Текст книги "Все потерянные дочери (ЛП)"

Автор книги: Паула Гальего

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

Мы спускаемся молча так долго, что я начинаю думать: чтобы вытянуть из неё информацию, мне придется раскошелиться на несколько бутылок того ликера, который она так любит. Но как только мы заходим внутрь и Нирида закрывает дверь, она заявляет: – Возможно, это моя вина.

Неуверенность в её тоне, дрожь в голосе беспокоят меня. – Возможно, твоя вина в том, что она приняла решение, которого ты хотела? – Я поднимаю брови. – Что ты сделала? Что ты ей сказала?

Нирида отходит от двери и направляется к ближайшему дивану. Садится, уперев локти в колени, и выражение её лица… выражение побежденное и умоляющее. Я подхожу к ней и сажусь напротив.

– Мы не об этом говорили, Кириан. Мы зашли в тупик и решили подумать. Все мы решили, – настаивает она. – Она не собирается убивать Эгеона. Всё сложнее, чем просто подмена. Она знает это лучше любого из нас и понимает, что Одетт права. Так что она приняла это решение не для того, чтобы потом от него избавиться.

– Тогда она собирается?.. Собирается пожертвовать собой ради нас? Ради Волков? – Не думаю, что она хочет заставлять Одетт участвовать в том, чего та не решала, – задумчиво отвечает она. – Она сделает это сама. Она возьмет на себя роль Лиры.

– Почему? – спрашиваю я. Серые глаза Нириды, обычно холодные, наполняются тревогой. – Мы переспали, – выдает она.

Я качаю головой. – Это не сюрприз. – Нет… – отрицает она. – Сюрприз. Я не сближалась с ней так до… Я не касалась её, Кириан. До прошлой ночи не было вообще ничего.

Я пытаюсь прочесть ответ в её глазах, в этом измученном выражении, так непохожем на то, с каким она обычно рассказывала мне о своих победах. – Так плохо прошло? – прощупываю я.

Нирида трет лоб. – Не знаю, – отвечает она растерянно. – Я думала, всё прошло очень хорошо, но что касается Евы, я часто думала о вещах, которые оказывались неправдой. Почему она передумала? Из-за меня?.. А вдруг я её как-то принудила?

– Ева не кажется мне человеком, на которого легко повлиять, – отвечаю я, хотя не уверен, облегчит ли это её чувство вины. – Что… ты сделала?

Нирида поднимает лицо и впервые улыбается, но бравада снова тонет в беспокойстве. – В день нападения деа бру я чуть не поцеловала её, – признается она. – Я чуть было не сделала гораздо больше, – добавляет она, – но потом случилось всё то, а затем путешествие… Вчера мы снова остались наедине впервые с тех пор и продолжили с того места, где остановились. Она не говорила потом, и сегодня утром тоже. Она не захотела говорить. А теперь сделала это, не дождавшись меня, не посоветовавшись. У нас ведь, кажется, есть связь, нет?

– Не думаю, что это поможет её остановить. Поговори с ней. Мы все поговорим. – Я задумываюсь. – Хотя не совсем понимаю, что ты можешь ей сказать, если ты согласна с этим решением.

– Ты бы остановил её? Если бы это была Одетт, если бы она согласилась на такую жизнь… ты бы попросил её не делать этого? Эрея или она. Это решение я уже принимал однажды, с луком в руках.

– Я эгоистичнее тебя. – Это не ответ на мой вопрос.

Я улыбаюсь. – Никто из нас двоих не может просить ни одну из них делать то, чего она не хочет, – отвечаю я. – Так что не думаю, что стоит даже думать об этом.

Нирида вздыхает, отрывает локти от колен и откидывается назад. – А война казалась сложной штукой.

Я жду несколько мгновений на случай, если ей есть что еще сказать, но она молчит, и тишина между нами напоминает мне, что у меня было не так много возможностей поговорить наедине с подругой в последнее время. Я провожу рукой по волосам.

– Раз уж мы здесь… – Нирида смотрит на меня выжидающе. – Есть кое-что, что я хотел сказать тебе уже давно.

Она хмурится. – Что ты натворил?

Это будет непросто… Я делаю глубокий вдох, и этот глоток воздуха, пока я собираюсь с духом, приносит с собой горькое воспоминание, темный след гнилого секрета, которым я еще не делился с ней.

– Это было давно, еще до того, как нас назначили капитанами армии Львов. – О. – Нирида слегка выпрямляется, возможно, угадывая серьезность того, что я собираюсь рассказать. – Да, времени прошло немало.

Я спрашиваю себя, с чего начать, и решаю начать с самого тяжелого. – Помнишь… Харальда? – Его имя, вырываясь из моего горла, кажется сделанным из ржавых лезвий. – Он был офицером Львов, одним из тех, кто выступал за то, чтобы нас назначили капитанами и отправили на север. Он был привлекательным.

Стальной блеск мелькает в глазах моей подруги. – И военный преступник. Слишком жестокий даже для своих.

Я закрываю глаза. Я тоже воспринимаю это так: излишне жестокий. Мои воспоминания, однако, запутаны в паутине, искажающей образ. Я вижу его улыбающимся, открывающим мне дверь своих покоев. Вижу, как он велит мне снять с него доспехи, запятнанные кровью моих братьев.

Я заставляю себя посмотреть на Нириду. – Я убедил его назначить нас обоих капитанами.

Она хмурится. Её светлые брови, чуть темнее волос, на секунду изгибаются, пока она смотрит на меня. Я не хочу, чтобы оставались сомнения.

– Я заставил его пообещать это, пока ложился к нему в постель.

Она мертвеет лицом. Я вижу перемену в её глазах. И я снова должен закрыть свои. Но когда я это делаю, я вижу его. Он делает шаг ко мне, разрывает мою рубашку, вынимает кинжал и скользит острым кончиком по краям татуировки волка. «Какая трата чернил на такой красивой коже», – говорит хриплый голос, который я никогда не смогу забыть.

– Ты… – шепчет Нирида.

Я кладу руки на колени и сжимаю кулаки, не в силах держать их спокойно. – Мне много ночей снились кошмары. О том, что я сделал с ним, о том, что он делал со мной… Их было так много, что я уже не знаю, всё ли, что я помню, было именно так, или иначе.

В моих воспоминаниях я не часто улыбаюсь, а вот он – да. Он смягчает это жесткое лицо выражением, которое трудно представить у такого человека, как он. Он улыбается, когда я не вздрагиваю от кинжала, скользящего по моей груди. Улыбается, когда я не прихожу в ужас от крови, пачкающей мои пальцы, когда снимаю с него броню.

– Ты правда с ним спал? Я слышала слухи, но не хотела верить. – И всё же ты поверила, потому что перестала со мной разговаривать на какое-то время. Ты меня избегала.

Когда я смотрю на неё, на её лице ужас. Именно это лицо я и представлял себе перед этим разговором. – Это правда, – признает она, пристыженная. – Одна мысль о том, что о тебе говорили, о том, что, по их словам, ты делал… мне становилось дурно.

Я сглатываю. – Теперь ты знаешь, что это правда.

Не представляю, кто мог разболтать. Харальд был высокомерен и за закрытыми дверями своих покоев наслаждался, видя меня на коленях: меня, капитана с дальнего севера, украденного ребенка, Волка, который отказался выть… но он не был настолько неосторожен, чтобы позволить короне узнать об этом. Офицер, спящий с мужчиной? Нет. Он бы не рассказал. Значит, кто-то нас видел. Это было не раз и не два, и возможно, однажды кто-то заметил, как я вхожу в его покои на рассвете, кто-то узнал, что всякий раз, когда он посылал за мной, я бросал всё и шел служить ему, будто только и ждал часами, когда он меня потребует.

– Но то, что говорили, – неправда. Неправда, что ты делал это, не думая о последствиях. – Нет.

Она замолкает на несколько мгновений. Когда она заговаривает снова, её голос – едва слышный шепот. – Мы могли бы найти другой способ.

У меня пересыхает в горле. Первый раз был худшим. Я представляю себя сидящим за тем столом рядом с ним, его руку на моем колене. Представляю, как слежу за направлением его взгляда, пока он смотрит на меня и замечает, как я молод. Представляю себя перед той дверью, в которую он настаивал, чтобы я вошел. Представляю каждый раз, когда я мог остановить это и уйти.

– Другого способа не было, – говорю я Нириде. – Или тогда, или никогда, и нам нужен был контроль над нашими людьми, чтобы мы могли делать то, что делали.

Иначе мы не смогли бы притворяться, что ведем бои, что некоторые сдаются… У нас не было бы свободы сохранять те места, которые мы завоевывали. С другими капитанами, настоящими, погибло бы гораздо больше людей, были бы потеряны целые деревни, города…

Нирида шевелится. Прежде чем я понимаю, что она делает, я чувствую её руку на своей. – Тогда мне жаль, что я этого не увидела.

Я отвожу взгляд и смотрю туда, где её пальцы лежат на моих. – Я тебе не позволил.

Стыд и угрызения совести – смертельная комбинация, со вкусом ржавчины.

– И всё же… знаю, я не облегчила тебе жизнь. Я осуждала тебя и в других случаях, за то, что ты прыгал в другие постели. – Она качает головой. – Я думала, ты просто распутник, который не особо задумывается о том, что эти Львы творят за пределами спален. Так что… я понимаю, почему ты мне не рассказал.

Я усмехаюсь, и звук моего собственного смеха рассеивает тьму, сгустившуюся вокруг меня. – Я не хотел рассказывать, потому что знал: ты бы не позволила мне это сделать. – Конечно, нет, – шепчет она и тоже переводит взгляд на наши руки. – Но я знаю, почему ты был вынужден.

Она понимает, потому что сделана из того же материала, что и я: из лунной стали, грез и надежды. Она убирает руку и чуть выпрямляется. – Сколько раз? – решается спросить она.

Я расправляю плечи. – Достаточно. И после того, как нас назначили капитанами, тоже… Я боялся потерять то, чего мы добились.

И с каждым разом это становилось всё легче, всё механичнее. Я выучил, как ему нравится, чтобы я на него смотрел, как к нему обращался. И я понял, что мне необязательно находиться в той комнате. Мое тело оставалось там, мои руки, мой рот. Не я. Я мог сбежать… хотя худшие воспоминания и сегодня со мной.

– Почему ты рассказываешь мне это сейчас? – Потому что хочу примириться с самим собой.

Нирида хмурится. – Тебе не нужно для этого мое прощение, – почти рычит она. – Не нужно, – настаивает, когда я молчу.

– Я знаю, но… – У тебя нет моего прощения, потому что прощать нечего, – выносит она вердикт. – Кириан, ты лучший соратник, какого только можно пожелать. Ты верен и предан. Ты великий капитан, и прежде всего ты храбр. Я уверена, что в этой храбрости ты найдешь способ простить себя сам.

Я молчу, слегка смущенный. Если закрыть глаза, я чувствую, что вина всё еще там, но, как и тогда, когда я поделился этим с Одетт, на этот раз я тоже чувствую, что она весит чуточку меньше. Со временем она перестанет давить.

– Это что, румянец я вижу на твоих щеках? – подначиваю я Нириду и слегка улыбаюсь. Она наклоняется вперед и тычет меня в плечо, пожалуй, слишком сильно. – Ой, заткнись…

Она больше не задает вопросов, и я не продолжаю тему. Даже если она считает, что мне не нужно её прощение, знание того, что теперь ей известна правда, облегчает ношу. Мы остаемся там еще какое-то время, болтая ни о чем, пока голос подруги растворяет горький вкус кошмара, который, возможно, скоро останется лишь воспоминанием, не имеющим надо мной власти.

***

Обе исчезают на всё утро. Ни Нирида не находит Еву, ни я не нахожу Одетт до самого вечера, когда она возвращается в свои покои, соседние с моими, и я слышу её. Она стоит прямо перед дверью, в одной руке – квадратная коробка. В другой она держит записку.

– Привет, – здороваюсь я. – Привет, – отвечает она с виноватой улыбкой. – Мне нужно было побыть одной. – А в этом дворце места предостаточно. Где ты была?

Одетт опускает взгляд на коробку, кладет на нее записку и проводит пальцами по золотистому рельефному канту на крышке. – Я не выходила отсюда, хотя и хотела бы, – задумчиво замечает она. – То немногое, что мы видели в городе вчера вечером… мне понравилось.

Я умею читать между строк, слышать смысл в звуке нерешительного молчания. – Хочешь, спустимся в город?

Одетт поднимает на меня глаза. Они немного покраснели, но прекрасны на этом лице, слегка порозовевшем от холода. – Эгеон пригласил нас поужинать с остальной частью двора, – комментирует она и легонько стучит по коробке, прежде чем отвернуться. Я иду за ней в её покои, к туалетному столику в спальне, куда она ставит сверток. – Полагаю, это для сегодняшнего вечера.

Она откладывает записку в сторону, и я вижу красивый почерк, крупные и изящные буквы с завитушками, которые гласят: «Одетт, надеюсь увидеть вас сегодня вечером. Молю увидеть вас в этом наряде».

Платье красивое; больше похоже на то, что она выбрала в первый вечер, чем на то, что на ней сейчас. Оно темного, насыщенного гранатового оттенка, густого, как кровь. Юбка легкая, как и вся ткань, и по тому, как она ложится, когда Одетт разворачивает наряд, он тоже кажется не слишком подходящим для холодного климата Илуна. Рукавов нет, а глубокий вырез спускается до самого живота. В разрезах гладкой ткани юбки угадываются фрагменты красивой вышивки более мягкого красного тона, а талию стягивает черный шнурок. В коробке также лежит плащ, сшитый из тех же тканей.

У меня вырывается смешок, и Одетт с любопытством смотрит на меня. – Что? – Она приподнимает бровь, убирая обе вещи на место. – Ничего, просто на его месте я бы тоже умолял увидеть тебя в этом.

Она выгибает брови еще сильнее. – На его месте? – провоцирует она. – А не на своем? – А я всегда молю о том, чтобы видеть тебя без платьев, Одетт. – Я беру её за руку и дарю льстивый поцелуй в тыльную сторону ладони, что забавляет её настолько, что она не может скрыть улыбку. – Хотя признаюсь, часть того, что подразумевает твое облачение в него, мне весьма по душе. – Да неужели? – Мне нравится снимать их с тебя. Очень нравится, – мурлычу я.

Я делаю шаг к ней. Одетт упирается ладонями в комод позади себя и смотрит на меня снизу вверх, с вызовом. – Давай сбежим, – говорю я тогда. – Сбежим прямо сейчас. – Куда? – шепчет она тихо, и её голос щекочет мне губы. – В город.

Одетт снова взвешивает предложение. Она больше не смотрит мне в глаза. Теперь она сосредоточилась на моих губах, и мне хотелось бы думать, что ей так же трудно сдерживаться, как и мне. – А банкет? – Туда пойдет командор всех армий Волков, – отвечаю я. – И Королева Королей, которая к тому же скоро станет его женой. Он не должен слишком сильно заметить наше отсутствие.

Темная тень пробегает по её зрачкам, но даже если её лицо слегка омрачается – или, может быть, именно поэтому – она отвечает: – Давай сбежим.

Ночью выпал снег, и вся мостовая укрыта белым ковром, который наполняется следами и отпечатками ног по мере того, как мы углубляемся в город. Если осень в Илуне такая, могу представить, насколько суровы здесь зимы. У Эгеона есть причины не беспокоиться насчет Львов. Этот климат в сочетании с труднодоступностью территорий и королевским флотом сотни лет хранил это место от вторжений. Но я не хочу думать об этом сейчас.

Никто из нас двоих толком не знает, куда мы идем, когда выбираем одну дорогу вместо другой, когда сворачиваем за угол или поднимаемся по крутым лестницам, где легко поскользнуться. В конце ступеней, ведущих к каменному мосту, я протягиваю ей руку и больше не отпускаю.

Когда мы пересекаем мост, поверхность которого практически замерзла, Одетт делает попытку ослабить хватку, но я мягко сжимаю её ладонь, оставляя её там, где она есть. Её пальцы, немного дрожащие от холода, переплетаются с моими, и я немного таю.

– Это странно, – признаюсь я. Тропинка, спускающаяся с моста, ведет нас к каменной галерее, окаймляющей замерзшую реку, украшенной колоннами и скульптурами, которые кое-где обвивает розовый куст, стойко переносящий морозы. – Я только что понял, что никогда ни с кем так не гулял.

Губы Одетт показываются из-под белой оторочки её плаща. – За руку? – уточняет она.

Я хотел бы сказать ей, что дело не только в этом, но, кажется, не нашел бы слов, чтобы объяснить, поэтому просто киваю. – Но мне нравится.

Мы идем по коридору. Свет играет меж каменных колонн и высекает искры в рыжих волосах Одетт. Её пальцы мягко сжимают мои. – Мне тоже, – шепчет она, очень тихо; так тихо, что мне приходится напрячь слух. Она говорит это как признание, или, возможно, как признание поражения, словно у каждого слова есть цена, и я гадаю почему.

Я подношу её руку к губам и оставляю на ней поцелуй, думая о том, что война слишком близко, чтобы любовь ощущалась как поражение. Это победа, победа сердца, но я снова не нахожу слов; по крайней мере таких, которые не заставили бы её сбежать.

Мы продолжаем идти без цели, позволяя коридору вести нас, пока он не выводит в сад – маленькую гавань покоя посреди города, вдали от шума рынков и таверн. Маленький оазис, который, несмотря на холод, не пустует.

Озеро, которое, должно быть, соединяется с рекой, оставшейся у нас за спиной, открывается в центре, в небольшой низине. Поверхность замерзла, и слой льда, должно быть, достаточно толст, раз несколько человек рискнули прогуляться по нему. Ребенок проверяет надежность опоры у берега, держась за руку отца, который вышел вперед, подбадривает его и дразнит, пугая так, что малыш отпрыгивает назад и заливается звонким смехом. Две старушки тоже гуляют под руку, поверяя друг другу секреты. Пара сидит на каменной скамье, с которой им пришлось смахнуть снег. Позади раскинулся розарий с десятками цветов, которые остаются нетронутыми, которые выживают.

Вдали, за верхушками сосен, снова виднеются крыши городских домов.

– Ты… когда-нибудь была влюблена?

Одетт на мгновение замирает. Хотя она улыбается, но слегка съеживается под плащом. – Легкая тема для разговора, да, капитан? – Поскольку я не отвечаю, она отводит взгляд, устремляя его куда-то на замерзшее озеро, и отвечает: – Да.

– Что случилось?

Одетт удивляется моему вопросу. Она смотрит на меня так, словно не понимает, а спустя несколько мгновений качает головой.

– Орден, – отвечает она. – Мы не могли иметь личную жизнь; нам не позволяли. Мы знали, что в тот момент, когда наше обучение закончится, нам придется попрощаться, так и случилось.

Я задерживаю дыхание, осознавая кое-что. – Значит, до того как ты прибыла ко двору Эреи, ты была с..?

Мы медленно пробираемся через снег. – Нет. – Она закрывает глаза. – Он уехал задолго до этого.

Я обдумываю это несколько секунд, потому что у меня много вопросов, но я не знаю, как их задать, чтобы не перейти черту. – Он или она?

– Он, – отвечает она. – Алекс, – добавляет она к моему удивлению. Я не ожидал услышать имя.

– И вы просто… попрощались?

Одетт останавливается посреди снега. Птица заводит веселую трель, которой отвечает другая каждый раз, когда первая замолкает. Одетт встает передо мной. – О чем ты меня спрашиваешь? – уточняет она с вызовом. – Люблю ли я его до сих пор?

У меня в горле встает ком; не только от её слов, но и от того, что они подразумевают, ведь я был достаточно глуп, чтобы не спросить об этом раньше, чтобы не спросить об этом самого себя. Я так мало о ней знаю… Она не хотела мне много рассказывать. Возможно, не могла.

– Нет, – отвечает она, прежде чем я успеваю выдавить неуверенный ответ. – Я больше не влюблена в него, Кириан. Однажды я верила, что буду способна на всё ради него, даже предать Орден, но он был с этим не согласен. Он обещал, что сбежит со мной, но уехал выполнять свою миссию, а потом и я покинула Орден, чтобы стать Лирой.

Она поднимает пальцы свободной руки и внимательно их разглядывает. Кончики покраснели от холода.

– Я рад, что ты была не одна, – осмеливаюсь сказать я.

Одетт удивленно смотрит на меня. Я вижу, как она сглатывает. – Я тоже. – Она моргает, когда снежинка повисает на её длинных ресницах. – У меня были друзья.

– Элиан, – вспоминаю я.

Я сжимаю её пальцы крепче, когда она улыбается. – Элиан, Алекс и Леон. Мы четверо готовились к разным подменам, но все под началом одного мастера, Бреннана.

– Вы с Евой не ладили, верно? – Она была сущей мегерой, – бросает она, и напряжение немного спадает. Я смеюсь. – Но они… они и правда были для меня семьей. Мне повезло, – добавляет она. – Не все могли бы сказать то же самое.

– Ты думаешь о них?

Она придвигается ко мне чуть ближе, почти незаметно, едва уловимо. – Не часто. – На губах появляется грустная улыбка. – Может, это делает меня ужасным человеком, но… я стараюсь этого не делать. Когда всё это закончится, я помогу Еве уничтожить Орден. Мы сорвем с них маски и расскажем всем этим украденным детям, кто они на самом деле. Я знаю, многие предпочтут смерть, чем поверят нам. И знаю, что некоторым придется умереть. – Она замолкает на несколько мгновений, словно потрясенная собственными словами. – Не знаю, что будет с теми Воронами, что уже внедрены, как Алекс или Леон. Я никогда не видела их истинных лиц, как и они моего. Не знаю, смогу ли я как-то донести до них правду и захотят ли они её слушать… Надеюсь, что да.

– Я буду рядом, когда это случится.

Одетт поднимает наши сцепленные руки к лицу и дышит на них, согревая своим теплом. Она могла бы сделать это магией, но так лучше; интимнее.

– Помню, ты обещал помочь мне узнать правду, – бормочет она, не отрываясь от наших пальцев. – Но теперь, когда я её знаю, теперь, когда я вернулась домой… – Она оглядывается по сторонам. – Ты не обязан выполнять это обещание. Ты знаешь, я всё равно помогу выиграть эту войну.

Я легонько тяну её за руку и на этот раз сам подношу её к губам, чтобы поцеловать холодные костяшки. Затем наклоняюсь к ней. – Возможно, это прозвучало неясно – моя вина, если так, – но я бы тоже пошел за тобой в ад.

Что-то дрожит в зеленых глазах Одетт, глазах цвета лесов моего дома, цвета магии и свободы. Она не отвечает, ей это и не нужно; потому что всё, что она хочет сказать, она говорит мне без слов. Она проводит холодными пальцами по моим щекам, запускает их в мои волосы и тянет меня к себе, заставляя наклониться ниже, чтобы поцеловать.

ЭТЧЕХАУН

Нирида годами видит тень. Она замечает её лишь краем глаза и настолько привыкла, что не обращает внимания. Лишь в редкие мгновения она задается вопросом, что это такое – когда тревога переполняет душу, когда страх смыкается вокруг горла и сжимает так сильно, что становится трудно дышать.

Тогда она слегка поворачивает голову и в этом слепом пятне, наполовину сотканном из воображения, ей кажется, что она видит тень своей сестры. Она видит её в красивом платье, но залитом кровью, и та часть её сознания, что считает это игрой воображения, ненавидит себя за то, что не может видеть её иначе: не может представить её в одном из любимых чистых платьев, с пшеничными волосами, в которые вплетены цветы, собранные вместе с матерью, босой, бегущей по лугу у их дома летом…

Она ненавидит себя за то, что видит её в платье, в котором та умерла, вся в крови, когда после смерти отца позволила выдать себя замуж за одного из дворян, которых Львы хотели посадить в Эрее. Она сделала это только для того, чтобы убить его в брачную ночь и забрать с собой столько солдат, сколько сможет.

Командор вынуждена закрывать глаза, пытаясь не видеть её. Но она не знает, что не ей выбирать, как является сестра; та принимает форму, которая должна потрясти её – невозмутимую, холодную, сильную Нириду.

Её сестра стала Этчехаун. На языке магии etxe означает «дом», а jaun – «хозяин».

Она стала хранительницей своего дома в тот миг, когда покинула план смертных. Она никогда не думала об этом, о том, что будет после, но когда пришел час, ей не пришлось размышлять: она осталась ради неё, ради Нириды. И всё потому, что в свои последние мгновения она боялась не за свою жизнь, а за мать и сестру, которых оставляла одних. Если она и жалела о своих решениях, то лишь потому, что тогда поняла: её поступки могут иметь последствия, которые обрушатся на них.

Этого не случилось, потому что мать умоляла, но и уйти тогда она не смогла. Теперь она дух-защитник, который не перейдет в обитель Мари, пока этого не сделает и Нирида. Их судьбы связаны.

Она мало что может сделать, когда Нирида в бою и кажется наиболее уязвимой. Она не может отвести удар противника или укрыть её от града стрел. Но она может напомнить ей о цене идеалов. Может напомнить, ради чего она должна оставаться в живых.

Поэтому она является ей такой. Поэтому напоминает своей пролитой кровью, что Нирида должна жить за тех, кто не может, должна сражаться, чтобы никому больше не пришлось вот так терять сестру.

Иногда это не работает. Иногда же её присутствие возымеет эффект – как в ту ночь, когда снаружи стоял лютый холод, а внутри бушевали страшные чувства.

Командор только что видела, как её друг сражался с двумя урсуге, древним ужасом, о существовании которого она и не подозревала; наблюдала, как её подруга ломала шеи этим тварям, а затем слышала, как её надежды были отданы на откуп невозможному решению. Теперь, пока остальные ищут выход, сестра является ей.

Нирида видит её краем глаза. Если она попытается взглянуть прямо, силуэт испарится, словно его и нет. Сбоку она видит её четко: бледное окровавленное платье, кожа, всё еще хранящая золотистый оттенок, какой была при жизни. Но лица разглядеть не удается. Она не знает, какое у неё выражение, но боится представить, что на нем застыло страдание.

Она хочет уйти, когда уходят остальные. Хочет броситься бежать прочь от боли и невозможных решений, но присутствие сестры напоминает ей, почему та погибла и почему теперь сражается она сама; и она спрашивает себя, какой во всем этом смысл, если не ценить жизнь, что теплится среди стольких смертей.

Она остается в комнате Евы. И сестра исчезает.

– Тебе лучше уйти, – говорит ей девушка. – Лучше? – переспрашивает Нирида. – Для твоего же блага, – отвечает та.

Командор делает шаг вперед. Смотрит на неё сверху вниз, ловя каждый жест, следя за интонациями голоса, за движением горла при глотке. – Я тебе не подхожу, – добавляет та, набираясь смелости. – А что ты знаешь о том, что мне подходит? – бросает вызов Нирида, делая еще шаг. – Может быть, в другой жизни, лучшей, более простой. Не в этой, – шепчет Ворон. – У нас нет других жизней, Ева. Это всё, что есть.

Ева колеблется. Подносит руку к груди, к месту, которое считает разбитым, и пальцы сжимают ткань рубашки, ища, за что уцепиться, что-то, что заставит её быть сильной за двоих. Она не находит.

– Я не хорошая, – шепчет она, и произнести это вслух стоит усилий. Командор Волков этого не знает, но Ева давно повторяет это себе в тишине. Делает это с тех пор, как много лет назад ей дали маску, которую она должна была носить, и уверили, что её жизнь не имеет ценности, если не посвящена высшему благу. Делает это с тех пор, как проиграла первое испытание, и наставница избила её. Делает это с тех пор, как однажды ночью впервые заплакала перед товарищами, и все притворились, что не слышат её рыданий.

– Я тоже, – выносит вердикт командор. Ева фыркает. Думает, что та не ведает, что говорит.

Но Нирида игнорирует её. Она тянется к поясу, на котором висит оружие, расстегивает его, снимает ножны с мечом из лунной стали и кладет их на комод в гостиной. Затем снова смотрит на неё.

– Я достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, честная, чтобы знать, чего хочу, и смелая, чтобы попросить об этом. А сейчас я хочу снять остальное оружие, раздеть тебя и провести с тобой остаток ночи. Попроси меня уйти, и я уйду; я не стану пытаться снова. Позволь мне остаться, и я останусь… со всеми вытекающими последствиями.

Ева не отвечает. Возможно, ей самой не хватает смелости сделать это; но она уже приняла решение. Поэтому она поднимает руки, и её пальцы обхватывают предплечье Нириды. Поэтому она медленно расстегивает ремешок, крепящий маленький кинжал, спрятанный там. Поэтому она кладет это оружие на комод и ждет, когда командор выполнит свои обещания.

Она сглатывает, потому что знает: эту битву она выиграла и пленных брать не собирается.

Встреча их губ – не то, что воображала Ева. Она смела фантазировать о требовательных руках воительницы, о её порывистых ласках и решительных, прямых движениях. Поэтому она удивляется, когда Нирида берет её лицо в ладони и целует осторожно, словно она тоже много думала об этом поцелуе и сейчас хочет убедиться, что делает всё правильно.

То, как она направляет её шаги, толкая к спальне, властно, но в этом действии нет той необузданной страсти, которую Ева вызывала в своих самых грешных снах. На самом деле, Ева думает, что это нежно. В руках командора нет колебаний, но она останавливается, чтобы понаблюдать за реакцией, когда целует её в шею, когда пальцы скользят под юбку или когда язык ласкает изгиб груди.

Ева обещает себе, отдаваясь течению, что если Нирида не уйдет, когда всё закончится, она выгонит её сама. Обещает себе, что они не будут спать вместе, что не проснутся в одной постели. Но Нирида не уходит, и она её не выгоняет.

Нирида засыпает. Она же не может сомкнуть глаз. Она видит темное море за окном, свет маяка, предупреждающий моряков. Слышит, как ветер постукивает в окна, а поверх всего этого чувствует тяжесть руки Нириды на своей груди, ощущает мягкое касание кожи девушки к своей, вдыхает нежный аромат её волос, смешанный с запахом кожи её доспехов. И думает о войне. Думает о семье, которая могла бы у неё быть с родителями в Экиме, если бы её не вырвали оттуда. Думает об Амите и об улыбке, которую никогда больше не увидит. Думает о Воронах, об Ордене, о наставнице. Думает обо всех своих ранах, обо всех шрамах, которые никогда не оставят следа на теле, но навсегда останутся в самых потаенных уголках души. Думает, что это жаль – что всем приходится продолжать жертвовать собой. Столько смерти, столько ненависти, столько крови… Думает, что она уже сломлена. Думает, что может предотвратить, чтобы сломались другие.

И она не видит тень, что притаилась у окна: извилистый силуэт с острыми ушами, вытянутой мордой и пышным хвостом. Зато вижу я. Я прихожу к ней.

– Твои смертные молятся мне, сами того не ведая, – приветствует он меня.

Если Ева или Нирида посмотрят сейчас в окно, они увидят две страшные тени во тьме, слишком похожие на Азери, слишком похожие на Гауэко.

– Перестань вмешиваться, Азери. Ты знаешь, что именно эти смертные важны для нашей войны. Его хвост небрежно дергается. – Я пока не заключал с ними никаких сделок. Просто наслаждаюсь ложью, которую они рассказывают самим себе и другим.

Пока.

– И заодно подпитываешь её. – Что я могу сказать? Кушать-то надо. – Будь осторожен, Азери, – предупреждаю я. – Я не хотел бы сражаться в этой войне один.

Сражаться без тебя. Убить тебя раньше.

Слова, оставшиеся непроизнесенными, парят снаружи дворца, между нами двумя, и лис это понимает. Однако я ему не доверяю. Он слишком хитер, настолько, что, возможно, грешит самонадеянностью. Настолько, что, возможно, осмелится переступить черту и бросить мне вызов снова.

Глава 19

Одетт

Поцелуй на вкус как обещания, как возможности. Как жизнь, которой не было, и другая, которой не бывать.