Текст книги "Возникший волею Петра. История Санкт-Петербурга с древних времен до середины XVIII века"

Автор книги: Петр Кошель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 41 страниц)

Шамшуренков был поражен.

Дело том, что он был неграмотен, и заявление об изобретениии коляски с его слов было написано другим арестантом-сокамерником и переписано набело племянником Шамшуренкова. Кто же мог «помарать» бумагу?

Вскоре, однако, выяснилось, что племянник, переписывая в заголовке титул императрицы, перечеркнул его в черновике. Этот черновик недоброжелательные соседи передали начальству.

Только в 1742 г. дело «о помарании титула» прекратили, виду того, что племянник «учинил то от неисправного писания крестьянской своей простотою, а умыслу никакого к тому не было».

Шамшуренков же оставался в тюрьме.

Так прошло четырнадцать лет.

Через девять лет после подачи им заявления Московская сенатская контора обратилась наконец в Петербург с запросом, «не повелено ль будет показанную куриозную коляску реченному крестьянину Шамшуренкову для апробации делать и на нее предъявленную сумму из казны денег употребить».

В 1752 г. пришел указ прислать Шамшуренкова в Петербург.

Ему отвели квартиру при Канцелярии строений, дали помощников, материалы, нужные инструменты. На пропитание изобретателю выдавалось по 10 копеек в день. Специальный офицер, приставленный к делу, имел «смотрение, чтобы делание той коляски производилось со всяким поспешанием, а по окончании оной представить в Сенат коляску вместе с изобретателем».

«Смотрение» офицера было, конечно, излишним: изобретатель, поставивший всю свою судьбу в зависимость от успеха коляски, работал и день и ночь. Дело шло быстро, так как Шамшуренков, в сущности, только доводил до конца те свои опыты, которые делал дома до тюрьмы.

В начале ноября 1752 г. коляска была готова. Ее отправили в Сенат, а самому изобретателю разрешили вернуться на родину, наградив его 50 рублями, что было по тем временам изрядной суммой.

Изобретатель воспрянул духом и обратился в Сенат с новым предложением «сделать сани, которые будут ездить без лошадей зимою, а для пробы могут ходить и летом с нуждою».

Для своей самобеглой коляски он предлагал сделать часы – счетчик пройденного расстояния, укрепляемые на задней оси коляски. Эти часы, по уверению изобретателя, должны были вести счет до тысячи верст, причем «на всякой версте будет бить колокольчик».

Усовершенствованная коляска заинтересовала царицу Елизавету Петровну, и Сенату было приказано запросить изобретателя о стоимости работы и материалов. Шамшуренков немедленно ответил через канцелярию воеводы, что сани обойдутся в 50 рублей, а часы – в 80.

К сожалению, в архивах не сохранилось описание коляски и чертежей ее. Но, судя по переписке, Шамшуренков обладал чрезвычайно острой изобретательской мыслью и конструкция его коляски была оригинальной.

Этот выдающийся конструктор и техник до конца своей жизни, оборвавшейся неизвестно когда, выступал с самыми разными проектами.

Последние из его проектов, о которых дошли до нас сведения, носили грандиозный характер.

Он предлагал «подвести Волгу к Москве», а затем проложить «подземную колесную дорогу».

Как приводилась в движение «самобеглая коляска» Шамшуренкова, мы не знаем. Важно, что к тому времени, когда человечество получило в свое распоряжение движущую силу огня и пара, вопрос о самодвижущемся, в полном смысле слова, экипаже был принципиально решен, и конструкторам оставалось только поставить на «самобеглую коляску» механический двигатель.

Нижегородский изобретатель-самоучка Иван Кулибин по велению императрицы Екатерины II был переведен на работу в Академию наук. По своим обязанностям он должен был «иметь главное смотрение над механическими и оптическими мастерскими, чтобы все работы с успехом и порядочно производимы были, и делать нескрытное показание академическим художникам во всем том, в чем он сам искусен».

Однако к этим обязанностям присоединились и другие, состоявшие в исполнении капризов императрицы, главным образом по устройству придворных развлечений. Кулибин и здесь проявил свою изобретательность. Он осветил при помощи обыкновенных зеркал темные проходы Царскосельского дворца, установил огромное зажигательное стекло в саду, оптический телеграф, сконструировал трехколесную самоходную коляску, поставил зеркальные фонари, увеличившие в тысячу раз свет одной свечи, соорудил «подъемное кресло» вроде нынешнего лифта для тучной императрицы. О разнообразии и красоте делавшихся им ракет и фейерверков нечего и говорить.

Придворные занятия принесли Кулибину огромную популярность у вельмож того времени. К нему обращались с самыми разнообразными просьбами и заказами, и каждый заказ увеличивал славу механика. Его изобретательность и находчивость послужила материалом для множества рассказов.

Вот один из них.

Вельможа Л. А. Нарышкин собирался как-то дать пышный бал на своей даче под Петергофом. Для сооружения искусственного вулкана и других подобного рода забав он пригласил театрального механика итальянца Бригонция. Ему же поручил Нарышкин перевезти автомат заграничной работы, изображавший старика в греческой одежде, сидящего в кресле перед столом. Этот автомат мог перебирать карты, переставлять шашки, считать деньги. Бригонций привез статую в разобранном виде. Собрать ее у него не получалось, как он ни старался.

Автомат был настолько сложен, что театральный механик бился над сборкой несколько дней. Все напрасно!

Наконец итальянец заявил, что собрать автомат сможет только сам его изобретатель.

Нарышкин был в отчаянии – главный сюрприз выпадал из программы праздника.

Накануне бала Нарышкин встретил на Исаакиевском мосту Кулибина. «Бог послал мне тебя, Кулибин, – сказал сиятельный вельможа. – Садись в карету, поедем скорее ко мне на дачу, поддержи честь русского механика».

Они отправились к Кулибину домой, забрали инструменты и поехали в Петергоф.

Кулибин поколдовал над автоматом и собрал капризного «старика». Радости Нарышкина не было предела.

– А где Бригонций? – спросил он у слуги.

– В саду, строит сельский домик и огнедышащую гору.

– Позови его сюда.

Пришел Бригонций, высокомерный и самонадеянный итальянец. Нарышкин принялся в изысканных выражениях умолять Бригонция еще раз попробовать собрать автомат.

– Никто его собрать не может, – отвечал Бригонций. – Отрубите мне голову, если я говорю неправду!

– Рубите ему голову! – вдруг раздался голос автомата.

Бригонций побледнел. Автомат показывал на него рукой – там стоял Кулибин и управлял им. Итальянец бросился бежать, забыв свою шляпу.

– Бригонций, вы забыли вашу голову! – кричал ему вслед смеющийся Нарышкин.

Таких анекдотов о Кулибине много.

Его работа не ограничивалась академическими и придворными обязанностями – к ним он добавлял от себя труды, которыми хотел служить обществу. Но многие его проекты так и оставались неосуществленными, оседали в канцеляриях и архивах.

Изобретенный Кулибиным протез для замены ампутированных ног получил весьма благоприятные отзывы специалистов Медико-хирургической академии. Несмотря на это, он пропал в канцелярских дебрях. Тем временем какой-то ловский французский коммерсант вывез один из изготовленных Кулибиным протезов в Париж и там несказанно разбогател.

Надо заметить, что изестность получили только те из многочисленных изобретений Кулибина, которые он сам включил в составленный им в конце жизни реестр. Реестр этот, однако, далеко не полон. В сохранившихся его бумагах имеются рукописи, относящиеся, например, к «сеятельной машине», к «пловучей мельнице» и другим новшествам.

Для нас в данный момент представляет интерес «водоходное судно» Кулибина, попутно разрешившее проблему движителя самоходного флота.

«Водоходное», то есть движимое силой самого течения, судно Кулибина было самой оригинальной попыткой разрешить стоявшую не только перед русскими судостроителями задачу.

Кулибин стал заниматься машиной, которая могла бы приводить в движение суда против течения силой самой текущей воды. Изготовил он ее за год.

В ноябре 1782 г. машина была испытана на Неве на глазах множества любопытных, собравшихся на гранитной набережной реки. Из окон Зимнего дворца наблюдала за испытанием Екатерина II.

Испытание судна, груженного четырьмя тысячами пудов балласта, с машиной Кулибина, дало весьма благоприятные результаты. Водоход пошел верх по Неве против сильного ветра и высоких волн с такой скоростью, что двухвесельный ялик едва мог за ним поспевать.

Сущность устройства водохода Кулибин излагал так:

«На концах положенного и закрепленного поперек судна вала устанавливались двигательные колеса с вертикально расположенными плицами, представлявшими из себя сквозные рамы, которые могли закрываться деревянными лопастями, прикрепленными на шарнирах, по три на каждой раме. Когда плица опускалась в воду, течение реки механически закрывало раму лопастями, ударяло в нее и тем заставляло повертываться колесо и вал; на этом последнем закреплялся конец каната, на другом конце которого завозился вперед судна якорь, вчаленный в него, и закидывался в реку; при повертывании вала канат навивался на него, и судно механически подтягивалось на канате к закинутому якорю, как это было при движении «подачами»; в то же время завозился вперед первого якоря второй якорь, канат которого, по выборке на вал первого «завоза», также начинал наматываться, и таким движение судна продолжалось безостановочно».

Самым интересным в водоходе Кулибина было, конечно, устройство «двигательных колес» с самоустанавливающимися лопастями. Это устройство и было впоследствии использовано для судовых двигателей, хотя в водоходе это колесо было, как видно из описания конструкции судна, не движителем, а двигателем.

Несмотря на полный успех водохода, Кулибин оказался от эксплуатации, считая судно все же далеким от совершенства.

Когда он покинул Петербург и поселился на родине в Нижнем Новгороде, то опять занялся своей машиной. Кулибин, в сущности строил свой водоход для Волги, которая в нем нуждалась, а не для Невы, где он мог быть только развлечением.

Фарватер Волги предъявлял к судам особые требования.

Посредством системы блоков изобретатель добился возможноси поднимать вал и колеса машины, с тем чтобы водоход мог легко проходить волжские мели.

Проба усовершенствованного водохода была произведана в сентябре 1804 г. на Волге у Нижнего Новгорода.

Берега были покрыты народом. Завидя плотную невысокую фигуру в длиннополом кафтане, стоявшую на палубе, нижегородцы дружно приветствовали своего земляка.

Водоход с грузом шел против течения со скоростью около версты в час. По условиям судоходства того времени это было чрезвычайным достижением.

Петербургская академия выплатила Кулибину поощрение в 6 тысяч рублей. На этом, к сожалению, дело и кончилось.

Несколько лет водоход хранился в нижегородской ратуше, затем был продан на слом «по ветхости».

Практического применения он не получил. Не получил он и дальнейшего развития, так как вскоре в России, как и во всем мире. начали строиться паровые суда.

Однако значение созданного Кулибиным «двигательного колеса» в истории техники нельзя преуменьшать: он изобрел то гребное колесо с подвижными самустанавливающимися лопастями, которого только и недоставало для возникновения самоходного речного флота.

Превратить водоход Кулибина в пароход теперь уже не составляло труда, как не составляло большого труда, при наличии универсального двигателя, «способного по воле нашей что будет потребно исправлять», превратить «самобеглую коляску» в паровоз, заставив его двигаться по рельсовым путям и вести за собой вагоны с грузом и пассажирами.

В 1815 г. у Таврического дворца в Петербурге был испытан колесный пароход «Елизавета» длиной в 18 метров.

В газете появилось такое описание:

«Судно сие полтора часа ходило по разным направлениям, в круглом, напротив дворца, бассейне, которого диаметр не превосходит сорока сажен. Удобное движение столь большого судна в таком малом пространстве воды представляло приятное зрелище и показывало, сколь оно удобно в управлении. Новость сего явления, местоположения и прекрасная того дня погода привлекли туда необыкновенное множество зрителей».

На пароходе «Елизавета» была установлена паровая машина двойного действия. В этой машине пар входил в цилиндр попеременно сперва с одной стороны, а затем с другой, оба раза толкая поршень. Поршневой шток с помощью коромысла и шатуна передавал движение кривошипу или колену, скрепленному с валом.

В ноябре пароход отправился первым рейсом в Кронштадт.

Первое судно показало скорость до девяти километров в час и благополучно завершило переход за три часа и двадцать минут. Это удивило петербуржцев, так как военный «пассажбот» на веслах проходил то же расстояние за целые сутки.

В Кронштадте ожидали прибытия первого парохода. Толпа народа встречала его в гавани. На борт «Елизаветы» поднялся главный командир Кронштадского порта со своей свитой. Тут же были устроены гонки на скорость между пароходом и лучшим «ходоком» в Кронштадте – командирским гребным катером. Победителем состязаний вышел пароход.

Михайло Ломоносов очень интересовался атмосферным электричеством. В «физических покоях» – лаборатории Академии наук, или у себя дома, а летом в деревне, Ломоносов и его приятель академик Г. Рихман улавливали грозовые электрические разряды. Они построили «громовые машины», чтобы делать опыты.

«Громовая машина» представляла собой изолированный железный шест, установленный на крыше дома. Изоляторами служили горлышки, отбитые от стеклянных бутылок. От шеста внутрь дома в лабораторию спускалась железная проволока, тщательно отделенная от всех предметов. Во время грозы железный шест заряжался атмосферным электричеством, и в комнате с конца привода с громким треском сыпались яркие искры. Электричество, заряжавшее провод, ученые измеряли с помощью «электрического указателя» – прибора, построенного академиком Рихманом и напоминающего нынешний электроскоп в школьных кабинетах физики.

При одном из таких опытов, когда «гром был нарочито силен», молния – бледно-сиреневая искра – поразила насмерть академика Рихмана.

Ломоносов тяжело переживал утрату своего друга и помощника. Враги уверяли, будто смерть Рихмана – «наказание за дерзновенные опыты, неугодные Богу».

Но Ломоносов еще дерзостней продолжал опыты. Обо всем, что ему удалось наблюдать, исследовать, измерить, он сообщил на заседании Академии наук в 1753 г. Доклад назывался «Слово о явлениях воздушных, от Електрической силы происходящих, с истолкованием многих других свойств натуры».

В ту пору американский ученый Франклин высказал догадку, будто электричество – это особая жидкость, присутствуящая в каждом теле. Ломоносов отверг эту теорию. Он доказал, что атмосферное электричество появляется в результате трения частичек «мерзлых паров», переносимых нисходящими и восходящими потоками воздуха.

Гроза – не единственное проявление электричества, считал Ломоносов. Уроженец Севера, он много раз видел полярное сияние. Ломоносов предложил такое объяснение: полярное сияние – не что иное, как электрические разряды в разреженных слоях атмосферы. Он проделал такой опыт: взял полый стеклянный шар, выкачал из него почти полностью воздух и наэлектризовал шар. Тот стал светиться. Действительно, в разреженных газах, при прохождении электрического тока высокого напряжения, наблюдается свечение. Так почти 250 лет тому назад в опытах Ломоносова родился прообраз газосветной трубки.

И всем этим новшествам, двигавшим мир к прогрессу, способствовала Петербургская Академия наук.

* * *

При Академии наук была создана крупная библиотека.

Следует сказать, что необходимость такой библиотеки была ясна не только Петру I, но и его ближайшим сподвижникам. Один из представителей царя за границей стольник Федор Степанович Салтыков является автором двух записок о преобразованиях в России, составленных им в 1713 г. и пересланных царю. В первой из них – «Пропозициях» – Салтыков советует Петру учредить в каждой из губерний России по одной-две академии для обучения детей дворян, купцов «и всяких иных разных чинов». При этих академиях, которые он предлагал разместить в монастырях и содержать на монастырские доходы, необходимо создать типографии, а также библиотеки «из разных языков и из разных наук», наподобие Оксфордской и Кембриджской библиотек в Англии. В другой записке – «Изъявления, прибыточные государству» – Салтыков предлагал в каждой губернии организовать по одной библиотеке, очистив для этого здания монастырей. В библиотеках должны быть собраны старинные рукописные и печатные книги, а также научная литература на различных языках. Библиотеки должны были «строить» (т. е. комплектовать) те люди, «которые видали то строение в других государствах».

Мы не знаем, насколько записки Салтыкова ускорили учреждение в Петербурге новой библиотеки. Для нас важно другое. Записки Салтыкова показывают, что не только Петр понимал необходимость совдания в России государственной библиотеки. Об этом говорили Петру и крупные западноевропейские ученые, сочувственно относившиеся к преобразованиям в России. Так, Лейбниц в известной записке о введении наук в России, составленной в конце 1708 г., писал, что для распространения наук и художеств нужны библиотеки, музеи по естественной истории и другие культурно-просветительные учреждения. «Библиотека должна быть сколько возможно обширна и хорошо снабжена». Следует, по мнению Лейбница, обратить особое внимание на приобретение книг по математике и механике, естествознанию, истории и описанию путешествий. Латинские книги должны быть основой библиотеки, но важно иметь литературу и на западноевропейских языках, а также на языках греческом, славянских, арабском, персидском, турецком, китайском. Для библиотеки нужно приобретать также древние и новые рукописи, гравюры и рисунки.

Несомненно, что Петр имел свой план организации государственной библиотеки. Он считал нужным сделать ее единым учреждением с музеем-кунсткамерой, так как и библиотека, и музей, по мнению Петра, должны были иметь одну общую задачу – содействие распространению в России научных знаний. Кроме того, и это особенно важно, Петр ясно сознавал необходимость сделать новую библиотеку (как и музей) учреждением общественного пользования. Известно, что он категорически воспротивился предложению П. И. Ягужинского брать плату за вход в библиотеку и Кунсткамеру.

Таким образом, по мысли Петра, новая библиотека, в отличие от многих королевских книгохранилищ того времени, с самого своего основания должна была стать публичной.

Никакого правительственного акта об учреждении библиотеки Академии наук до нас не дошло. Сохранившиеся же сведения об основании этой библиотеки и ее первоначальном книжном фонде противоречивы. В иллюстрированном издании, первом своеобразном путеводителе по Академии наук, вышедшем из печати в 1741 г. на немецком и русском языках под названием «Палаты Сапктпетербургской Академии наук, Библиотеки и Кунсткамеры...», говорится: «С самого начала состояла библиотека только из 2000 книг, которых половина привезена была из Риги, а другая – с Москвы. Первые из оных книг были по большей части богословские, а последние – медические и исторические... находилась Библиотека и Кунсткамера с 1714 г. по 1719 г. в Летнем дворце». Слово «половина» в приведенной цитате не следует понимать буквально. В немецком тексте этого издания говорится, что книги были привезены частично из Риги, частично из Москвы. Также нельзя считать вполне точной и цифру 2500 книг.

Впрочем, цифра 2500 книг, не случайна. Она соответствует числу названий книг собрания герцога Курляндского, которое постудило в библиотеку Академии наук в самые первые годы ее существования.

Существуют еще два свидетельства о первоначальном составе библиотеки, относящиеся к XVIII в. Первый историк Академии наук Г.-Ф. Миллер пишет, что книги библиотеки Академии наук были собраны во время Северной войны в Польше, Курляндии и Финляндии. Приведение в порядок привезенных книг было поручено в 1714 г. И. Д. Шумахеру.

Сходна с этим версия автора широко известного «Дневника» Ф. Берхгольца, который сообщает, что в первоначальный фонд библиотеки вошли книги, собранные по большой части в Польше.

Сосредоточение в одном помещении книг, свезенных из разных мест, не означало еще основания новой библиотеки. Пока это был простой склад книг, находившийся тогда в распоряжении лейб-медика царя и президента Аптекарской канцелярии Роберта Арескина, который, будучи занят другими делами, не имел возможности уделять книгам достаточного внимания. Однако Петр считал, что пришла пора заняться библиотекой по-настоящему. Еще в 1713 г. в Париже Петром Лефортом, племянником известного любимца Петра I Франца Лефорта, был принят да русскую службу некий Иоганн-Даниил Шумахер, магистр философии, окончивший Страсбургский университет. В сентябре 1714 г. Шумахер прибыл в Петербург, и здесь «спустя три недели по приезде моем,—пишет Шумахер в своем «Житии», хранящемся в Архиве Академии наук, – определен я был чрез посредство доктора Арескина... в службу его имп. величества в должность библиотекаря».

Шумахеру был поручен разбор книг, находившихся в служебном помещении Летнего дворца. Будучи первоначально, как уже говорилось, единственным библиотечным работником, он сам систематизировал литературу, составлял каталоги и выдавал книги единичным тогда читателям. Так, известен факт выдачи из библиотеки в 1715 г. путешественнику Лоренцу Лангу (впоследствии иркутскому вице-губернатору) словаря Бейля. В 1716 г. по приказу Арескина был принят для переплета библиотечных книг выходец из Гданьска Христофор Битнер.

Время начала работы над книжными фондами в помещениях Летнего дворца (1714 г.) считается датой основания новой государственной библиотеки.

Книги библиотеки герцога Курляндского были привезены не в Летний дворец, а сложены в Петропавловской крепости. Следовательно, уже в 1716 г. служебные помещения Летнего дворца были заполнены и места для новых книг там не хватало. Приходилось думать о новом здании для библиотеки. Положение осложнилось тем, что Петр решил сделать библиотеку и музей (Кунсткамеру) единым учреждением. И если для книг какое-то помещение все же имелось, то экспонаты музея размещать было негде.

Когда в 1716 г. прибыли из Копенгагена для музея «всякие раритеты», Шумахер, которому было поручено «смотрение» но только за библиотекой, но и за Кунсткамерой, оказался в затруднительном положении: 4 сентября он просил отвести для хранения экспонатов «две коморки». Как был разрешен вопрос, мы не знаем. Возможно, что привезенные вещи, так же как и другие экспонаты, за недостатком помещения находились в доме Р. Арескина. В 1718 г., после казни одного из главных приверженцев царевича Алексея Петровича А. В. Кикина, на левом берегу Невы против Охты был конфискован каменный дом, так называемые Кикины палаты, и Петр распорядился перевести туда библиотеку и Кунсткамеру.

Впервые книжные фонды были собраны в одном помещении, расставлены в определенном порядке. Появилась возможность открыть Библиотеку для посетителей, установив для этого специальные дни. Библиотека сделалась публичной, что невозможно было осуществить раньше, поскольку доступ в дворцовые помещения не был свободен для всех. Следует иметь в виду, что в Кикины палаты была переведена лишь часть книг из Библиотеки, так как те из них, которые находились в постоянном пользовании Петра, остались в дворцовых помещениях.

В 1718 г. библиотека пополнилась двумя крупными книжными собраниями – Виниуса и Питкейрна.

Количество книг в библиотеке приближалось уже к 10 000 томов. Однако Петр не считал собирание книг для новой библиотеки законченным. В 1721 г. он послал Шумахера за границу. Была составлена инструкция «Пункты о том, что библиотекарю Шумахеру чрез путешествие ево в Германии, Франции, Англии, Голландии учинить», в которой между прочим значилось: «Смотреть ему знатнейшие библиотеки, какою матерею они учреждены и соблюдаются, а паче ему надлежит о новых и самолучших книгах уведомляться и спрашивать где-либо изрядная и совершенная библиотека обретается». Шумахеру поручалось ознакомиться с организацией зарубежных библиотек для использования их опыта в России и приобрести новые книги.

Вернувшись в 1722 г. в Россию, Шумахер подал Петру подробный отчет о своей поездке.

Поездка Шумахера содействовала, по-видимому, более регулярному пополнению библиотеки Академии наук иностранными книгами. «В 1723 году начали выписывать книги из Голландии, из коих многие дошли сюда и в тамошнем переплете. Сие продолжалось до 1728 года, и число оных накопилось до тысячи». Отношения, установленные Шумахером с голландским «славным и искусным» книготорговцем Васенбергом, очевидно, дали свои плоды.

В среднем в год закупалось по 117 томов, причем эта цифра имела явную тенденцию к повышению. Среди закупленных книг было много исторических.

О приобретении библиотекой Академии наук книг за границей стало широко известно в Европе, и некоторые владельцы библиотек сами предлагали ей свои книги.

В 1723 г. был отдан под суд вице-канцлер П. П. Шафиров и имущество его конфисковано. У Шафирова имелось довольно большое собрание книг, которые Петр распорядился отдать в библиотеку.

К концу 1725 г., т. е. к тому времени, когда начала функционировать Академия наук и императорская библиотека стала выполнять новые для нее функции – обслуживание академиков, эта библиотека была уже крупным книгохранилищем.

Кто же были читатели библиотеки? В архиве Академии наук сохранился журнал записи книг, выданных в 1724—1725 гг. При выдаче книг в журнале проставлялись следующие данные: дата выдачи, кому и какие именно книги выданы. При возвращении книг записанное в журнале зачеркивалось или делалась соответствующая отметка. Журнал велся разными людьми и очень неряшливо, что говорит о том, что учету выданных книг не придавалось должного значения. Некоторые записи сделаны настолько неразборчиво, что расшифровать их почти невозможно.

В эти годы читателями были: архиепископ Феофан Прокопович, архимандрит Афанасий Кондоиди, генерал-фельдцехмейстер Я. В. Брюс, вице-канцлер А. И. Остерман, царевна Анна Петровна, бывший воспитатель царевича Алексея Петровича барон Гюйссен, лейб-медик Л. Л. Блюментрост, библиотекарь И. Д. Шумахер, сотрудники Академии наук: профессор И. X. Коль, переводчик И. В. Паузе, секретарь Филипп Гмелин и др. Этот перечень можно пополнить еще несколькими фамилиями. На основании списка невозвращенных книг (в котором проставлена дата выдачи) устанавливается, что в 1715 г. книги получал известный уже нам Лоренц Ланге, в 1718 г. – шведский офицер Стобаус, в 1723 г. – генерал-полицмейстер А. М. Дивиер, в 1725 г. – помощник герольдмейстера граф Ф. М. Санди. С 1720 г. постоянным читателем библиотеки был известный историк В. Н. Татищев. Таким образом, читателей этого времени можно разбить на четыре группы: представители знати (Брюс, Остерман, царевна Анна, Дивиер, барон Гюйссен, граф Санди), представители высших слоев духовенства (Феофан Прокопович, Кондоиди), сотрудники Академии наук и библиотеки (Блюментрост, Коль, Паузе, Шумахер, Гмелин и др.), представители интеллигенции, не связанные с Академией (Татищев, Ланге, Стобаус).

Таким образом, уже в первое десятилетие существования Библиотеки книги из нее выдавались читателям. Помимо того, два раза в неделю она была открыта для осмотра посетителей. Все это даст основание считать ее первой русской публичной библиотекой.

* * *

В декабре 1710 г. царь распорядился прилать санным путем из Московской типографии (впоследствии – Синодальной) печатного стана с только что введенным гражданским шрифтом. Заботами И. А. Мусина-Пушкина были присланы два станка: один для печатания гравюр, другой для текстов.

Если обратиться к петербургским гравюрам тех времен, изображающим Петербургскую сторону, то можно увидеть на Троицкой площади, подле моста, ведущего в Петропавловскую крепость, небольшую мазанку с тремя окошками, в которой и размещалась первая Петербургская типография. Самое раннее известное нам издание, вышедшее из этой типографии, – листок «Ведомостей» от 11 мая 1711 г. Первой книгой, отпечатанной в Петербургской типографии, была «Книга Марсова», прославлявшая победы русского оружия в Северной войне. А всего с 1711 по 1726 г. вышло из этой типографии изданий и гравюр на 49 тыс. рублей – немалую по тем временам сумму.

К 1728 г. в Петербурге были учреждены еще три типографии – при Александро-Невской лавре, при Сенате и при Морской Академии (впоследствии – Морской кадетский корпус). Когда Петр I подписал указ об учреждении Академии наук, там было сказано: «Також установляем да Академия имеет свою собственную типографию, с такою привилегиею, да вся та, яже или ко умножению учений служащая, или к приращению, или славе империи прислужающая быти Академия рассудит, в печать издаются и продаются».

В конце 1726 г. прибыли «на кораблях из Голландии два стана к печатанию книг, да литеры...», а в октябре 1728 г. вышел указ о том, чтобы в Петербурге оставались только две типографии: «для печатания указов – в Высоком Сенате и исторических книг, которые на российский язык переведены и в Синоде опробованы будут – при Академии...». После этого распоряжения все имущество первоначальной Петербургской типографии отошло к Академии наук.

Трудно оценить тот вклад, который внесла издательская деятельность Академической типографии в российскую культуру. В ней издавалось свыше половины всех книг и брошюр, печатавшихся в то время в России, и вся периодика.

Огромен вклад Академической типографии в создание и становление не существовавших до той поры единых правил орфографии и пунктуации, определивших в дальнейшем развитие российского правописания и издательской графики. На помощь типографии в этом деле пришло учрежденное при Академии наук в 1735 г. «Российское собрание», одной из задач которого, кроме всего прочего, была разработка правил правописания, которые передавались непосредственно в Академическую типографию.

Располагалась Академическая типография первые 100 лет своего существования (до 1825 г.) на Васильевском острове, в бывшем доме царицы Прасковьи Федоровны, который стоял на том месте, где сейчас располагается здание Зоологического института и музея.

При типографии Академией содержались также собственная словолитня, переплетная и гравировальная мастерские и мастерская для резьбы по камню, что вызывало частое недовольство Шумахером в среде академиков, считавших содержание столь дорогостоящих заведений причиною финансового неблагополучия Академии. Академическая «градыровальная» мастерская имела в то время высочайшую репутацию, работы ее весьма ценились. Гравировальное дело было поставлено выписанным в августе 1727 г. из Германии Х.-А. Вортманом, прослужившим до 1745 г. и оставившим замечательную плеяду русских учеников. Большой популярностью в изданиях Академии наук пользовались гравированные виньетки, заставки и концовки с изображением Минервы – оно стало своеобразным гербом Академии и было вырезано на ее печати.