Текст книги "Год Людоеда. Время стрелять"

Автор книги: Петр Кожевников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

– Да кому я, Корней Иваныч, нужен? – лицо Мультипанова урезалось в тончающей щели закрываемой двери. – Что с меня взять-то, кроме анализов?

– В наше время на любой товар спрос найдется! – Ремнев покивал головой, словно соглашался с собственной мыслью. – Запомни это, Филя, навсегда запомни! Эти времена не скоро окончатся!

– Ну да, вон этот самый «Экстаз-холл» вчера заминировали – тоже, значит, кому-то это надо? – младший санитар лукаво глянул на Корнея. – До завтра!

– Вот-вот, это тоже ценный штрих! – старший санитар обращался к уже закрытой двери. – Ну давай, до скорого!

Выйдя во двор, Ремнев обошел морг и остановился возле узкой железной двери, на которой было написано: «Опасно! Высокое напряжение!» Санитар достал ключ, отпер дверь и исчез в темном проеме, затворив за собой входную дверь.

Корнею не потребовалось много времени на то, чтобы разгадать основную причину, приведшую на работу в морг его напарника, Филиппа Мультипанова. Еще бы нет! Ремневу, отпахавшему в этой системе столько лет, да не вычислить эдакую птицу? Да уж и впрямь о таких тварях говорят, что их уже по полету видно! Полет-то, надо сказать, самый что ни на есть мерзопакостный! Ну да ладно, надо бы еще разок его забавы на видео снять, и тогда этот грамотей будет у него на таком надежном крючке болтаться, с которого уже никогда в своей жизни не слезет!

Корней Ремнев проник в свое секретное помещение, обратился к объективу заведомо установленной здесь видеокамеры и убедился в том, что тележка с молодой блондинкой, которую привезли вчера с женской травмы, по-прежнему находится в его обзоре, то есть головой к его наблюдательному пункту, устроенному старшим санитаром несколько лет назад в вентиляционном ходе. Спасибо архитекторам прошлого века! Такая забота о потомках! Да тут не то что одному стоять, здесь можно всей семьей отобедать! Вот как немчура умела строить!

Ремнев включил камеру и замер в ожидании, зная, что ждать ему теперь остается совсем недолго. Он не боялся того, что его напарник сможет услышать жужжание видеокамеры, потому что в покойницкой стоял постоянный гул от вентиляции, которую, с одной стороны, ради общей пользы, а с другой – не без личного интереса установил здесь один очень ответственный работник – Корней Иванович Ремнев.

Филипп появился в дверях холодильной камеры. Он был в халате, но весь дрожал, его левая рука провалилась в карман халата и интенсивно шевелилась, заставляя зеленую ткань нервно топорщиться. Мультипанов осмотрелся, словно не исключал возможности встретить здесь кого-то живого, – и это после того, как он уже обошел все помещения больничного морга и запер на все замки все двери! Да, что-то ведь чует, гаденыш, а что – и сам пока в толк не возьмет! Вот чутье, прямо как у его тараканов! У них поди и научился!

Филипп прошелся по покойницкой, в которой трупы лежали на стеллажах и тележках. Мультипанов приближался к женщинам и оглядывал их со всех сторон, уделяя особое внимание промежности. Некоторых он оглаживал и теребил их заиндевевшие соски.

– Всем лежать! – приказал Филипп и скорчил потешную гримасу. – А то накажу, ой как я вас всех накажу! Самим потом стыдно будет! Я вам обещаю! Меня все слышали? Отвечай! Я бью два раза! Первый – по вилку! Второй – по крышке гроба! А ты что, мерзлячка, меня в упор не замечаешь?! – Мультипанов адресовал свою реплику объективно равнодушной ко всему на свете блондинке и быстро, словно рискуя куда-то опоздать, ринулся к женскому трупу, выкрикивая: – Ты – моя невеста! Тили-тили тесто, жених и невеста! Брачная ночь! Я люблю тебя, слышь, люблю…

– Вот все они, придурки, на один манер – перед кем ты сейчас, спрашивается, представляешься?! Что тебе, головастик, цирк здесь или КВН? За кого ты сам себя принимаешь? Ну подожди-подожди, скоро я тебе кое-что такое предъявлю, отчего ты у меня, в натуре, заплесневеешь! Тоже мне, в рот компот, Чикатилка объявился! – лицо Корнея обрело скептическое выражение, но он тем не менее продолжал пристально наблюдать за своим напарником. – Ну что, форель морская, и ты туда же, никак влындить собрался? Вот бесстыдник, прости господи!

Глава 24
ВКУС КРОВИ

– А кто был этот белокурый паренек? – Следов аккуратно держал двумя руками блюдце с чашкой, в которую Морошкина наливала кипяток из серебристого электрочайника. – Спасибо, Софья Тарасовна!

– Ты про него спрашиваешь, потому что вы с ним первым поговорили или потому что он такой симпатичный? – Борона энергично помешивал ложкой в своей чашке и упоенно расширил ноздри навстречу запаху кофе. – А не зря мы сегодня приехали, да? Кофием угощают! Кексики предлагают! Сладкая жизнь!

– Ну что вот вы, Федор Данилович, вечно все извратите! – Борис виновато улыбнулся. – Я просто так думаю, что такой симпатичный молодой человек мог здесь оказаться и по досадной ошибке следствия или даже по чьему-то злостному наговору. Да вы сами знаете, как это бывает: сколько раз ваши враги на вас напраслину возводили! И меня тоже не один раз грязью поливали!

– Валентин Александрович Холкин – в своем деле новичок! – Деменцев осторожно потрогал пальцами свою чашку и взял ее за ручку. – Он вам, конечно, рассказывал о происшедшей с ним досадной ошибке, занесшей его в нашу больницу из весьма неблизкого региона?

– Ну да, рассказывал! Но он же, я думаю, не врет? – с болезненным выражением лица уронил голову на правое плечо Следов. – Я сразу заметил, что у него очень честные и очень несчастные глаза! И знаете, такая хорошая фигура! Ну не может парень с такой фигурой оказаться злодеем!

– А вы знаете его историю? – Герман отпил кофе и коротко облизнул губы нежно-розовым языком. – Господин Холкин жил в далеком северном городке со своей престарелой бабушкой. Так уж сложилось: отец оставил семью, мать вышла замуж и переехала в другой город. Валентин остался на попечении бабушки. И все у них вроде бы складывалось вполне благополучно: под кураторством любящей бабули мальчик окончил среднюю школу, поступил в строительный колледж. И вот однажды… А однажды Холкин свирепо набросился на свою бабушку со слесарным молотком, несколько часов избивал ее, ломая то, что еще не было сломано, умирающую изнасиловал, позже расчленил, кое-что попробовал на вкус.

– Да ну, Герман Олегович, это вас Федор Данилович подговорил меня разыграть! – Борис отставил свою недопитую чашку, отложил недоеденный кекс и с обидой посмотрел на Борону.

– Стрелочник виноват! – Федор откинулся в кресле и адресовал молодому человеку ответную гримасу. – Театр масок!

– Нет, Боренька, к сожалению, это быль, и подобных историй у нас очень много, – устало посмотрел на Следова из-под затемненных очков Деменцев. – С кем вы там еще успели пооткровенничать?

– А вот такой Рома, он тоже что-нибудь страшное совершил? – Морошкина доела кекс и потерла вокруг рта тремя пальцами, избавляя свою кожу от налипших крошек. – Я, конечно, не такой психолог, как Борис Артурович, но мне показалось, что этот молодой человек по-настоящему страдает и, может быть…

– Вы знаете, дражайшая Софья Тарасовна, волк в клетке тоже страдает, – заметил главный врач спецбольницы. – Роман Аркадьевич Весеньев. Да, этот человек тоже совершил в своей жизни, как наши больные иногда выражаются, одну досадную и непростительную ошибку. У него, в отличие от Валентина Холкина, в семье все было нормально: непьющий отец, любящая мать, достаток в доме. Рома хорошо учился, занимался спортом, закончил институт. Очень удачно женился. Жена родила девочку. Казалось бы, это и есть счастье. И вдруг…

– О господи! – не выдержала Софья. – Вы сейчас опять что-нибудь такое расскажете, отчего потом черти в темных углах будут мерещиться!

– Не только в темных, Сонечка, но и средь бела дня! – уточнил Борона.

– Могу и не рассказывать, – развел руками Деменцев. – А для чего, простите, мы здесь тогда сегодня собрались?

– Да что вы, Герман Олегович, Софья Тарасовна просто буквально день назад сама пережила нечто ужасное, поэтому так и реагирует, – вступился Весовой. – Сонь, может быть, тебе действительно не стоит это слушать?

– Да нет, Стасик, стоит! Можно, я закурю? – Морошкина достала сигареты. – Извините, Герман Олегович, не обращайте на меня, пожалуйста, внимания!

– Хорошо, друзья, продолжим наш экскурс! И вот, как всегда это случается с нашими пациентами, без видимых причин наш Рома стал испытывать острейший дискомфорт личности из-за своего якобы женского начала, – Деменцев тоже достал сигареты и протянул инспектору ОППН зажженную зажигалку. – Некоторое время Весеньев мучился и страдал из-за своей неполноценности, а потом все-таки решил любым путем с ней расстаться. Для этого ему, как он счел, было необходимо всего лишь победить в себе столь докучавшее ему женское начало. Но как это сделать? Оказывается, довольно просто – достаточно убить женщину! Роман Аркадьевич избрал своей будущей жертвой одну из подруг их молодой семьи, женщину, которая училась вместе с его женой в институте. Весеньев до сих пор считает свой выбор наиболее гуманным: эта женщина была одинокой и, по сведениям, полученным Романом от своей жены, бесплодной. Весеньев же, в свою очередь, собирался в самые ближайшие годы обзавестись еще одним ребенком и этим, как он мыслил, смог бы вернуть человечеству ту жизнь, которую ему неизбежно придется забрать. К тому же Роман чувствовал, что эта особа испытывает к нему ощутимую слабость, и решил выгодно воспользоваться именно этим обстоятельством. Весеньев договорился с ничего не подозревающей женщиной об их тайном свидании, предложил провести время у нее дома, а когда они остались наедине, растерзал свою жертву на части. При этом Роман уверяет, что совершил все как мог быстро, поскольку очень хорошо относился к этой женщине и ему совершенно не хотелось доставлять ей излишних мучений. Он вспоминает также и о том, что не испытывал радости от своего поступка и не почувствовал себя победителем. После убийства Весеньев вернулся домой и, после того как они с женой уложили дочку спать, сознался ей во время вечернего чая в своем злодеянии. Самым досадным для Ромы в этой истории стало то, что он так и не избавился от продолжавшего его преследовать женского начала. Жена ему сразу не поверила. Тогда Весеньев отвел ее на квартиру жертвы и показал результат своей борьбы. Вот такая история.

– Вы меня извините, можно, я вам один нескромный вопрос задам? – с тяжелым придыханием начал Следов.

– Так мы здесь для нескромных вопросов и собрались, – Деменцев пожал плечами. – Такая у нас с вами работа!

– У вас ведь больница чисто мужская, да? – Борис нервно облизал пересохшие губы. – То есть женщин здесь в палатах вообще нет? Ни одной, да?

– Да. Конечно нет! И не может быть, потому что наша больница действительно чисто мужская. Так уж, извините, сложилось! – Герман Олегович внимательно посмотрел на Следова. – А вас, молодой человек, интересуют какие-то нюансы слабого пола?

– Да нет, я немного о другом хотел узнать, – Борис перевел дыхание и запасся кислородом для решительного вопроса. – Я хотел узнать, бывали ли у вас между больными случаи мужеложства?

– Конечно бывали, – спокойно ответил Деменцев. – Но не очень много. По крайней мере, по нашим данным. Мы эту практику не поощряем, но и не преследуем – стараемся по возможности просто не допускать такие случаи. Самое простое средство – развести по палатам тех, кто, по нашим наблюдениям, обнаруживает склонность к педерастии.

– Да-а-а! – протянул Стас. – Каждый о своем! Ну ладно-ладно, Боря, не серчай! Герман Олегович, скажите, пожалуйста, а вот Качев Ростислав Евдокимович, он с чем к вам попал? Дело в том, что он мне тоже объяснял о каком-то фатальном недоразумении и жестокой клевете в его адрес со стороны родственников. Потом эти письма, которые я передал Екатерине Витальевне. Он что, борец за справедливость или…

– А он, наверное, мальчиков развращал, да? – выпалил Борис и густо покраснел. – Ну, мне так почему-то с первого раза показалось. Хорошо, может быть, я и не прав, но каждый же может ошибиться! Ну, вид у него такой, он мне сразу еще чем-то Сучетокова напомнил. Лицо у него такое, что ли, специфическое? Вы знаете, я уже давно заметил, что у извращенцев и наркоманов, а еще у артистов немного, да и у депутатов тоже бывает, – у них такая речь особенная, как бы замедленная, и манеры тоже такие не совсем мужские…

– Ну, это, Боря, все-таки особый разговор, и мы к нему, может быть, потом вернемся, а сейчас давайте все-таки продолжим по нашей основной теме, – Герман в последний раз затянулся и мягко, даже как-то осторожно, затушил сигарету в медную пепельницу в форме клевера. – Насколько мне известно, до романов с мальчиками у Ростислава пока дело не дошло, хотя в его истории, честно вам признаюсь, трудно сказать, что было бы меньшим злом.

– А что же может быть меньшим злом, чем совращение малолетних? – удивилась Морошкина и отправила свой окурок вслед за окурком главврача. – Может быть, я отстала от жизни?

– О, Софья Тарасовна, вы к нам определенно не зря пришли! – воздел указательный палец в потолок Деменцев. – Много лет назад Ростислав Евдокимович расчленил своего родного племянника, после чего основательно его продегустировал. Качева арестовали, завели на него уголовное дело, направили на судебно-психиатрическую экспертизу, в результате которой его признали психически больным человеком и определили на принудительное стационарное лечение в одну из больниц подобного типа. Все эти годы Ростислав Качев направлял письма во все инстанции, доказывая, что он уже полностью излечился, и клятвенно обещал больше никогда не совершать подобных «непростительных ошибок». Причем он не один хлопотал о своем освобождении, вторым инициатором была его сестра. Через восемь лет их совместные усилия увенчались успехом, Ростислав Евдокимович покинул больницу. Но на свободе ему долго находиться не удалось. Через месяц сестра написала заявление о том, что ее брат выслеживает ее младшего сына, планируя совершить с ним то же самое, что когда-то уже совершил со старшим. Предположения сестры подтвердились, и Ростислав Качев оказался вновь на длительном лечении, на этот раз в нашей больнице.

– А почему все его письма написаны разноцветными фломастерами, с разными выделениями то букв, то слов, то целых строчек? – Борис внимательно смотрел на последний кекс, оставшийся на блюдце, но, видимо, не решался его взять. – Я кое-что успел прочитать, пока они были в руках Станислава Егоровича, но чего-то не совсем понял, о чем там идет речь.

– Это действительно не всем понятные сочинения, – одобрительно покачал головой психиатр. – Основным занятием нашего пациента является то, что он пишет имена, отчества и фамилии известных ему людей, в основном тех, кто так или иначе касался его уголовного дела, а потом начинает их делить на разные числа, высчитывает гласные и согласные – в общем, проделывает очень кропотливую, но совершенно бессмысленную работу… Кто же у нас остался? Наверное, Евгений Трофимович Малек? Этот человек состоит у нас на особом счету. Он знаменит на весь мир. Про него, наверное, написано статей и научных работ не меньше, чем про Юрия Гагарина.

– А чем он так знаменит? – Борис все-таки решился освоить оставшийся кекс и для начала нервно перенес его на свое блюдце.

– Я знаю, но молчу, – приложила язык к своим накрашенным розовым перламутром губам Морошкина.

– Я тоже знаю и тоже молчу, – присоединился Борона.

– Правильно, и нам не подсказывайте, – посоветовал Станислав. – А мы с Боренькой послушаем и станем умнее!

– Как вы думаете, сколько лет у нас находится Малек? – Деменцев с профессорской требовательностью осмотрел аудиторию.

– Ну как, сколько? А как это можно узнать? Только по истории болезни, правда? – вызвался добровольцем Следов. – Ну а мы как угадаем? Ну я скажу, положим, лет пять, а сам ведь даже не знаю, за что он сюда попал. Вы вот рассказали нам про троих, и все – людоеды, значит, и Малек тоже такой же?

– Евгений Трофимович здесь уже двадцать лет! – вновь поднял свой короткий указательный палец Герман. – Я в этой больнице еще не работал, а он уже сидел! Вот так-то!

– Да за что же столько дают? – недоуменно замер Борис с кексом в руке. – Это что же, пожизненно получается?

– Ну, так мы это не можем назвать: он же находится у нас на лечении, а вот наступит ли излечение – это пока никому из нас не известно, – Деменцев достал вторую сигарету. – Кто-нибудь еще будет курить? Софья Тарасовна?

Морошкина утвердительно кивнула головой, приняла сигарету и потянулась к руке психиатра, в свою очередь тянувшуюся к ней с включенной зажигалкой.

– Так он что, такой тяжелобольной или совершил тяжкое преступление? – спросил Весовой.

– Вы очень правильно уловили разницу в деянии и диагнозе: действительно, кто-то может совершить кошмарное, в общечеловеческом понимании, злодеяние и не являться, по нашему мнению, тяжелым больным, а кто-то, представьте, наоборот, совершает нечто, казалось бы, малозначительное и попадает к нам на долгие-долгие годы. Для этого мы, наверное, должны с вами установить, что такое норма. Правильно? А как это сделать? Какова будет погрешность в установлении нормы? И как эта погрешность повлияет на человеческие судьбы, а главное, жизни? Ведь речь-то идет именно о человеческих жизнях, причем не только и, пожалуй, не столько о жизнях наших пациентов (а они ведь тоже, согласитесь, в любом случае люди), сколько о жизнях всех окружающих. Я вам могу высказать предположение о том, что в каждом человеке заложена программа самонастройки, которая помогает ему различать «добро» и «зло». Вернее будет сказать, что изначально люди делятся на тех, в ком заложен данный механизм, и на тех, кто этого, увы, лишен. Вот из-за этой разницы, грубо говоря, в программах или в том, как мы говорим, нравственный человек или безнравственный, и происходит большинство драм и трагедий. А все потому, что одни живут по человеческим законам, а другие – по звериным, – Герман Олегович закурил сигарету, спохватившись, протянул пачку Морошкиной, но она, улыбаясь, помотала головой, и он продолжил: – Ну да ладно, вернемся, с позволения сказать, к нашим баранам. Так вот, Евгений Трофимович поднял на недосягаемую для большинства высоту обе планки – и деяния, и диагноза: он занимался тем, что насиловал, истязал, расчленял и поедал мальчиков. На его счету тринадцать только доказанных убийств.

– Да почему ж этого зверя не расстреляли? – Весовой свел брови, лицо его потемнело. – И он у вас тут столько лет беззаботно в шахматы играет?

– А разве существует статья о расстреле зверей? – Деменцев прищелкнул языком. – Я говорю это к тому, что вы очень близки к правильной постановке вопроса: человек ли Малек в нашем традиционном восприятии?

– Так его сюда, конечно, пожизненно упекли? – с надеждой в голосе спросил Следов.

– Нет, в этом я вас должен разочаровать! В первый раз Евгения Трофимовича хотели выписать двенадцать лет назад, – сообщил Герман. – Но тогда это не получилось.

– А он – что? – Борис возмущенно смотрел перед собой, словно перед ним предстал сейчас столь ненавистный ему Малек. – Он опять что-нибудь совершил, да? Неужели уже здесь, в больнице? Кого-нибудь совратил, да?

– Да нет, молодой человек, никого он здесь не совратил, хотя если уж вы настолько увлечены этой темой, то могу вам признаться, что мы не слишком пристально следим за личной жизнью наших пациентов, если между ними не возникает серьезных романов. Что делать, это жизнь!

На столе Деменцева зазвонил телефон, но он не снял трубку, а подождал, пока включится автоответчик с записью его голоса, и продолжил:

– А насчет Малька все очень просто. Подумайте только: куда ему идти? Представьте себе реакцию родственников и друзей тех, кого он убил, после того, как они узнают о том, что человек, причинивший им столько горя, оказался на воле?

– Да я бы такое чудовище голыми руками задушил! – не выдержал Станислав. – Я считаю, что все эти злодейства совершаются, по большому счету, из-за человеческой распущенности! Казнить бы таких выродков прилюдно и еще по телевизору показывать – сразу бы другие твари попритихли!

– Ну вот и они, наверное, примерно так же думают, – понимающе склонил голову Герман. – А Евгений Трофимович – человек догадливый и все эти годы всячески пытается отдалить день своего выхода из больницы.

– Так он здоров или нет? – нервно перебил Борис. – Вы скажите: он что, здесь тоже на кого-нибудь нападал?

– Здесь – нет, – Деменцев снял очки, и гостям предстали его темные, слегка скошенные к носу воспаленные глаза. Он достал из кармана халата платок и начал протирать стекла. – Конечно, у нас тоже случались разные инциденты, но в целом контроль за больными поставлен на очень высоком уровне, и мы подобных рецидивов не допускаем. Но вот когда к нам недавно приезжал выступать детский оркестр, Малек написал мне заявление с просьбой исключить его встречу с гостями. В то же время у него постоянно изымают рисунки и фотографии детского порно. Каким образом они к нему попадают, мы пока не знаем.

– Единомышленники, что ли? – Весовой заметно разрумянился, ухватил пальцами в области груди свой белый свитер и начал его потряхивать. – Вот они как своих поддерживают!

– Это не исключено, – Герман надел очки и осмотрел гостей. – Хотите еще кофе или чаю? Вода рядом с тобой, Федя, ты дотянешься?

– Конечно, Гера, о чем речь?! – Борона извлек бутыль с питьевой водой. – Интересно, чьи это пациенты «Экстаз-холл» заминировали?