьма позабавили меня истории Монтррна³; я пожалел единственно о том, что не попросил его рассказать мне их, пока он был еще жив. По-моему, г. Тьер его показал довольно верно, как авантюриста, влюбленного в свое ремесло, и всегда скрупулезно честного в отношениях со своими клиентами,– нечто, вроде Дальжетти ⁴ из легенды о Монтрозе. Художники наши, как я вижу, довольно покорно принимают некоторые правила, установленные нами для комплектования нашей экспозиции в Лондоне; однако ж, Когда они увидят место, им отведенное, боюсь, как бы они не забросали нас гнилыми яблоками. Мне удалось вырвать у г. Дюшателя* обещание одолжить нам «Источник» г. Энгра⁶...............

Прощайте, любезный друг.

246

Биарриц ^!, 20 сентября 1861.

Друг любезнейший, я по-прежнему живу, не зная ни заботы, ни труда. Строить планы загодя здесь не принято, и напротив – решения прини-маются в последнюю минуту. Нам еще не объявлено, когда мы уезжаем.

Дни меж тем сделались заметно короче. И вечерами стало совсем грустно; после ужина на дворе становится холодно, а сохранять тепло в помещениях с той системою дверей и окон, какая придумана здесь, по-моему, просто невозможно. Все это наводит на мысль, что долго мы тут не задержимся. Пользуясь последними солнечными днями, я собираюсь нанести визит г. Фульду в Тарб², а засим вернусь в Париж, где надеюсь застать и Вас. Морской воздух для меня живителен. Дышится мне тут много легче, однако ж сплю плохо. Ведь я живу у самого моря, и стоит подняться хотя бы легкому ветерку, прибой становится оглушительным. Время проходит здесь, как и во всех императорских резиденциях, в полнейшем бездействии и ожидании того, что кто-нибудь что-нибудь да сделает. Понемному работаю: рисую виды, открывающиеся из моего окна, совершаю долгие прогулки. Народу на вилле «Евгения» совсем немного, но среди них как раз те из моих знакомых, с кем мне вполне приятно общаться. И время для меня здесь тянется не слишком монотонно, хотя в сутках, как и в Париже, ровно 24 часа.

Вчера мы совершили очаровательную прогулку вдоль Пиренеев – довольно близко, так что могли полюбоваться горами во всей их красоте, не испытывая при этом неудобств от постоянных подъемов и спусков. Мы заблудились и не могли найти никого, кто понимал бы наш прекрасный французский язык. Здесь так всегда и бывает – стоит чуть отъехать от Байонны.

Наследник устраивал вчера ужин для целой оравы детей. Император собственноручно смешивал для них шампанское с сельтерской водою; однако ж действие напиток произвел не меньшее, чем если бы они пили настоящее вино. Через четверть часа все были навеселе, и у меня до сих пор в ушах гудит от шума, какой они умудрились поднять. Прощайте, друг любезнейший; я безрассудно взялся перевести с испанского для Его Величества статью о местоположении Мунды³ и теперь пришел к выводу, что разобрать ее – дело довольно трудное.

Писать мне Вы можете сюда, числа до 23—24-го, а затем на адрес г. Фульда, в Тарб.

Прощайте.

247

Париж, 2 ноября 1861.

Я стал так плохо видеть, что не сразу тогда узнал Вас. Как же Вы приехали в мои края, даже не сообщив мне о том? Особа, сопровождавшая меня, спросила, кто эта дама с такими красивыми глазами. Я целыми днями работаю, словно негр, на хозяина моего *, к которому отправляюсь через неделю. Перспектива целую неделю чувствовать себя мальчишкою немного меня пугает. Я предпочел бы это время наслаждаться солнцем. И начинаю серьезно о том подумывать. С другой же стороны, возможное назначение сессии², которым нам грозят, приводит меня в ярость. Не понимаю, почему государственными делами нельзя заниматься летом.

Я приготовил для Вас весьма неглупую книгу. Память совсем мне отказывает – я заказал переплести том, который у меня уже есть. Понимаете сами, в каком Вы окажетесь барыше.

Шея моя совсем почти прошла; однако ж последние дни я засыпаю так поздно, что нервы сдают окончательно, и я весь как натянутая стру-на. При встрече мы побеседуем о метафизическом. Я очень эту тему люблю, ибо она неиссякаема.

Прощайте, любезный друг.

248

Компьень ¹, 17 ноября 1861.

Друг любезный, мы остаемся здесь до 24-го. Его Величество, король Португальский, помешал нам устроить празднества ², к которым мы готовились. Их отложили, а нас, следовательно, задержали. Живется нам тут неплохо, иными словами, мы знаем друг друга довольно, чтобы чувствовать себя свободно, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

В центре внимания у нас четверо шотландцев – жителей Шотландского нагорья – в kilt^{95 96}: герцог Атол, лорд Джеймс Мюррей, а также сын и племянник герцога. Забавно видеть восемь голых коленок в гостиной, где все остальные мужчины – в брюках или лосинах. Вчера йрмзвали piper²* Его Светлости, и все четверо пустились в пляс, да так вертелись, что зрителям становилось страшно. Правда, в ту минуту, когда некоторые дамы садятся в карету, положение их кринолинов вызывает еще большие опасения. А поскольку приглашенным дамам разрешили не надевать траура, можно увидеть ножки самых разных оттенков. И на мой взгляд, превосходно выглядят красные чулки. Несмотря на прогулки по влажным, холодным лесам и сидение в натопленных до духоты салонах, я по сию пору обхожусь без насморков; однако ж настроение у меня подавленное, и я не сплю. Я присутствовал на одной великой министерской комедии, где алкали крови еще одной, а то и двух жертв. Персонажи там были прелюбопытнейшие, а речи —и того более; к тому же г. Валевский³, особа, находившаяся под угрозою, высказывал свои жалобы и друзьям, и врагам – без разбору. А когда человек так озабочен, он начинает говорить глупости, особенно если в нем сидит к тому привычка. О пошлость людская! Жена его, напротив, произвели благоприятнейшее впечатление своим спокойствием и хладнокровием, т говоря уже о добрых советах и верных поступках. Мне представляется, что битва лишь отложена и вскоре неминуемо произойдет. Что говорят о послании императора? Я нахожу его очень удачным. У Его Величества вполне особая манера выражать свою мысль, и, выступая как гост-дарь, ои умеет показать, что сделан совсем из другого теста. Я думаю» именно это и надобно нашей благороднейшей нации, не терпящей посредственностей.

Вчера княгиня <Меттериих> ⁴ во время чаепития попросила ливрейного лакея приносит ей соля тля баня. Ливрейный лакей вернулся через полчаса с двенадцатью килограммами серой соли, предполагая, что она желает принять соляную ванну. Императрице принесли картину Мюллера ⁵, изображающую королеву Марию-Антуанетту в тюрьме. Наследник спросил, кто эта дама и почему она не живет во дворце. Ему объяснили, что она была королевой Франции, и рассказали, что такое тюрьма. Тогда он пустился бегом к императору просить его всемилостивейше выпустить королеву из тюрьмы. Принц – презабавный ребенок, но временами бывает несносен. Он говорит, что народ должно хвалить за то, что он прогнал Луи-Филиппа, который дурно со всеми обходился. Очаровательный малыш.

Прощайте, друг любезный.

249

Конны.*, 6 января 1862. (я что-то запутался в датах.)

Любезный друг мой, не стану описывать каннское солнце, опасаясь, что среди снегов и слякоти, Вас окружающих, Вам слишком тяжело будет об этом читать. Довольно заглянуть в письма, приходящие сюда из Парижа, чтобы содрогнуться от холода. По моему представлению, Вы должны быть еще в <Невере>, а скорее, на возвратном пути, потому я решил, что самое верное – писать Вам на адрес Вашего официального жительства.

По соседству со мною поселился г. Кузен² – с ним я и провожу время; ои приехал сюда лечиться от ларингита, но целыми, днями трещит, как сорока, ест в три горла и удивляется, что никак не может выздороветь иод чудесным каннским небом, которым любуется впервые. Впрочем, ои презабавен – каждого умеет рассмешить. Сдается мне, что, оставаясь наедине со своим слугою, он ведет с ним беседы, точно с самой кокетливой герцогинею, будь то орлеанистка или легитимистка. Чистокровные каннцы в себя не могут прийти от его острот, и представьте себе, каково бывает их изумление, когда оказывается, что человек этот, болтающий обо всем подряд, перевел Платона и ходит в любовниках госпожи де Лонгвиль ³. Единственное неудобство от него то, что оп пе понимает, когда нужно и помолчать. Философ-эклектик должен бы все же заимствовать лучшее у перипатетиков.

Ничем путным я тут не занимаюсь. Изучаю ботанику по книге и на тех травах, какие попадаются под руку, кляня непрестанно слабое свое зрение. Об этом занятии мне стоило бы подумать лет 20 назад, когда глаза были другими; впрочем, все это довольпо забавно, хотя и в высшей степени аморально,– ведь на каждую даму приходится, по меньшей мере, шесть, а иногда и восемь кавалеров, и все они наперебой одаривают ее тем, что она принимает и справа и слева с полнейшим равнодушием. Я очень сожалею, что не привез микроскопа, однако ж, вооружившись очками, я мог пронаблюдать любовь тычинки и пестика, которые ничуть не смущались моим присутствием. Кроме того, я рисую и читаю одну русскую книгу о другом казаке⁴, который был много образованнее Стеньки Разина, но имел несчастье зваться Богданом Хмельницким. Нет ничего удивительного в том, что с таким трудно» произносимым именем он неизвестен у нас на Западе, где удерживаются лишь имена с греческими или латинскими корнями. Благосклонно ли от» неслась к Вам зима? И как справляетесь с детишками, чьи дела совсем уж Вас поглотили? Воспитывать детей, верно, очень забавно. Я Воспитывал только котов, не получив от этого никакого удовлетворения; исключение составил, пожалуй, лишь последний, имевший честь быть представленным Вам. G детьми же самым непереносимым представляется мне то, как долго приходится ждать, покуда поймешь, что у них на уме, и услышишь от них здравые суждения. Весьма досадно и то, что малыши не могут описать процессы, происходящие в их мозгу, и мысль рождается у них сама собой. Довольно сложно понять, надобно с ними сюсюкать, как сюсюкали с нами, или лучше говорить о вещах здраво. В обеих методах есть свои «за» и «против».