Текст книги "Все потерянные дочери (ЛП)"

Автор книги: Паула Гальего

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Она едва заметно кивает и приподнимается, становясь вдруг серьёзной. – Одетт едет с тобой? – Да. – Хорошо, – кивает она, будто сама себе. – Ты ведь справишься? – спрашиваю. – У тебя нет мысли последовать за нами?

Аврора поднимает тёмные брови и ухмыляется. – Аврора, – говорю строже. – Скажи мне прямо.

Она вздыхает. – Нет. Я не собираюсь за вами. – Заметив, как облегчённо я выдыхаю, она кривит губы. – Но, может, передумаю завтра. Или послезавтра. Или… Я толкаю её в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие и завалилась обратно в траву. Она смеётся, озорно замахивается на меня, но я успеваю вскочить на ноги и отойти. – Мы всё-таки возле госпиталя, Аврора. Пожалуйста. Она одаривает меня убийственным взглядом, делает шаг вперёд… и замирает. Её лицо смягчается.

– Береги себя, – тихо говорит она. – Если я снова тебя потеряю… – Ты меня не теряла.

Меня накрывает воспоминание – костёр в ночи. Запах горящего мяса. Звук крови, тающей в бледном снегу.

– Ты был мёртв, Кириан, – говорит она, и ветер играет складками её платья. – Трое целителей подтвердили, что у тебя нет пульса. Нирида оттирала кровь с твоего лица. Твои люди принесли сотни монет к твоему погребальному алтарю. А когда нам сообщили… когда Эдит разрыдалась, я подумала, что в тот день потеряю ещё одну сестру.

Я с трудом сглатываю. Я понимаю, как это больно. – Прости, что заставил вас пройти через это. – Это было ужасно, – признаётся она, кладя ладонь на горло. – Ты не можешь себе представить. Что-то в ней сломалось. Ломкий щелчок – как у ветки под сапогом. Я видела это в её глазах, Кириан. – Она смотрит прямо на меня. – Если мы потеряем тебя снова, я потеряю и её. И останусь одна. – Этого не случится. – Случится, – отвечает она уверенно. Она действительно в это верит. И от этого у меня всё сжимается внутри. – Так что не умирай. – Я не умру.

Она улыбается печально, потому что знает: я не могу пообещать такого. Знает, почему я сражался тогда – и почему сделаю это снова. Понимает: моя жизнь зависит от меня самого, от умения владеть мечом, от верности моих людей, от рассудительности. Но ещё – от удачи. Оттого, кто окажется моим противником. Оттого, кто встанет у меня за спиной – чтобы прикрыть… или нет.

Аврора преодолевает расстояние между нами и заключает меня в объятия. Она меньше меня, и я легко обнимаю её в ответ – словно ту самую девочку, которую когда-то чуть не сожрал Азери. Я глажу её по волосам.

– Не отходи от неё, ладно? – шепчет она, прижавшись ко мне. Я знаю, о ком она говорит. – Не отойду. – Не знаю, что ты такого сделал, чтобы она была готова ради тебя спуститься в ад… но продолжай в том же духе.

Я не удерживаюсь от смеха. – Вообще-то… – О, только не надо! – отрезает она с гримасой отвращения и больно шлёпает меня по груди. – Мне не надо этого знать. – Я не собирался… – Да-да. На всякий случай.

Она отходит в сторону, улыбается – и я вдруг понимаю кое-что.

– Ты уже заканчиваешь в госпитале? – спрашиваю и достаю из кармана что-то. Аврора с интересом смотрит на кулон с эгузкилоре, который я подарил Одетт.

– Почти. Могу уйти, когда захочу. А что? Что это? – Подарок для Одетт. Я хочу… немного переделать его, но для этого нужно кое-что из города. Не хочешь пойти со мной?

– Хочу, – отвечает она без колебаний.

Эта прямота у Авроры может ранить, но в ней есть и что-то трогательное.

– Тогда жду тебя. Она кивает, просит пару минут и убегает обратно в госпиталь.

Этот вечер – как золотой осколок, будто вырванный из прошлого. Или, может, из настоящего, которого у нас никогда не будет: брат и сестра, гуляющие по городу, пробующие уличную еду до тех пор, пока уже не могут дышать, шепчущиеся о заговоре, чтобы удивить мою любимую. Одетт.

Она помогает мне, когда мы возвращаемся, прячемся и начинаем плавить серебро, которое я купил. Им я покрываю кулон с эгузкилоре. Это не гарантирует, что Одетт сможет снова его носить, но… может быть, если закрыть оригинал…

Сегодня я не успеваю закончить. Нужно будет доработать, отполировать, чтобы не выглядело грубо. Я займусь этим в пути – когда она не будет смотреть.

– Хотелось бы, чтобы таких дней было больше, – признаётся Аврора, когда мы прощаемся.

Я подумываю сказать ей, что они ещё будут – когда всё закончится. Но не знаю, правда ли это.

Поэтому просто отвечаю: —Мне тоже.

Прощания проходят быстро, как и должно быть, если веришь, что это не навсегда.

Я ясно помню слова Авроры, когда обнимаю Эдит слишком сильно, и она недовольно фыркает, называет меня грубияном и пытается оттолкнуть. Я знаю, что с ней сделала смерть Тристана, и могу представить, как на неё повлияла моя собственная – пусть даже и всего на несколько часов.

Но я стараюсь не думать об этом слишком долго. Не хочу думать и о нём, и о собственной боли. Это почти кажется оскорблением – после всего, что мы пережили, после того, что произошло, после дара, который мне сделала Одетт.

Сейчас мы уже два дня в пути, и это первый раз, когда мы сбавляем темп.

Высокая трава покрыта каплями росы. Копыта наших лошадей неспешно рассекают их, пока мы пересекаем леса Эреи в направлении Сулеги. Нам вновь придётся углубиться в эти земли, и путь наш пройдёт через Нуму, прежде чем мы достигнем Илун.

Армия осталась в Эрее, ожидая дальнейших указаний. С нами едет лишь скромный отряд солдат – люди Арлана и воина из Нумы, Эмбера. Нирида привела с собой несколько наших бойцов, тех, кто оплакивал мою смерть и до сих пор смотрит на меня с недоверием.

Когда мы находим место у ручья, спешиваемся, чтобы дать отдых лошадям. Лето в Эрее длинное, и жара до сих пор изматывающая, хоть осень уже не за горами. Лошади изнывают от жажды.

Арлан с Одетт уединяются в стороне, подальше от шума солдат. Я вижу, как они скрываются в зарослях, пока крик не заставляет меня обернуться на Нириду – она спорит с Евой.

Я вижу, как Дочь Мари улыбается ей, нагло, вызывающе, и исчезает в чаще прежде, чем рассерженная командорша направляется ко мне.

– Проблемы с дисциплиной в отряде?

– Чтобы были проблемы с дисциплиной, она сначала должна быть, – отвечает она раздражённо. – Я всего лишь велела ей сменить носки, чтобы не натёрла себе ноги.

– Ага…

Нирида бросает на меня укоризненный взгляд, приподнимая бровь.

– Что?

– Просто представляю, как ты это сказала.

– Как? – спрашивает она, нахмурившись.

– В том тоне, который Ева просто обожает, когда ей дают советы.

Нирида фыркает, упрямая, немного смущённая, но всё ещё раздражённая.

– А разве мы не для того здесь, чтобы давать им советы? Пока они не наломают дров? – Она морщит лоб. – Кстати, Одетт кажется очень близка с Арланом.

Я делаю ей знак следовать за мной и иду прочь, подальше от любопытных ушей.

– Я тоже заметил. Думаю, она чувствует вину.

Нирида замирает, всё ещё слишком близко к нашему импровизированному лагерю.

– Она не может ему рассказать.

– И не расскажет, – уверяю я. – Она знает, что не может.

Мы снова двигаемся, пробираясь через заросли папоротника и высокую траву. Приятно размять ноги после стольких часов в седле.

– Думаешь, Эгеон окажется разумным? – наконец спрашивает она.

– Должен бы. Если он откажется сражаться, отношения между территориями Земель Волков изменятся навсегда.

– Если он откажется, – добавляет Нирида, – Девин тоже не станет вмешиваться. А если Нума останется в стороне… Сулеги тоже.

– Эреа останется одна, – понимаю я. – И снова падёт под натиском Львов.

– Мы этого не допустим, – заявляет Нирида, сжав пальцы на рукояти меча.

Мы видим, как Арлан возвращается сквозь заросли. Он кивает нам обоим с уважением и идёт дальше. Он всё ещё остаётся серьёзным юношей, но я часто видел, как он смеётся рядом с Одетт. И с Эмбером тоже.

Мы почти бессознательно идём по тропе, с которой только что вернулся Арлан.

– Если Земли Волков не смогут договориться… – начинаю я.

– Я знаю, – перебивает Нирида. – Я знаю, что тогда произойдёт. – Она слегка сжимает челюсть, и мы оба замираем, когда замечаем Одетт, сидящую неподалёку, со скрещёнными ногами на высоком камне. – Эреа падёт, но на этот раз Львы не удовлетворятся только этим: они сотрут с лица земли каждый след магии, вырежут семьи Волков, уничтожат города… Потом они нападут на Сулеги, затем на Нуму. И в конце концов от Земель Волков останется лишь воспоминание о месте, которое когда-то было свободным.

Мы оба смотрим на Одетт.

Она жуёт горсть орехов, поднимает свободную руку и слегка шевелит пальцами, сжимая цветок. Стебель вытягивается, распускается, лепестки раскрываются, становясь пышными и яркими. Через мгновение он снова закрывается, увядает, сжимается – и всё повторяется снова.

– Эгеон согласится на союз, – шепчу я.

– Исторически Илун всегда держался в стороне от соглашений с другими Волками, – продолжает Нирида, и мы вновь трогаемся с места, но не отдаляемся далеко от Одетт, которая продолжает отрабатывать магические трюки. – Когда нужно было выбрать семью, которая будет править остальными, вести их в случае войны, именно их династию обсуждали.

Я всё ещё помню уроки истории в поместье в Армире. Война с Львиным Домом оборвала их слишком рано, но мать продолжала учить меня истории ещё долго – вплоть до своей смерти.

Эгеон тогда ещё не правил. Он относительно новый король, как и Девин в Нуме, и Юма в Сулеги – все они молодые принцы, только-только принявшие власть над своими королевствами. Дети, которым предстоит сражаться в самой страшной войне современности.

И Лира должна будет вести их.

Я сглатываю.

– Мы подготовимся, – предлагаю. – Используем путешествие, чтобы обдумать, как всё преподнести, чтобы эго короля Илуна не затмило его разум.

Нирида кивает.

Я вижу, что она собирается что-то добавить, когда поднимаю взгляд с земли и замечаю, как она раскрывает рот. Но я так и не слышу, что она говорит, потому что то, что я вижу за её спиной, рушит весь логический строй мысли.

Одетт всё ещё сидит на камне. Она уже доела орехи и теперь полностью сосредоточена на цветке, которому дарит и отнимает жизнь одним только намерением.

За её спиной, в тени леса, начинают проявляться очертания кошмара.

Сначала я вижу тьму – ненормально чёрную, вытекающую из-за деревьев позади неё. Ещё остаётся несколько часов до заката, но этот чернота будто появляется из ниоткуда. Она сужается до одного участка – к пространству прямо за её спиной, как чёрное полотно, перед которым она спокойно сидит.

Её фиолетовая юбка, белый корсет, рыжие волосы и вечно порозовевшие щёки – словно мазок краски на фоне этого мрака.

Но тьма не неподвижна. Она шевелится, принимает форму, клубится – и всё это, пока она ничего не замечает.

Я не знаю, видит ли это Нирида. Не знаю, остановилась ли она по инерции или наблюдает то же, что и я.

Вдруг из мрака появляется белая фигура, прямо за Одетт, и я замираю, пока разум пытается соотнести кадры кошмара с реальностью.

Я вижу невозможные по длине лапы, мех белый, как первый снег. Мощную спину, крепкую шею, острые уши, вытянутую морду – и глаза, цвета свежей крови.

Это волк.

Огромный, чудовищный волк.

И, как в моём сне, слова застревают в горле, ноги становятся ватными, а руки – свинцовыми. Я чувствую, как Нирида дрожит рядом, пальцы судорожно сжаты на рукояти меча.

Но я знаю – это не сон. Это происходит наяву. В самой глубине души я чувствую это и заставляю себя вырваться из оцепенения. Заставляю себя двинуться, преодолевая самый примитивный, животный страх, требующий от меня только одного – бежать. Я делаю шаг вперёд.

– Одетт! – кричу, охваченный ужасом.

Она поднимает голову в ту же секунду, что и… волк. Одновременно. Как в зеркальном отражении.

Я почти теряю сознание.

Я срываюсь с места, борясь со страхом. Образы сливаются в одно, искажаются, расплываются в беге, и сквозь туман ужаса и неверия я вижу, как тьма превращается в тень, а белый волк отступает. Один шаг. Второй. И исчезает в лесу.

Когда я добегаю с обнажённым мечом, а Нирида останавливается рядом, Одетт смотрит на нас в полном изумлении – широко распахнутые зелёные глаза, настороженность и готовность защищаться от опасности, о которой она даже не подозревала.

– Что случилось? – осмеливается спросить она.

Я смотрю ей за спину, в лес, где теперь только деревья, кустарники и камни. Лёгкий ветерок колышет нижние ветки папоротников, будто нашёптывая предостережение.

Я бросаю взгляд на Нириду, которая тоже всматривается в темноту.

– Ты тоже это видела? – спрашиваю, цепляясь за последнюю крупицу надежды.

– Да, – отвечает она бледная, как смерть.

Это было по-настоящему.

– Уходим, – приказываю Одетт.

Она встаёт, но не двигается с места. Наверное, по выражению моего лица она уже поняла, насколько это срочно.

– Кириан…

Я беру её за запястье.

– Пошли, – настаиваю. – Сейчас же. Мы выдвигаемся.

Я смотрю на Нириду – она всё ещё стоит, бледная, как привидение.

– Да. Отдых окончен, – соглашается она.

Мы втроём пересекаем лес шагом гораздо более стремительным, чем тот, с которым пришли сюда. Почти бегом – настолько, что спотыкаемся, задеваем ветки, сбиваемся с ритма, но не останавливаемся ни на миг.

– Кириан, – говорит Одетт. – Нирида… Что вы делаете?

Я останавливаюсь, когда мы достигаем лагеря. За деревьями наши люди спокойно отдыхают, не имея ни малейшего представления о том, что прячется в лесу.

– Ты… ничего не почувствовала?

– Почувствовала? Что ты имеешь в виду?

У меня пересохло в горле, будто я глотнул горячего песка.

Я склоняюсь к ней.

– Это был Гауэко.

Одетт замирает.

– Гауэко был здесь, – повторяю я.

Одетт медленно переводит взгляд с меня на Нириду.

– Ты его не боишься? – спрашивает та, расправляя плечи. – Почему тебе не страшно?

Одетт почти не мигает.

– Я – Дитя Гауэко, – говорит просто, как будто этим всё объясняется.

Я вижу, как Нирида едва сдерживает проклятие.

– И что это вообще значит?

– Я не до конца понимаю, – Одетт хмурится. – Но мне не мешает, что он меня охраняет.

– Охраняет?! – Глаза Нириды расширяются. Она бросает на меня внимательный взгляд. – Тебе это показалось похожим на то, будто он её охраняет?

Я не знаю, что ответить. Честно говоря, я сам не понимаю, что чувствую.

Я всё ещё держу Одетт за руку. Её большой палец начал медленно, утешающе поглаживать мою кожу.

– Наверное, нам стоит двигаться дальше, – предлагаю, стараясь не обращать внимания на тревогу в голосе подруги. – Мы почти у подножия гор. Возможно, успеем найти хорошее место для стоянки до наступления темноты.

Нирида щурится, разглядывая меня.

– Возможно, – произносит она и идёт мимо нас, с шумным фырканьем, столь же деликатным, как булыжник в лицо. Потом, не теряя ни секунды, громко приказывает всем готовиться к выходу – отдых окончен.

Я смотрю на Одетт, колеблясь – сказать ли ей что-то ещё? Но она опережает меня, просто поворачиваясь и спокойно направляясь вперёд.

Позади нас, в глубине теней, клочья кошмара сливаются с реальностью. Там, где я видел волчью пасть, начинает вырисовываться костлявая кисть руки. В темноте, где прежде горели глаза цвета крови, я воображаю пустые глазницы, устремлённые на меня… и на Одетт.

Посторонний шум вырывает меня из особенно тревожного сна. Я приподнимаюсь, сердце бешено колотится, дыхание сбилось.

Обрывки кошмара, который я не в силах вспомнить, всё ещё цепко опутывают меня, как надоедливые паутины.

Хотя ночь выдалась тёплой, ещё до заката небо заволокло густыми тёмными тучами, и сегодня мы решили разбить палатки. Одетт спала вместе со мной, но теперь её рядом нет.

Новый звук заставляет меня выйти наружу, где я сталкиваюсь с Ниридой, возвращающейся к своей палатке. Она стоит, наклонившись перед входом, и одной рукой собирается откинуть полог.

Отблеск огня наших часовых освещает лицо в тени – и на нём почти удивлённая улыбка.

– Привет, – пропевает она.

– Откуда ты? – спрашиваю, голос хрипит.

– Размяться вышла, – отвечает. – А ты куда?

– Одетт нет. – Нирида склоняет голову, любопытствуя. – Пойду её искать.

– Я с тобой, – тут же говорит она, отпуская ткань и выпрямляясь.

Когда она делает шаг ко мне, её тень отходит от входа, и в воздухе что-то меняется – свет выхватывает из темноты силуэт внутри.

Кажется, кто-то ворочается во сне.

– Кто у тебя там? – спрашиваю.

Нирида вскидывает брови, но, не отвечая, прикладывает палец к губам, давая понять, чтобы я говорил тише. Мы двигаемся между палатками бесшумно.

– Это секрет.

– Это Ева? – уточняю.

В самом деле, ведьма – не тот тип женщин, который обычно интересует командира. Обычно их взаимодействие ограничивается насмешками со стороны Евы и сухими приказами в ответ. Но есть нечто в том, как Нирида напрягается при упоминании её имени, как смотрит на неё издалека…

– Это она? – настаиваю, когда она молчит. – Ты с ней переспала? Думаешь, это хорошая идея?

– Было бы нечестно с моей стороны распространяться о тайнах дам, которым посчастливилось… делить со мной палатку.

– Ага.

Не знаю, почему она не хочет говорить. Да и неважно. Сейчас есть кое-что, что волнует меня куда больше.

Мы покидаем наш импровизированный лагерь и углубляемся в лес. Лунного света достаточно, чтобы видеть, куда ступаешь среди травы.

– Ты же была рядом с часовыми, верно? Не видела Одетт?

– Там её точно не было.

Мы продвигаемся, не отходя далеко, прочёсывая окрестности. Наш путь описывает дугу – и вот, в самом сердце леса, я её нахожу.

Она больше не одета, как прежде. На ней платье, почти прозрачное. Контуры её тела вырисовываются на фоне бледного ночного света сквозь воздушную ткань нежно-голубого цвета, собравшуюся у её ног. Я замечаю, что она поднимает руку в сторону пустоты, в сторону тьмы и…

Нет.

Не просто в сторону тьмы.

Кровь стынет в жилах, когда я различаю зловещие рога, изогнутые, как змеи, венчающие голову Эрио.

Я делаю шаг вперёд, готовясь рвануть вперёд, но пятки будто прилипают к земле, лодыжки сводит, ноги не двигаются… Я смотрю вниз – и вижу, как виноградные лозы обвивают мои сапоги, душат колени и сжимают бёдра, не давая сдвинуться с места.

– Нирида, – произношу я, охваченный ужасом. – Вытащи её оттуда.

Она бросает на меня обеспокоенный взгляд, но не двигается.

В ту же секунду понимаю – она тоже не может. Тоже попалась.

Я выхватываю меч и начинаю рубить, но лозы продолжают вырастать из земли, вьются вокруг моих ног, карабкаются вверх по телу. Мне едва удаётся сделать шаг, прежде чем они снова сковывают меня. Но я не сдаюсь. Я продолжаю резать, вырываться.

– Кириан, – зовёт меня Нирида. – Кириан, ты не успеешь.

Её слова парализуют меня в тот момент, когда я поднимаю голову и вижу, как прекрасные пальцы Одетт ложатся на костлявую руку. Жест, будто она вот-вот пригласит его на танец.

– Кириан, – настаивает Нирида. – Ты заключил с ним сделку, не так ли? Если исполнишь свою часть – он отпустит её.

Я вглядываюсь в неё, не задавая вопросов. Может, если бы я не был так напуган. Или если бы у меня было больше времени. Но страх поднимается волнами вдоль позвоночника, и пальцы Одетт всё крепче сжимаются вокруг руки Эрио.

– Ты должен умереть, Кириан, – выдыхает Нирида с ужасом. – Чтобы она жила, ты должен умереть.

Меня выворачивает от этих слов, но она права. Я знаю это в самой глубине своего естества, в той иррациональной части, где живут инстинкты и древние истины: я задолжал Эрио одну жизнь, и если не отдам её добровольно, он возьмёт её сам.

– Сделай это, – прошу я Нириду, сдавленным голосом. – Обнажи меч.

Она качает головой, и мне хочется закричать. Я знаю, что прошу невозможного, знаю, что на её месте меня бы это раздавило. Но времени на сомнения нет.

И она это понимает.

– Нирида! Ты должна убить меня.

– Я не могу, – отвечает она с извиняющейся улыбкой. – Прости, Кириан. Ты не можешь просить меня об этом. Просто не можешь.

Сердце готово взорваться в груди. Беспомощность растёт вместе с ужасом, когда я вижу, как Одетт приближается к Эрио, а тот тянет её за руку, за запястье… и обвивает её талию рукой, скрытой под изношенной мантией.

Точно как танцор, готовящийся вести партнёршу по залу, думаю я.

– Кириан. – Голос Нириды возвращает меня к реальности, но я всё ещё будто снаружи неё, неспособен осмыслить происходящее. – Твой меч. Ты можешь.

Я следую за её взглядом, за её широко распахнутыми серыми глазами, за печальным изломом бровей – и вижу свои собственные костяшки пальцев, побелевшие от сжатия рукояти.

– Времени нет, – настаивает моя подруга.

Я беру меч, кладу его лезвием к груди, к самому сердцу. Чувствую, как страх стягивает мне живот, как неуверенность скребёт рёбра изнутри.

И в ту же секунду, когда я вжимаю сталь в плоть, вьющиеся лозы отпускают мои ноги, словно Эрио одобрил обмен.

– Вот так, – шепчет Нирида. Её голос – тёмный шорох. – Пронзи сердце, капитан.

Я так напуган, что не замечаю интонации. Не слышу ни ритма, ни смысла её слов.

Мои пальцы стискивают рукоять сильнее, я закрываю глаза, готовлюсь и…

– Тише, мой паладин. – Голос, сотканный из мрака морского дна, из клочьев самых жутких кошмаров, из самых извращённых обещаний, останавливает мою руку всего в одном дыхании от того, чтобы вогнать меч в грудь.

Когда я открываю глаза, Нириды передо мной уже нет. Ни следа.

Первый импульс – искать Одетт в темноте, но её тоже нет. Ни её, ни Эрио.

Неужели слишком поздно? Я слишком долго колебался?

Сердце бешено заколачивает, когда я вижу фигуру перед собой – огромные лапы, мощную спину, массивную голову с острыми ушами.

Моя смертная душа узнаёт новый уровень страха.

– Гауэко… – шепчу.

Мой голос звучит ничтожно рядом с его. Рядом с ним я – просто человек, просто смертный…

– Я многое вложил в тебя. Было освобождено великое зло, чтобы ты вернулся, и теперь земля должна заплатить цену. Не испорть всё из-за жалкого сна.

Жалкого сна?

Медленно опускаю меч.

– Что ты хочешь сказать? Где Одетт?

– В своей палатке. Там, где вы оба спали, пока одно из моих созданий не выманило тебя оттуда.

Ярость понемногу рассеивает страх.

– Ингума, – понимаю. – Но Нирида, она…

Это была Ингума. Не Нирида. Не моя лучшая подруга. Она не знала бы, о чём я молился Эрио перед смертью, и в любом случае никогда не посоветовала бы мне убить себя. Никогда бы не сделала этого, даже ради Королевы королев.

Я смотрю на Гауэко.

Он – величественный белый волк. Белее снега, и всё же во всей его сущности кроется что-то тёмное.

– Но Эрио… Я должен ему жизнь. У меня перед ним долг.

Гауэко рычит, как настоящий зверь, и я почти отступаю назад, но сдерживаюсь.

– Ты ему ничем не обязан, – произносит он сурово. – Эрио просто сопровождает души на другую сторону. Он не принимал решения, когда забрал тебя, а не её. Это был ты. Это ты решил пожертвовать собой ради моей дочери.

Моей дочери.

О, все тёмные твари…

– Значит, он не…?

– Это всего лишь твои страхи, – рычит он глухо. – Ингума искажает их и питается отчаянием смертных. Ты должен это знать.

– Это была только Ингума? – шепчу слишком тихо. – Эрио здесь не было?

Мимолётное движение пасти Гауэко можно было бы принять за улыбку… если бы волки умели улыбаться. Скривлённую, опасную, полную белоснежных, как луна, зубов.

Сердце бешено колотится.

– Ингума и Эрио. Оба были здесь этой ночью. – Мне стыдно признаться, но ноги у меня дрожат. – Ингума питается страхом, но… Эрио? Зачем он пришёл, если, как ты говоришь, я ему ничем не обязан?

Волк смотрит на меня, будто раздумывает, не уйти ли без ответа, и в этот миг я почти сожалею, что задал этот вопрос.

Но он остаётся.

– Это не из-за тебя, смертный, – отвечает он низким голосом. – Это меня он хочет задеть.

– Почему?

Хищный блеск в его глазах.

Я сглатываю, но отбрасываю мысль бежать. Думаю, ему бы это не понравилось. Да и шансов на побег всё равно нет.

– Потому что он – тщеславный, несправедливый и капризный бог. И ему не нравится, что у меня есть любимчики.

Я замираю, задержав дыхание. Это значит, теперь у нас есть бог-противник?

Я смотрю в темноту леса. Смотрю на ветви деревьев, на кусты, на камни в земле.

– А теперь возвращайся, – приказывает он.

Я почти хочу поблагодарить его, но слова кажутся банальными, ничтожными… Я разворачиваюсь, но он меня останавливает.

– Не поворачивайся ко мне спиной, паладин, – предупреждает. – Не смей.

Холодок пробегает по позвоночнику, но я подчиняюсь.

Я делаю шаг назад, и ещё один – отдаляясь от волка, от его глаз, алых, как кровь, и от тьмы, что окружает его.

Когда я подхожу к лагерю и заглядываю в палатку Нириды, вижу, что это действительно она спит внутри.

По телу пробегает дрожь – я понимаю, что фигура, которую мне показалось, я видел раньше, тоже была она. Ингума, должно быть, собиралась терзать мою подругу, но, увидев меня, изменила план.

Это не первый раз, когда она появляется. Впервые она явилась Одетт в Лесу Ярости, когда мы шли на север. Я не знаю точно, что тогда произошло, но, насколько мне известно, она показала ей мой образ – как и чуть позже, в Храме Галерей. И ко мне, и к ней она снова явилась в деревне под Проклятой, когда заставила нас поверить, будто другой умирает.

Когда я вхожу в нашу палатку, Одетт всё ещё здесь, спит, как и сказал Гауэко.

Я не удерживаюсь – тяну руку, чтобы коснуться её лица. Я не хотел будить её, но дрожь пальцев меня выдаёт.

Одетт приоткрывает глаз, сонная, и, видимо, что-то в моём лице настораживает её настолько, что она раскрывает и второй.

– Кириан, – бормочет она хриплым голосом. – Что ты делаешь?

Я сжимаю пальцы, всё ещё подрагивающие, и она замечает это; берёт мою руку и прижимает к губам. Касается моих костяшек поцелуем.

– Думаю, мы разозлили богов.

Она моргает, сбитая с толку, но немного расслабляется, не веря, что я говорю всерьёз. Поэтому и улыбается.

– Хорошо.

– Наша прогулка по аду разозлила Эрио. Возможно, и Ингуму тоже. Теперь у нас двое богов против.

Одетт улыбается – и от того, как изгибаются её губы… по Мари и по Гауэко, я не должен думать о поцелуях.

– Это того стоило.

Кажется, она не понимает, насколько серьёзен я сейчас. Но мне всё равно; не в этот момент, когда я могу думать только о её губах и о том, что я жив – чтобы поцеловать их.

Я склоняюсь к ней и целую резко, почти отчаянно, неуклюже – так, что она тихо стонет, и мне это слишком нравится. Её губы раскрываются, впуская меня, как приглашение, и её руки скользят к моей шее, притягивая ближе – она всё ещё наполовину спит, немного растерянная, мягкая… но откликается.

И я делаю то, о чём она молча просит.

Глава 9

Одетт

Мы, должно быть, уже в Сулеги. Судить только по картам трудно: эта горная цепь принадлежит и Эрее, и соседнему королевству, а на вершинах, куда мы поднимаемся, следуя кратчайшей тропой, легко потеряться.

Здесь, наверху, встречаются такие же небольшие алтари мёртвым, какие я осквернила в Эрее: каменные идолы, усыпанные монетами, кое-где настолько древними, что на них пророс мох и пробились грибы.

Ева вот уже несколько часов особенно сварлива. Солнце палит без пощады, тени почти нет, жара становится удушающей. Оно бьёт по нам с такой яростью, что даже некоторые солдаты сняли рубахи и соорудили себе тюрбаны, смочив их в истоке горной речушки. Она же расстегнула рубашку, задрала юбку до бёдер и прихватила её там импровизированным узлом, обнажив ноги.

Она только и делает, что жалуется, хмурится. На дороги, что мы выбираем. На солнце, что не отпускает. На решения, которые принимает Нирида.

– Нам следовало свернуть в том изгибе. – Эта дорога была бы длиннее, – отзывается командир.

Картограф, что идёт с нами, больше не спорит. Не смеет: уже обжёгся.

– Сейчас путь длиннее, потому что под этим солнцем твари еле плетутся, – язвит Ева и добавляет после паузы с кривой усмешкой: – И кони тоже.

– Если ты закончила оскорблять моих людей, знай: обнажённые грудь и ноги не спасут тебя от солнца, – замечает Нирида. – Может, и кажется, что так прохладнее, но обожжёшься.

Нирида закатала рукава. Кожаные штаны тоже мало подходят для такого климата. Даже если они легче привычных доспехов, удобно ей быть не может.

Ева вскидывает подбородок. – Вас что-то смущает, командир?

Нирида смотрит на неё придирчиво, будто всерьёз обдумывает вопрос. Обводит взглядом сверху вниз и задерживается чуть дольше на её ногах, бёдрах. Потом снова обращает взгляд вперёд, не сбавляя шага. – Нет. Вовсе нет.

Я замечаю, как дрогнула челюсть Евы. Наверное, она ждала, что командир даст слабину, как бывало раньше от её провокаций. Но надо отдать должное выдержке Нириды.

– Эта жара просто безумная, – бушует Ева. – Эта зимняя одежда, что мы взяли, такая же безумная. Такие же безумные твои люди и эти кони, что не могут идти быстрее. Надо повернуть обратно и…

Я делаю движение рукой – хотя и не нужно. И в ту же секунду на месте, где стояла Ева, вспыхивает облако мрака. Оно густое, чёрное, как самый глубокий провал: тёмная мазка, обволакивающая её торс посреди пейзажа.

Мрак нелеп, чужероден. Его края плотные, сплошные. Ноги Евы будто свисают из пустоты, не прикреплённые ни к чему.

Ева пугается, ругается и дёргается, а от её резкого движения вздрагивает и лошадь, вставшая на дыбы. Но она успевает перехватить поводья, справляется, хоть и вынуждает животное встать, не понимая, куда его несут.

Другие кони тоже сполошились: ржут, бьют копытами. Солдаты вздёргиваются, и я развеиваю мрак ещё одним ленивым жестом – прошло меньше двух секунд.

– Красота какая, – огрызается Ева, злая.

Но в её взгляде есть нечто большее, чем злость и ненависть. Что-то… похожее на любопытство.

– Я думала, ты обрадуешься, что можно идти без света.

Ева сверкает на меня острым взглядом, но молчит.

Я вздыхаю и вызываю бурю: тяжёлую серую тучу, заслоняющую солнце над всем нашим отрядом и ещё немного дальше.

– Ева права, – говорю остальным. – Мы не можем идти под этим солнцем. Я оставлю облака, пока мы не спустимся с гор или не найдём тенистую дорогу.

– Мы же условились: никакой магии, – напоминает Ева. – Верно, – соглашается Кириан, глядя на меня с осторожностью.

Они оба правы. Мы могли бы облегчить путь: изменить погоду, облегчить ношу или хотя бы избавить всадников от боли в пояснице после бессонных ночей. Но всё это – трата сил, а мы не знаем, когда они нам понадобятся.

Дорога длинная, изнуряющая, а опасности – непредсказуемы. И потому мы решили с Евой беречь силы.

– Только пока солнце не перестанет так палить, – говорю я. – Буду осторожна с магией. Не позволю хиру почуять её. Потом отдохну и восстановлю силы. Если что-то случится раньше – Ева справится.

Я бросаю на неё взгляд – вопросительный. Она изучает меня так, будто взвешивает, и в конце концов кивает. Ищу также подтверждения у Нириды, и она отвечает едва заметным кивком.

Кириан спрыгивает с коня, берёт его под уздцы и подводит к моему, привязывает поводья. Затем просит подвинуться, ухватывается за седло и, двигаясь с отточенной лёгкостью, садится позади. Мы оказываемся так близко, что я чувствую его сердце у себя за спиной.