Текст книги "Все потерянные дочери (ЛП)"

Автор книги: Паула Гальего

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Пройдут долгие годы, прежде чем та, что соткала эту мрачную завесу, сможет развеять её. А может быть, она и не захочет.

Под этой тьмой, что день и ночь застилает склоны Сулеги, остались лишь пустые дома, безлюдные улицы и мёртвые тела. Никто не сможет предать их земле – мрак не позволит. Даже падальщики леса не рискнут переступить черту, и трупы будут медленно разлагаться: без земли, что приютила бы их, без монет, чтобы заплатить Эрио.

Имя деревни забудется, и путники, приблизившись, станут звать её Деревней Тьмы.

Десятилетиями люди будут страшиться чудовищ, что якобы таятся в этих тенях, – но в действительности там нет ни зверя, ни души. Лишь вечная ночь.

На самом краю вечной мглы ко мне выходит лисица.

– Это та война, что ты жаждал вести, – говорит она медленно.

В жёлтых глазах Азери больше нет любопытства, нет насмешки. Он помнит цену, которую мы, боги, уже однажды заплатили. Его магия и его умение переплетать истину и ложь были необходимы, чтобы тогда заточить деабру.

– «Жаждать» – слово со множеством оттенков.

Азери смотрит прямо, глубоко, полон правды и обмана.

– Это сделал ты, так ведь? Кто ещё? Кто, кроме тебя, мог бы разорвать свои цепи? – Он чуть склоняет голову, глядя снизу прищуренными лисьими глазами. – Печати пали в тот миг, когда ты вернул смертного, которого зовут твоим паладином. Ты их выпустил.

Я смеюсь – и Азери заранее чует в этом угрозу.

– Быть может, я единственный, кто способен разбить оковы. Но кто-то другой вполне мог найти щель, просочиться внутрь, украсть эту гнилую силу и обратить её себе на пользу, не так ли?

Его уши дёргаются.

– Значит, ты знал.

– С самого начала, – рычу.

Мы смотрим друг на друга вечность, и в его глазах я вижу сожаление. Но не вину – её Азери не знает. Я вижу страх перед последствиями. Вижу память о том, что уже случалось: выжженные поля, лес без света, сожжённых тварей… Медленное, неумолимое шествие пустоты, что пожирает надежду, мир, жизнь.

А ещё я вижу мужчину с глазами цвета травы и женщину с волосами, как рассвет. В их призраках из прошлого – фигуры, вставшие перед угрозой, поднявшие руки и разверзшие невиданную доселе мощь, понимая: они остановят бедствие, но вместе с тем сожгут свои кланы, уничтожат целые шабаши и оставят сиротой новорождённую дочь.

Азери отводит взгляд, встряхивает головой, будто ему неприятно, что я прочёл его душу.

Я оборачиваюсь к вечной ночи, к чёрной пелене дочери, которая только учится владеть своей силой.

– Зачем? – шипит он. В его голосе и укор, и древний, неутихающий страх. – Они способны пожирать даже нас. Богов. Стоила ли жизнь того смертного такого риска?

– А зачем это сделал ты? Зачем взял пустоту, этот гнилой ужас, и отдал его Львам?

Азери поднимает голову. Ему не стыдно.

– Я был голоден. Мне нужен был выгодный договор.

Я рычу. Но не могу осудить. Такова его природа, и сожаления ему неведомы. Его кормят ложь и разрушение. Чем больше он запутывает человеческие души, чем глубже тьма вьётся вокруг них, чем сильнее боль, которую он сеет в мире, – тем сытнее его пир.

Он знает: мне не нужны сделки, чтобы жить. Потому и спрашивает.

– Я никогда не желал, чтобы деабру снова бродили по земле.

– «Желать» – тоже слово со множеством оттенков, – ворчит он.

Я указываю на клубящуюся тьму.

– Дочери способны уничтожить их навсегда.

– Дочери Мари? – уточняет он с ядовитым прищуром.

Я оскаливаюсь, и его шерсть встаёт дыбом. Не скрываю удовольствия, которое вызывает его страх, хоть оно и горькое, с острыми гранями.

– Ты говорил, что поддержишь меня в войне. Это было правдой?

– Я не уточнял, в какой войне. – Я не отвожу взгляда, и Азери в конце концов отступает. – Но выбора у меня не будет, да?

– Нет. Не будет.

Смертные уходят прочь. Они не видят ни Азери, ни меня. Тьма, что остаётся за их спинами, тяжела, густая – она заполняет всё.

Туда идут командирша, горстка уцелевших воинов, тот, кого зовут Эмбер, Арлан, Ворон, которому удалось бежать, мой паладин – и девушка, на руках которой сияет метка, навеки связавшая её со мной: Одетт.

Глава 13

Одетт

Тьма не исчезает.

Не уходит всю ночь, пока мы ищем дорогу к деревне и пробираемся по её улицам.

Найти путь непросто, ведь единственный свет в этой мгле – тот, что способны зажечь Ева или я. Ни фонари не загораются, ни огонь не пылает. Только наша магия может разорвать клочья этой тьмы.

Вернувшись за выжившими, мы снова идём вперёд, пробираемся в полумраке и всё время думаем: сколько деабру смогли вырваться из Ла Малдиты?

Мы убили четверых, но один из них намекнул, что остальные лишь испытывали голод и не пошли с ними. Сколько ещё стало причиной этой бойни? Сколько ещё разбрелось по миру на свободу?

Никого не осталось. Всю ночь мы ищем – двумя отрядами: один ведёт Ева, другой я, ведь только мы можем освещать дорогу. Обшариваем всю деревню, не оставляем ни одного дома. Но здесь уже нет никого.

Лишь тела, кровь, изуродованные конечности…

Люди, которых мы лечили всего несколько часов назад, больше не существуют. Мы не в силах вынести все тела.

Приходится бросить их здесь, во мраке вечности, лишь бы самим выбраться из этого странного, душного вакуума.

Мы собираемся снаружи, когда начинает светать.

Наш вид жалок: все перепачканы кровью и грязью, уставшие куда сильнее, чем были, когда остановились на ночлег. Но никто не жалуется.

Живых солдат почти не осталось. Некоторых лошадей приходится отпустить: нам их не увести. Выжившие были бы при смерти, если бы не наша магия. Но раны души, те, что оставили эти ужасы, никакая сила не исцелит.

Мы выходим в путь молча.

С уходом, когда тьма остаётся пятном на горизонте, искривлённой воронкой ужаса и кошмаров, я пытаюсь снова её развеять. Снова и снова бросаю силу – но она не исчезает.

Я знаю, дело не в усталости. Я чувствую в себе энергию и мощь. Дело не в том, что её мало.

Но ни Ева, ни Нирида, ни Кириан ничего не говорят. Только он ловит мой взгляд – внимательный, понимающий, – и тоже молчит.

Эмбер подходит ко мне в густой тишине. Его голос хриплый, когда он наконец размыкает губы:

– Спасибо, – шепчет.

Я бросаю на него взгляд.

– Ты в порядке?

– Да, – кивает он, хотя выглядит неважно. – Если бы не ты, я бы сейчас…

Он качает головой, не договаривая. Арлан наблюдает за ним с плотно сжатыми губами. Уверена, он тоже не хочет думать о том, что могло случиться. Но мне не даёт покоя воспоминание о тех секундах, когда я его исцеляла.

– Ты тогда сказал, что мне нужно кое-что знать. Что кто-то находится в…

– В Цирии, – заканчивает за меня Арлан. – Кто в Цирии, Эмбер?

Эмбер бледнеет ещё больше и качает головой, теперь уже резко:

– Не помню…

– Ты явно хотел сказать это Одетт, – вмешивается Арлан, – звучало важно. Что ты имел в виду?

Эмбер моргает. Открывает рот, но тут же закрывает.

– В Цирии? – переспрашивает он. – Я никого там не знаю.

– Нет, ты точно сказал «Цирия», – продолжает Арлан. – Пока Одетт лечила тебя. Ты сказал…

– Думаю, я говорил бред, – перебивает Эмбер с извиняющейся улыбкой. Потом смотрит на меня. – Не помню. Наверное, был в бреду.

– Возможно, – соглашаюсь я, хотя и кажется странным такое чёткое слово среди горячечного бреда. – Ты уверен, что там нет никого, кого мне нужно знать?

– Уверен. Никого.

Он пожимает плечами, и я принимаю его ответ. Всё равно у него нет сил поддерживать разговор.

Только ночью, когда мы останавливаемся раньше, чем нужно, мы снова поднимаем тему.

Долгий путь прошёл в тишине, прерываемой только звуками леса, цокотом копыт и теперь треском костра.

– Как? – первой нарушает молчание Ева. – Как эти твари смогли разорвать печати Ла Малдиты? Разве их не заточили там боги? Разве не Гауэко?

– Не знаю, – отвечаю. – Они не должны были суметь выбраться.

– Может, из-за вашей вылазки? – предполагает Нирида.

– Тогда почему они не появились раньше? – возражаю. – Вы же видели, что они творят за несколько часов. Мы бы заметили. Были бы вести от стражей Ла Малдиты, от других деревень Сулеги… Кто-нибудь их бы видел.

– Нет, если они не оставляют никого в живых, – замечает Эмбер.

На нём нет ни следа смертельных ран, которые я закрыла. Но лицо его бледно, как будто кровь так и не вернулась в его вены.

– Торговые пути, – вмешивается Нирида. – Путники, странники… Между деревнями всегда идёт движение. Одетт права. Эти твари вырвались совсем недавно или, по крайней мере, начали убивать только сейчас.

Мы замолкаем. Первым снова говорит Кириан:

– Думаю, это моя вина.

– Что ты сделал? – рычит Нирида.

Солдаты, кутающиеся в свои одеяла, напрягаются.

– Он ничего не сделал, – отвечаю я. – Всё время был со мной.

Я бросаю на него испытующий взгляд, но не могу припомнить ни единого шага в сторону, ни одной опрометчивости. Мы были вместе всё время в горах, кроме того мгновения, когда он велел мне бежать, и я подчинилась. Всего-то несколько минут.

– Я не сделал ничего в Ла Малдита, – глухо говорит он. Проводит рукой по волосам – привычка, когда нервничает. – Мы не выпускали деабру. Не тогда. Это случилось потом, когда… я умер.

Я сглатываю.

Нирида делает знак своим людям:

– Спать. Сейчас же.

Никто не смеет возразить. Авторитета командира и ужаса в её голосе хватает, чтобы заглушить любопытство. Солдаты поднимаются, собирают свои тюки и уходят прочь, к тем, кто уже уснул.

Мы остаёмся. Ждём.

– Объяснись, – требует Нирида. Но Кириан смотрит только на меня.

– Несколько ночей назад я говорил с Гауэко.

Тишина звенит, как фальшивая нота скрипки, слишком натянутая, слишком долгая.

Он продолжает смотреть прямо в меня, синие глаза – два бездонных колодца, полные обещаний, снов и давних лжи. И я понимаю, о какой ночи он говорит. Чёрт. Он пытался сказать мне.

– С кем ты говорил? – шипит Нирида, тише.

– Это была видение, навеянное Ингумой. Там был и Эрио. Я едва не сделал глупость, но Гауэко остановил меня. Он спас мне жизнь.

– Какую глупость? – спрашиваю я.

Кириан отводит взгляд. Не может больше держать мой.

– Я был готов покончить с собой.

Нирида сквозь зубы бранится, Арлан издаёт сдавленный звук. У меня внутри всё сводит от тяжёлого, липкого чувства.

– И что было дальше? – выдавливаю я.

– Он сказал: после всего, что вложено… жаль было бы, если бы всё закончилось так. Он говорил о чём-то ужасном, о чём-то, что бродит по миру. Намекнул, что вернуть меня назад значило освободить кое-что ещё. – Он сглатывает. – Теперь думаю, речь шла об этих тварях.

– Если магия Гауэко держала их в узде и именно его сила вернула тебя, – размышляет Ева, – значит, он пожертвовал первым ради второго.

Мы все молча перевариваем сказанное, делаем его своим. Даже Эмбер не скрывает, как его передёргивает. Он тоже слышал эти истории, слухи о павшем капитане и о девушке, что вошла в лес, чтобы прогневить богов и вернуть его. Похоже, боги и правда разозлились.

– Возможно, поэтому сегодня я смог их ранить.

Я моргаю.

– Ты их ранил?

– Сегодня – да. Не убил ни одного, но мог бы. Сталь Нириды не действовала, моя – действовала.

Мы встречаемся глазами. Мы оба понимаем, что хотели бы сказать больше – и не можем.

– Кто знает, как работает магия Гауэко, – бормочет Ева. – Очевидно, она непредсказуема.

На этот раз она смотрит на меня. Думает о вечной тьме. Может быть, и сама задавалась вопросом: что было бы в Эрее, если бы тогда я тоже не смогла вернуть свет.

Я отвожу глаза.

– Что ты имел в виду, говоря, что Эрио тоже появился? – спрашивает Нирида сурово. – Это была часть видения или…?

– Это был он, – отвечает Кириан без колебаний. – Гауэко сказал, что был на него зол.

– О, чёрт, – выдыхает Нирида. – Да чтоб меня. К чёрту Львов и Морганы. К чёрту Аарона и гнилой труп сраного Эриса. Дерьмо… Дерьмо!..

Её ругань длинна и красочна. Мы молча слушаем её отчаяние, потому что видим в нём отражение собственного.

– Раз уж речь зашла о практичности… – вмешивается Ева, – предлагаю правило: если кто-то из нас ещё раз поболтает с какой-нибудь божественной сущностью – рассказывает группе.

Она пожимает плечами, притворяясь равнодушной.

Кириан трёт затылок.

– У меня сложилось впечатление, что мы влипли в какую-то древнюю борьбу за власть.

– Вы влипли, – поправляет Ева и бросает на меня взгляд, полный намёка. – Ну, теперь уже ничего не поделаешь.

– Поддерживаю правило, – говорит Нирида.

Я закрываю глаза на миг.

– Мы должны предупредить Дочерей Мари. Все шабаши. – Голос мой твёрдый. – Мы не можем охотиться на деабру. А они – могут. Они тоже дочери Гауэко.

Нирида кивает. Может быть, её тоже гложут те же угрызения совести, что и меня, когда я предложила идти дальше.

– Одетт права. У нас есть миссия в Илун. Мы должны передать это другим.

Все соглашаются, и от этого становится только тяжелее.

Этой ночью никто из нас толком не спит, несмотря на усталость. Кошмары не дают. Я слышу в темноте сбивчивое дыхание Нириды, которая просыпается раз за разом. Слышу тихие вздохи Евы и то, как Кириан ворочается в своих одеялах. А перед самым рассветом замечаю, как Арлан поднимается, нервно проходит пару кругов вокруг жалкого лагеря и возвращается, раздражённый.

Кириан встаёт, когда все начинают потягиваться, и я иду за ним. Нирида замечает.

– Не уходите далеко, – говорит она хрипло, и хоть звучит это как приказ, я чувствую в нём заботу.

Я улыбаюсь и киваю, затем отправляюсь за ним. Нахожу его у ручья, в котором вчера ловили рыбу на ужин. Он снял сапоги и рубашку, и снова умывается, хотя делал это прошлой ночью.

Нам всем пришлось смывать с себя кровь, раздеться и переодеться. Ева согнала холод магией, но, думаю, и без неё мы бы всё равно отмылись.

Он слышит, как я выхожу из леса, но не подходит. Стоит в воде, освежается, хотя утренний холод вырывает облачки пара из его дыхания. Птицы по ту сторону берега кричат отчаянно, и их трели сливаются с журчанием воды, с её плеском о камни.

У Кириана влажный торс, штаны в брызгах. Тёмные волосы блестят в мягком свете утра, а скулы пылают. Я тоже снимаю штаны, кладу рядом с его аккуратно сложенной одеждой и захожу в реку. Кириан смотрит, когда я подхожу. Замолкает. Оценивает меня с головы до ног, словно любуется, и ждёт.

В его глазах что-то твёрдое, но зыбкое, колеблющееся. Кожа под солнцем кажется золотистой. На груди блестят капельки воды, и я не удерживаюсь – дотрагиваюсь до двух, что сверкают на его ключице.

– Я хотел тебе сказать, – произносит он.

Я убираю руку, но только для того, чтобы провести ею по его шее, подбородку, щеке, по этому прекрасному лицу…

– Я знаю. Это я не дала тебе. – Улыбаюсь, вспомнив, почему. Мне так хотелось поцеловать его… – А потом ты остыл и немного струсил.

На миг в нём пляшет облегчение вперемешку с тревогой. Он принимает мою шутку, принимает эту паузу.

– Можно сказать и так.

Я встаю на носочки, течение ласкает мои бёдра. Одной рукой упираюсь ему в грудь, чтобы удержаться, а губами сама тянусь к нему. Кириан склоняет голову, позволяя мне первой его поцеловать.

Сначала он терпелив. Дает мне вести – нежно, пробуя. Но когда я тихо стону под его лаской, он вдруг останавливается. Кладёт ладони мне на плечи и мягко отстраняет.

Я читаю это в его глазах ещё до слов.

– Что случилось? – ищу его взгляд. – Произошло что-то ещё?

Кириан отводит глаза к переливам в воде.

– Что тебе рассказывали обо мне в Ордене?

Я моргаю, удивлённая.

– Немного. Ты знаешь. Я слышала о твоей репутации… что ты любил прыгать из постели в постель. Часто. – Его улыбка кривая, но не достигает глаз. – Я думала, ты просто не понимаешь, что делаешь своими поступками… татуировками, одеждой, похожей на северную…

– А они говорили, с кем именно я спал? – спрашивает он.

Под утренним золотом ярко выделяется его татуировка – волк среди цветов, перечёркнутый косой линией шрама, что чуть не лишил его жизни.

Я качаю головой и жду. Но он всё ещё не смотрит мне в глаза.

– Я ложился в постель с теми, с кем на самом деле не хотел.

В его голосе слышится пустота.

– Почему?

– Это был лёгкий способ получить то, что мне нужно в тот момент. – Его лицо искажается. – Нирида не знает… Думаю, никто не знает. Но один из этих людей был тем, кто назначил нас с ней капитанами. Кто дал нам войско и отправил на границу.

У меня пересыхает горло. Я не нахожу слов. Делаю шаг, беру его руку, грубую от тренировок, и сжимаю. Он смотрит сначала на наши переплетённые пальцы, потом на меня.

– Это был офицер Львов, верный Морганы и Аарону. Один из тех, кто вершил худшие злодеяния против Волков. – Его челюсть сжимается. Его ладонь крепче обхватывает мою. – И я спал с ним. Не раз.

Слова давят на него, словно тяжесть на плечи. Я глажу его щёку. Он склоняется к моей ладони, закрывает глаза, будто слишком устал.

– Это то, что сегодня показали тебе деабру?

Он кивает, не открывая глаз.

– Я ему нравился. Очень. Я быстро понял, что он хочет. Как двигается, что говорит… Я точно знал, что ему понравится, и не колебался это давать. – Он смотрит на меня, замолкает на пару секунд. – Я думал, смогу выключить себя. Что это будет как задание. Что я забуду. Но… Всё осталось. Перепутанное, изломанное.

Кириан прижимает ладонь к груди, и я вижу, как белеют его костяшки. Вода, вдруг ставшая особенно холодной, продолжает струиться между нашими ногами.

– Думаю, я могу понять, что ты чувствуешь, – произношу осторожно. – Меня тоже учили, что моё тело, мой облик и манеры – всего лишь инструмент в руках Ордена. Еву учили тому же, и мы обе делали вещи… Я понимаю тебя, – повторяю, когда слова кончаются.

Не стоит напоминать ему то, что я уже однажды призналась Нириде и ему: если я так хорошо понимала, что чувствовал Кириан рядом с Лирой, то потому, что сама когда-то пережила это с ней. Ради Ордена я была готова на всё, и хотя я действительно желала Лиру, главной причиной всегда оставалась миссия, успех. Ради них я бы пошла на всё.

Я опускаю руку, и, когда прикосновение обрывается, он открывает глаза.

– Ты думаешь об этом?

– Иногда, – признаюсь.

– Я давно не вспоминал… о нём. Но сегодня это было таким реальным… – его кадык дёргается. – Худшее то, что теперь, зная, к чему всё привело, к чему нас довели наши решения… я сделал бы то же самое снова.

– Потому что ты действовал теми средствами, что у тебя были, – говорю я и слегка тяну его к берегу. Кириан следует за мной. – Боль прошлого не может определять наше настоящее. Ты должен простить себя.

Кириан улыбается – впервые за всё время по-настоящему искренне, живо, с радостью. Он склоняется ко мне чуть ближе, и пара капель с его волос падает на мой нос, когда он так приближается.

– Спасибо, – шепчет он.

Его большие пальцы нежно гладят мои руки, и он касается губами уголка моих уст – лёгкий, целомудренный поцелуй.

– За что? – выдыхаю я.

– Потому что теперь это стало легче. – Он трётся носом о мой и выпрямляется. – Пойду поищу, чем вытереться.

Я поднимаю руку, улавливаю лёгкое дуновение ветра и делаю его своим, пока нас не окутывает тёплый вихрь и не сушит нас за миг.

Кириан смотрит с приподнятой бровью, и в его глазах вспыхивает тот озорной блеск, который я так люблю.

– Хвастунишка, – мурлычет он.

Он берёт сложенный плащ, расправляет его и стелет на траву, прежде чем натянуть штаны и сесть. Его тело источает тепло, которое никакая моя магия не сумела бы подделать, и я устраиваюсь совсем рядом.

Его руки копаются в одежде, находят ленту для волос, и он стягивает тёмные пряди. Но на этот раз это не кожаный ремешок. Я всматриваюсь: ловкие пальцы убирают пряди с его лба, и на свету я различаю знакомое сияние ткани – серебро и бурные реки.

Сердце делает скачок. Я ищу его взгляд, и он отвечает чуть самодовольным прищуром.

– Я знаю эту ленту.

– Какую ленту? – насмешка в голосе.

– Ту, что у тебя в волосах. Это та, что Камиль использовала, чтобы заключить связь бихотц.

Кириан бросает на меня косой взгляд.

– Может быть.

Я фыркаю. Слишком хорошо знаю этого сентиментального капитана, чтобы поверить в совпадения. Но спорить не стану. Кириан смеётся над моей гримасой и обнимает меня, прижимая к земле своим телом, пока я тоже не начинаю смеяться.

– Ты что-то чувствуешь? – спрашивает он совсем рядом с моими губами.

Я понимаю, о чём он.

– Я чувствую это с битвы при Эреа, – признаюсь. – Потерять тебя было невыносимо.

Кажется, будто костлявая когтистая рука тушит свечи вокруг меня одну за другой, и я остаюсь наедине с памятью о том ужасе. Кириан чувствует это, потому что склоняется и решительным поцелуем рассеивает тьму. Когда он отстраняется, его глаза смотрят так, словно видят меня впервые, задерживаясь на губах, подбородке, скулах, носу…

– Думаю, я чувствую, когда тебе грозит опасность.

– Камиль говорила, что для каждого это проявляется по-разному, – шепчу я. – Нам придётся разобраться, как работает наша связь.

Кириан кивает и ложится рядом. Но тепло его тела слишком манящее: я скользну под его руку и замолкаю в этой близости. Некоторое время мы молчим, пока я всё же не спрашиваю:

– Есть ведь что-то ещё, кроме ощущения опасности, да?

Он не отвечает сразу. Его рука замирает на моём плече, где только что рисовала невидимые узоры.

– Ты думаешь, это связь? – звучит его голос, низкий и вдруг серьёзный.

Сердце у меня стучит гулко, заглушая и речку, и птиц, и ветер.

– Думаю, да, – отвечаю я.

Его пальцы возвращаются к моей коже. Другая рука обхватывает мою талию, и Кириан касается губами моего виска.

– Тогда, может, так оно и есть.

Что-то повисает между нами – слова, которые мы не решаемся сказать. Но ни он, ни я не рушим спокойствия этого момента, полного мягких движений и невинных прикосновений.

Глава 14

Одетт

Пейзаж изменился. Сначала – едва уловимо: чуть иной оттенок зелени у папоротников, иная высота деревьев, иная форма камней. Чем дальше мы оставляем позади Сулеги, а затем и Нуму, тем отчётливее осень вытесняет лето и всё стремительнее приходит холод… почти такой же, как зимы Эреа.

Снег нам пока не встречался, но прежние снегопады лежат кучами в углах тропы, на верхушках деревьев и на дальних горах… и слой его всё прибывает, пока не укрывает землю целиком, замедляя наш путь.

Мы быстро радуемся одежде, которая раньше казалась слишком тёплой, но и её скоро становится недостаточно. Приходится остановиться, пополнить запасы и одеться лучше: накинуть тёплые плащи, надеть кожаные сапоги и толстые рукавицы. Заодно мы посылаем весть в Сулеги, к Камиль, чтобы предупредить её об опасности деабру. Ведь сейчас только они способны им противостоять.

Теперь уже нет сомнений.

Нам предстоит перейти горный перевал, где скалы взмывают острыми вершинами, и вид захватывает дух. Чьи-то руки, давно умершие, высекли здесь лестницу. Годы превратили многие ступени в обломки, края их стали круглыми и скользкими, расстояния между ними – неровными.

– Так сделано нарочно, чтобы армии не могли пройти, – замечает Кириан, глядя вверх. – Придётся оставить здесь наших коней.

– Другого пути нет? – спрашиваю я.

– По морю, – отвечает Нирида. – Или огромным обходом через центр Нумы. Но у нас нет времени.

Мы снимаем с лошадей седла, уздечки и вьюки и отпускаем их на волю, а сами начинаем подъём. Берём только самое необходимое, остальное приходится бросить.

Тропа крута и изнурительна. До столицы останется ещё целый день пути. Везти весь багаж невозможно, а значит – нужно идти быстрее, потому что заночевать под открытым небом нельзя: температура слишком низкая, ночью легко ударит мороз.

Ева наблюдает за мной с плохо скрываемым интересом, пока я пережёвываю горький травяной состав из маленького мешочка. Горячая вода – роскошь, которую мы сегодня не можем позволить; но я не могу отказаться от пурпурной мухоморки, цветов белого курчавого чертополоха, масла из корня королевской травы и буревых семян.

– Думала, ты бросила это пить, – обрывает молчание Ева.

Я выплёвываю противозачаточную смесь, запиваю её водой из фляги и приподнимаю бровь.

– Я о твоём проклятии и вашей скорой смерти на двоих, – добавляет она.

Фыркаю.

– Нирида, да?

– Это был секрет? – Она пожимает плечами. – Честно говоря, если да – мне обидно, что ты не рассказала.

Она прижимает ладонь к груди, изображая обиду, и я смягчаюсь.

Нирида и Кириан идут впереди, достаточно далеко, чтобы не слышать нас.

– Я узнала в ночь перед падением стен Эреа, – признаюсь я. – Кириан заключил сделку с ведьмами Лиобе, чтобы спасти меня, когда они сами прокляли меня. А потом он ещё и усугубил условия, пытаясь выяснить, как разрушить договор с Тартало.

– И теперь у вас…?

– Примерно три года.

Три года – и Кириан обязан зачать ребёнка с ведьмой, иначе мы оба умрём. Безрассудный идиот.

– Три года вместе с беременностью или…?

Я смотрю на неё в ужасе.

Ева поднимает руки, будто извиняясь.

– Ну просто если считать именно рождение, то у вас чуть больше двух лет… Это важный нюанс.

В горле встаёт комок; тошнотворный, чёрный, как пропасть.

– Я не хочу думать об этом. Сначала – война.

Ева кивает, и сочувствие в её глазах пугает меня сильнее всего.

– Ты пыталась снять проклятие?

Киваю.

– Как только узнала и смогла взять себя в руки. – Качаю головой. – Невозможно. Только та ведьма, что его наложила, может отменить. А она мертва.

Ева снова качает головой, задумчивая. Впереди Кириан и Нирида спорят о дороге. Горы с обеих сторон вздымаются высокими и грозными стенами, усиливая порывы ветра внизу.

– Мы что-нибудь придумаем. Точно.

– Спасибо, – шепчу я.

Ева отводит взгляд, смущённая моей улыбкой. Я благодарна ей до глубины души. Не думаю, что она понимает, насколько важным было это «мы» – но я не говорю. Она пока не готова это услышать.

Мы продолжаем подниматься всё выше по каменным ступеням. Временами путь выравнивается, и вместо лестницы перед нами открывается тропа, выложенная плитами.

Я останавливаюсь, когда впереди замечаю каменный мост; огромный, соединяющий две горные вершины. Под ним – пропасть, бездонная и головокружительная. Трудно представить себе руки, сумевшие возвести подобное, и голову, способную задумать такую архитектурную дерзость.

– Это мост Азелайн, – говорит Арлан, задержавшийся рядом со мной. Ветер развевает тёмные пряди, выбившиеся из-под ленты, которой он перехватывает волосы. – Мне рассказал о нём король Девин. Его ещё называют Мостом Ведьм.

– Почему? – спрашиваю я.

Мы идём медленно, любуясь грандиозной картиной.

– Легенда гласит, что один король Илун приказал построить невозможный мост. Архитектор из Нумы согласился взяться за работу за огромную сумму… но промотал её на азартные игры и выпивку, даже не закупив материалы и не наняв рабочих. В ночь перед открытием, в панике, ожидая казни за измену, к нему явилась ведьма – соргина из Илун. Она заключила с ним сделку, и ведьмы построили мост вместо него. Но архитектор, будучи по природе подлецом и обманщиком, испугался последствий договора. До рассвета он предал ведьму и обвинил её в преступлении, которого она не совершала. Ей пришлось бежать, хотя вины на ней не было. Но мужчина всё равно заплатил по счетам: через год, когда срок истёк, его зарезал в таверне пьяный игрок из-за партии в карты.

– С ведьмами нельзя нарушать сделки, – шепчу я, и по позвоночнику пробегает холодок.

Здесь, наверху, ветер особенно пронизывающий. Солнце клонится к закату и висит прямо над мостом, который нам предстоит перейти. Оно словно огненный шар, медленно сползающий на землю.

– Мост так и не достроили, – продолжает Арлан. – Ведьма была вынуждена уйти. Легенда говорит, что никто не сумел довести работу до конца, и однажды, когда она вернётся и положит на место последний камень, мост рухнет.

– Невероятно, что подобное вообще может случиться, – бормочу я, поражённая его величием.

Ветер треплет мне волосы, и я заправляю пряди за уши, чтобы не мешали смотреть. Кириан и Нирида уже идут по мосту, осторожные из-за возможной наледи. Их дорожные сумки тяжелее моей, но они не выглядят уставшими, хотя я еле справляюсь.

Я поправляю лямки за спиной, и Арлан смотрит на меня с участием.

– Помочь?

У него тоже свой тяжёлый баул, и я знаю, что он измотан не меньше.

– Всё хорошо. Спасибо. – Я улыбаюсь ему.

Некоторое время мы идём молча. Вид с моста завораживает: километры гор, вершины в снегу, пики, теряющиеся в облаках, десятки ручьёв, извивающихся внизу между холмами.

– Там, за мостом, уже Илун, – шепчет Арлан. Его голос чуть приглушён ветром, словно это шёпот самой Айде. – Моя сестра уже должна быть там.

Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть его. Тёмные пряди кружат вокруг лица, щёки пылают от холода и усталости. В его печальных глазах читаются тревога и страх.

Я не решаюсь задать вопрос прямо.

– Ты рад встретиться с ней?

Арлан не отвечает сразу. Не смотрит под ноги. Его взгляд устремлён в даль, туда, где тропы извиваются по заснеженным склонам к вершинам, скрытым в облаках.

– Не знаю, – признаётся он. – Я думаю о ней с той ночи, когда появились деабру.

Он сглатывает, кадык дёргается. Его пальцы стискивают рукоять меча так, что костяшки белеют.

– Это был обман. Эти твари играют на страхах, на самых ужасных воспоминаниях, – говорю я, чувствуя неловкость.

Раскаяние – жестокий паразит. Оно душит меня всё это время, обвиваясь вокруг горла, рук и ног.

– Но думаю, то создание было право. Моя сестра не приняла бы того, кто я есть, кем я стал, – заканчивает он.

Он не смотрит на меня. Не решается. Но его глаза устремлены на Эмбера, идущего впереди с грузом за плечами.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, как коснуться этой боли. Лира действительно не приняла бы его – и притворяться обратному кажется мне жестокой ложью, пустой надеждой, которую я лишь подкармливаю.

Глаза наполняются слезами, и я рада, что ветер их скрывает.

– Прости, – шепчу я наконец. Это единственное, что могу сказать, не лгав.

Арлан качает головой, и я понимаю, что и его глаза блестят. Мои слёзы сотканы из вины, его – из бессилия и ярости. Это несправедливо.

– Ты заслуживаешь большего. И знаешь, тебе не нужна она, правда? Тебе не нужно ничьё одобрение.

– Да, – шепчет он. – Я знаю.

Но слова звучат пусто, как и моё утешение. Одобрение сестры ему не нужно, но оно важно. Я, выросшая без семьи, это понимаю. У нас разная пустота, но в обоих сердцах зияет чёрная яма, вырванная жизнью.

Я пытаюсь развеять мрак, сбросить слёзы.

– Ты и Эмбер…?

Арлан резко выпрямляется. Его глаза расширяются комично, слишком открыто.

– Не отвечай, если не хочешь, – я улыбаюсь. – Лезу не в своё дело.

Он моргает, смущённо, потом тяжело вздыхает.

– Так заметно? – Он проводит рукой по растрёпанным волосам. – Никогда бы не осмелился. – Его голос глухой, чуть обречённый. – Его мать приняла меня как ещё одного сына, а он… думаю, он всегда будет видеть во мне лишь брата по оружию.

– А мне кажется, он тебя очень ценит, – замечаю я. – Ценит сильно.

Арлан отводит взгляд, смущённый, и я невольно улыбаюсь. – Может быть… Но вряд ли так, как мне хотелось бы.