355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Онелио Хорхе Кардосо » Избранные рассказы » Текст книги (страница 1)
Избранные рассказы
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 21:20

Текст книги "Избранные рассказы"


Автор книги: Онелио Хорхе Кардосо


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Онелио Хорхе Кардосо
Избранные рассказы





«…Кардосо является одним из лучших новеллистов Америки. Его рассказы обладают динамично развивающимся сюжетом, они социально остры и просто прекрасны»

– так говорил Пабло Неруда о творчестве Онелио Хорхе Кардосо.



Вступительное слово

Лисандро Отеро

Предисловие

Э. Брагинской

Составление

С. Шмидт

Рецензент

Б. Огнева

Оформление художника

Ю. Гуковой

Онелио, омытый дождями…
(Перевод В. Капанадзе)

Уильям Фолкнер сказал однажды, что, если писатель ставит превыше всего технику, то ему лучше переквалифицироваться в хирурга или каменщика. Тем самым он подчеркнул, что главное, жизненно необходимое для писателя – человечность, а не набор технических приемов и средств.

Один из лучших новеллистов всех времен, Уильям Сомерсет Моэм – писатель, явно недооцененный и нечасто упоминаемый, – как немногие, владел искусством рассказчика. Его герои, парии и неудачники, напоминают персонажи Эрнеста Хемингуэя и Джозефа Конрада: с достоинством противостоят они ударам судьбы. Даже потерпев поражение и оказавшись внизу, эти люди не утрачивают чести. Да, они беспомощны и слабы, но тем не менее вызывают симпатию – во многом благодаря тому, что, пройдя сквозь житейские бури, сохраняют уважение к себе.

Нечто подобное происходит и в мире характеров, созданном Онелио Хорхе Кардосо, который с удивительной свежестью и кажущейся наивностью показывает нам мир, полный драматических перипетий, страха и пустоты, горя и злобы, – мир людей, всей своей жизнью связанных с землей, мир наших крестьян.

Он достигает этого с помощью сочного, выпуклого, аппетитного языка, заключающего в себе ту самую «институционализацию субъективности», о которой писал Ролан Барт[1]1
  Ролан Барт (1915–1980) – французский литературовед, глава французской «новой критика».


[Закрыть]
.

Свежесть и яркость этого языка под стать незамутненному взгляду его чистых, словно омытых дождями, героев, с которыми Хорхе Кардосо постоянно сталкивался в те годы, когда был бродячим торговцем и коммивояжером, рекламировавшим лекарства.

В 1969 году кубинский писатель Рауль Апарисио написал об Онелио Хорхе Кардосо: «В нашу революционную эпоху читать Хорхе Кардосо – прекрасное средство от педантизма и легкомыслия и в то же время урок мужества… Это рассказы о бедняках, о простых людях земли нашей… Они грустны, эти рассказы, порой оправлены в лукавый крестьянский говорок, который звучит как смех сквозь слезы…»

В год, когда шла Революция, Онелио Хорхе Кардосо написал рассказ о красном, точно кораллы, коне с гривой из водорослей, который скакал по дну моря, отражаясь в глазах тех, кто хотел его увидеть. Этот образ, казавшийся тогда утопическим, стал для Онелио символом новой, приближающейся эпохи.

Влияние натуралистической и реалистической традиций девятнадцатого столетия заметно ощутимо в кубинской прозе начала нашего века. От реализма Хесуса Кастельяноса[2]2
  Хесус Кастельянос (1879–1912) – кубинский писатель, автор сборника рассказов о жизни крестьян.


[Закрыть]
к креолизму Луиса Фелипе Родригеса[3]3
  Луис Фелипе Родригес (1884–1947) – кубинский прозаик; в центре его произведений – жизнь кубинского народа, национальная проблематика.


[Закрыть]
и далее к Онелио Хорхе Кардосо – такова единая непрерывная линия развития кубинской новеллистики. Социологизм Луиса Фелипе приобрел у Онелио более проникновенное и возвышенное звучание. Точка отсчета у него та же: обездоленный крестьянин, которому он сочувствует, но в то же время писатель вводит в повествование фантастические мотивы, придающие его рассказам большую поэтическую насыщенность.

Все перечисленное: сочувствие к обездоленным, фантазия и критический реализм в их неантагонистическом противопоставлении – вот то главное, что отличает новеллистику Онелио Хорхе Кардосо.

Наш Главный Рассказчик любил повторять, что человека мучают два разных голода. Перечитывая его книги, снова и снова убеждаешься, что он немало способствовал тому, чтобы утолить один из них: потребность в мечте, в фантазии.

Лисандро Отеро[4]4
  Лисандро Отеро (род. в 1932 г.) – кубинский писатель, заместитель председателя Союза писателей и деятелей искусств Кубы; многие его романы переведены на русский язык.


[Закрыть]

В глаза фантазии и правде

«С чего бы начать? Как рассказать обо всем просто, без прикрас? Право, это нелегко». Так начинается один из последних рассказов Онелио Хорхе Кардосо «Свидетельство». Рассказ, где автор спорит с самим собой, где стала явью его извечная мечта, чтобы «все, сделанное из дерева, снова зазеленело», а старый сухой ствол расцвел «крупными желтыми и красными подсолнечниками».

С чего начать? – спрашивала я себя, как рассказать просто, естественно о таком непростом писателе, о кубинском классике, который еще займет свое почетное место во всей испаноязычной литературе, о человеке, с которым его советские друзья не однажды вели тихие неспешные беседы по душам – а Онелио Хорхе Кардосо мог только «по душам» и редко бывал шумным, торопливым. Можно сколько угодно обдумывать начало предисловия, отбрасывать тот или иной зачин, но когда посчастливилось неоднократно встречаться с писателем, тут и преднамеренно и невольно, во имя той самой естественности и «объемности», начинаешь с того, каким он виделся нам, какие мысли, высказанные им в Москве, остались в памяти, а теперь, когда его уже нет, обрели особую значимость. Мы говорили с ним о разных разностях, о наших общих кубинских друзьях, о литературе, о детях, – о детях как о чуде, как о надежде… Творческий и жизненный путь Онелио Хорхе Кардосо оборвался на 72-м году, и, говоря словами выдающегося латиноамериканского поэта и соотечественника Хорхе Кардосо – Элисео Диего, «после его имени в страшных скобках, столь любимых составителями антологий, рядом с датой рождения появилась дата его последнего потрясения» – (1914–1986).

Очень многие любили Хорхе Кардосо, некоторые считали его колючим, непокладистым. Сам писатель нередко повторял слова Гете: «Смешное желание – нравиться всем». Но для всех он был человеком чистой души и надежным другом. Была в нем редкая по нынешним временам несуетность, безобманная достоверность, которая позволяла верить ему и доверять. Только всегда поражало, печалило его мучительное сомнение в самом себе, нарастающее с годами. Состоялся или не состоялся он как писатель? Удался или не удался рассказ? Эти вопросы Хорхе Кардосо задавал вслух себе и тем, кто стоял рядом. А к своей славе относился с почти болезненным недоумением. Может, смолоду он был иным, но пятидесятилетний, шестидесятилетний – именно такой. Настоящие художники извечно сомневаются в себе. Примеров тому в истории великое множество. И Онелио Хорхе Кардосо – еще один. Критики написали о нем много хвалебных слов, Пабло Неруда назвал «одним из лучших новеллистов Америки», авторитетные жюри присуждали ему литературные премии, его рассказы переведены на множество языков. Правительство революционной Кубы назначало писателя на ответственные посты и удостоило высших наград… Онелио Хорхе Кардосо был одним из организаторов Союза писателей и деятелей искусства Кубы, а в последние годы жизни – председателем секции литературы этого союза и часто представлял его за рубежом. Помнится, летом 1974 года он сидит в холле Центрального Дома литераторов в Москве и с веселой отчаянкой рассказывает, как был дипломатом, культурным советником в Перу: «Знаете, по правде, я еле выдержал, такое не для меня».

Но надо сказать. Хорхе Кардосо был человеком твердого характера, вполне от мира сего, и его глаза из задумчивых, дремных мгновенно становились острыми, цепкими, если нужно отстоять правоту, в которой он уверен.

У Онелио Хорхе Кардосо брали множество интервью. Разные вопросы, разные интонации ответов. Кубинский писатель Ахенор Марти долго готовил вопросник, отдал Онелио, и тот через несколько дней вернул его с ответами. Краткость и неожиданность ответов заставили Ахенора Марти опубликовать их под броским заглавием: «То ли принять, то ли нет». Вот для примера и к размышлению несколько вопросов и несколько ответов: «Кто из реально существовавших людей стали персонажами Ваших произведений?» – «Живые люди». «Как бы Вы определили свой литературный метод?» – «Понятия не имею». «Поддерживал ли Вас кто-нибудь, когда вы делали первые шаги в литературе?» – «Да, моя семья, еще до того, как я получил премию „Эрнандес Ката“. Начинающего писателя семья либо поддерживает, либо губит». «Что повлияло на Ваше творчество?» – «Более всего жизнь, жизненные впечатления, которые вроде бы стерлись в памяти…»[5]5
  Cuba Internacional, 1971, № 22, p. 38.


[Закрыть]

Но вот ответ Онелио Хорхе Кардосо на один из вопросов анкеты журнала «Сантьяго», который цитирует в своей статье кубинский писатель Ноэль Наварро: «Есть существенная разница между художественным творчеством и плакатом, лозунгом. Я уже говорил… но повторю еще раз: можно написать рассказ на тему, которая выразит со всей полнотой высший смысл нашей жизни – „Родина или смерть. Мы победим!“ Тот, кто пишет рассказ на эту тему, должен иметь в виду одно важное условие – вовсе не обязательно, чтобы эта фраза появилась в рассказе, главное, чтобы читатель, прочитав рассказ, сказал себе: „Родина или смерть. Мы победим!“»[6]6
  Bohemia, 1986, № 35, p. 31.


[Закрыть]

Поразительно, Онелио Хорхе Кардосо чаще всего называли просто Онелио и лишь иногда добавляли фамилию – даже в академических статьях. Почему просто Онелио? Объяснить легко и нелегко. Так во многих испаноязычных странах называют людей – независимо от их возраста и чина, – к которым относятся с особой теплотой, с уважением. На Кубе мало кто говорит Фидель Кастро, почти всегда – Фидель. И тут есть особый оттенок– «наш», «родной».

Онелио, даже там, где размышляет о вечных проблемах, о материях отвлеченных, вроде бы ничего не выстраивает. «Пишет, как дышит», будто под настроение ведет беседу с нами, с каждым из нас. Многие рассказы – а они всегда краткие, динамичные, экономные в словах – похожи на эскизы, наброски, и в том их привлекательная сила. Ведь не раз отмечалось, что этюды к картине у иного мастера живее и пластичнее, чем законченная картина. Сам писатель рассказывал нам в Москве, как появился на свет его знаменитый «Коралловый конь». Онелио ловил рыбу с лодки, и вдруг ему почудилось, что под водой пронесся коралловый конь с разметавшейся гривой. На другой день Онелио поведал об этом своему другу, художнику-графику Хорхе Риголю, сказав: «Вот тебе бы нарисовать». И художник в ответ: «Это не картина, это рассказ, напиши его». Онелио, без обдумывания завязки, развязки, композиции, за два дня написал один из самых ярких и программных своих рассказов. В этом рассказе такие искусные ходы авторской мысли, такая емкая и пронзительная концовка, точно он сработал «по всем правилам науки».

Выходит, и впрямь тут только стихия, «божий дар», чутье? И никакой длительной, трудной работы, где на многие «да» найдутся суровые «нет»?

Писателя, как водится, забрасывали вопросами о «секретах его творческой лаборатории». И он нередко говорил, что ему приходилось переписывать иные рассказы «дважды, и трижды, и до бесконечности. Тут уж как задастся». Свои ответы на анкету журнала «Дом Америк» Онелио не без иронии озаглавил: «Некоторые соображения все о том же». Размышляя о сложностях процесса художественного мышления, он подчеркнул: «Этот процесс не может по своей сути быть чисто аналитическим, рациональным… Ибо это все равно что сказать – положи столько-то соли, налей столько-то воды и вари на таком-то огне».

Однако у Онелио есть свои секреты, но они, как у настоящего мастера, просто не на виду. При внимательном, пристрастном чтении, в хорошем смысле этого слова, нетрудно убедиться, что писатель умел определять не только «на глаз», но и собственной испытанной мерой, «когда, куда и сколько», если речь шла о композиции, стиле и лексике рассказа.

Кубинские и латиноамериканские критики уже рассматривают в лупу «механизмы» его рассказов, сопоставляют частотность глаголов в настоящем и прошедшем времени, подсчитывают количество прилагательных перед существительными, рассказов «с сюжетом внутри сюжета». Вокруг имени писателя идет давний незатухающий спор – прост он или не прост? Что в нем первично – наитие или расчет? Разумеется, веками известно, что в искусстве нельзя по отдельности взвесить вдохновение, опыт, таинство и мастерство. Но в случае с Онелио сбивает с толку то, что он, не будучи человеком широкой эрудиции, ставит сложнейшие проблемы художественного творчества, обращаясь к самому простому материалу, четко ограниченному и географически, и хронологически.

Кубинский критик и писатель Серхио Чапле, выступая на коллоквиуме, посвященном творчеству Онелио Хорхе Кардосо и организованном в Гаване (1981 г.), подверг его ранний рассказ «Старое железо» структурному анализу. Сюжет рассказа несложен: у старика Лукаса погибает на войне сын. Спустя время в дом к старику приезжает капрал за металлическим ломом – приказано собрать на военные цели. Привыкший к покорству Лукас не отдает капралу заржавевший от времени лемех – плуг был предназначен для сына – и бросает его в колодец. «На первый взгляд, – пишет Чапле, – перед нами „простой“, типичный для Онелио рассказ, без всяких затейливых красот пиротехники, с напряженным драматическим финалом и ясно выраженным идейным посылом; но если мы рассмотрим этот рассказ как конструкцию, как некое единство, состоящее из отдельных частей, обуславливающих друг друга, то первое впечатление простоты мгновенно улетучивается и само собой отпадает расхожее представление о „простом, безыскусном“ Онелио; мы увидим, как мастерски работает автор и каких высот достигает его виртуозность». Статья Серхио Чапле, где вычерчены схемы поездок Лукаса к властям, где графически изображены все драматические верха рассказа, вовсе не кажется надуманной. Несмотря на некоторый перебор схем, Чапле убеждает, что помимо «божьего дара», внутреннего слуха, присущего автору, он умеет выверить построение рассказа, вовремя дать прорисованную деталь или провести нечеткий контур. Лукас не зря едет через деревянный мост. Каждый раз стук копыт по деревянному настилу нарушает ход мыслей героя, возвращая его к реальному времени рассказа. Каждый раз этот стук слышит и читатель. А потом обязательно увидит пожухлые апельсиновые листья, слетевшие на спину лошади. У Онелио эти зримые осенние листья встретятся и в других рассказах и сразу наполнят их движением, цветом. Нет словесного портрета сына, но одной фразой передана сама сила молодости. Отец следит, как на спине сына, под взмокшей рубашкой, ходуном ходят крепкие мышцы. Автор не говорит, на какой войне погиб сын и для какой войны понадобилось старое железо. Понадобилось – для Войны. И потому вырастает в символ поступок крестьянина, бросившего в колодец старый ржавый лемех, он не хочет, чтобы на земле убивали чьих-то сыновей. «Старое железо» отнюдь не самый сильный рассказ Онелио. Он написан более тридцати лет назад, в нем есть избыточность пафоса, но мы на нем остановились, чтобы продолжить размышления Серхио Чапле о мастерстве Онелио.

Писатель очень зорко отбирает детали, чаще всего самые конкретные, обыденные, чтобы сделать рассказ объемным, наполнить звуками, очертить время, пространство. Летит пустая консервная банка, которую поддел босой ногой измученный углежог, мы чувствуем всю силу его досады, и уже не нужны авторские пояснения («В болотах Сьенаги»). Два листочка прилипают к мокрой мужской спине в рассказе «Половодье», грустном и тонком рассказе о женщине, истосковавшейся по настоящей ласке. Жужжит, мешает мулату рассказывать, а его приятелям слушать, обыкновенная муха («Сердце кубинца»). Она перелетает с места на место, падает «откуда-то сверху прямо на край стакана», обозначая пространство кабачка, и мы спохватываемся, что главный рассказчик не мулат – за ним воля писателя. Старательная муха летает и в других рассказах Онелио, садится, к примеру, на стеклянную крышку гроба, вроде бы незаметно для зачарованных слушателей – «никто не обратил на нее внимания». Но автор знает, что читатель непременно все заметит, муха нужна ему, автору, чтобы выдержать паузу, рассечь наше внимание, вернуть нас к началу рассказа и напомнить, зачем, собственно, собрались люди у гроба и почему их так захватил рассказчик («Ночь, словно камень…»).

Критика часто отмечает счастливо найденные, психологически оправданные начала и концовки рассказов Онелио. Действительно, он как бы без всяких усилий вовлекает читателя в рассказ, дает ему возможность сразу увидеть или услышать то, о чем идет или пойдет речь. Его завязки почти всегда – жест или фраза, перед которой мысленно стоит отточие. Рассказ продуманно ведется не с «самого начала», но в развороте действия, с середины, с конца. А наиболее удачные финалы вбирают в себя главную идею рассказа. «Вот этого я не понимаю и не пойму никогда», – последняя фраза рассказа «Ночь, словно камень…» В ней отлилось непреходящее удивление человека и самого автора перед неодолимой властью фантазии, литературы, искусства. «Что же… теперь делать?.. Открыть глаза или закрыть?..» Двумя вопросами означен один из вариантов сквозной для писателя проблемы о соотношении действительности и фантазии, об их противоборстве, взаимосвязи – опосредованной, прямой – в сложном рассказе-аллегории «Открыть глаза или закрыть?..».

Онелио, как правило, верен выбранной им интонации, но порой он как бы воспаряет над текстом. «…Взгляд ее был полон достоинства, потому что в конце концов она была женщиной Сьенаги, дочерью земли, где застаивалось и загнивало само время, где гнили растения, которым не дано вырасти, и люди, которым не дано жить» («В болотах Сьенаги»). Или: «И капрал медленно опустил голову, чувствуя, что не может сделать ни шага, не в силах уйти отсюда, по крайней мере до тех пор, пока не кончится в мире война» («Возвращение»). Это не упрек в адрес такого большого мастера, ибо все дело в том, что порой латиноамериканская речь в нашем восприятии звучит «на пределе», раскаленно, аффектированно, а для латиноамериканцев, по причине целого ряда серьезных факторов исторического, социального, культурного и национального развития, все это привычно, обыденно и даже «вполнакала».

Чаще всего рассказ, начинающийся с авторского «я», мгновенно сменяется коллективным «мы», но сам писатель– один из тех, кто объединен словом «мы»: «Все мы знали, что стряслось…», «Иначе не назовешь то, что все мы пережили». Это «мы» призвано выразить общее, коллективное сознание, восприятие, а следовательно, определить позицию автора как позицию народную.

Читая рассказы Онелио, мы не можем оставаться сторонними наблюдателями. Подстегивая наше внимание, писатель то и дело обращается к нам: «…выслушайте меня – и вы все поймете», «Нет, вы только подумайте!», и чаще всего: «…хотите верьте, хотите – нет…» Онелио хочет, чтобы мы ему верили, чтобы его поняли, а главное, чтобы стали его собеседниками – активными, полемическими, но собеседниками.

Он никогда не писал длинных рассказов, начал однажды роман, закончил семь глав и уничтожил. Но и в его коротких рассказах нет полного ряда событий, нет потому, что Онелио доверяет нам активно восполнить, домыслить то, что намеренно опущено, недоговорено. Сергей Залыгин прекрасно сказал в своем эссе о А. П. Чехове: «Недосказанность уместна, когда многое сказано. Тогда-то она и придает выразительность этому многому, даже приобретает собственную форму, свое собственное содержание»[7]7
  Залыгин Сергей. Мой поэт. – Избранные произведения. В 2-х томах, т. 1. М., Художественная литература, 1973, с. 577.


[Закрыть]
. И быть может, «в недосказанности, когда сказано много», в первую очередь увидишь влияние А. П. Чехова на творчество кубинского писателя, которое сегодня прослеживают литературоведы. При всей экономности языковых средств в рассказах Онелио, «сама правда становится для нас куда правдивее, чем та, которую мы можем видеть при беглом взгляде», – пишет в журнале «Боэмиа» известный кубинский писатель Мануэль Лопес Кофиньо. Ощущение обыденной реальности, достоверности возникает не только при чтении рассказов, в которых нет аллегорической нагрузки, но и там, где символика «на виду».

Круг литературных героев Онелио – простые труженики, люди земли, моря, рыбаки, углежоги, крестьяне, их многострадальные жены, дети. О двойной трагедии женщин, о судьбе Исабелиты, Леонелы, Эстелы написал прекрасную статью кубинский ученый Сальвадор Буэно. Онелио Хорхе Кардосо и после победы Революции 1959 года остался верен своим героям, потому что он знал их изнутри, знал, как они, вопреки самой трудной судьбе, умеют сохранить «живую душу». Онелио знал это, потому что родился и рос в маленьком местечке Калабасар-де-Сагуа в провинции Лас-Вильяс. Пусть в детстве он не сталкивался с откровенной нуждой, с лишениями, но его чуткое сердце вбирало в себя людское горе. В тридцатые годы, в период диктатуры Херардо Мачадо, дела семьи совсем расстроились, и ему сразу после окончания школы пришлось зарабатывать на жизнь. Онелио из тех писателей, о которых говорят: «он испробовал множество профессий». Да, сельский учитель, коммивояжер по продаже аптекарских товаров, ученик в фотоателье, автор коротких текстов для радио, для хроник – все это до победы Кубинской революции. В литературу он вошел с богатыми жизненными впечатлениями. Но его рассказы лишь соприкасаются с миром медицины, литературы, журналистики… Им написано около десятка книг, и во всех этих книгах он творчески осмыслял тот мир, который был сообразен природе его таланта.

Один из первых наиболее значительных рассказов Хорхе Кардосо «Угольщики», получивший литературную премию «Эрнандес Ката», посвящен людям, измученным адским трудом, москитами, лихорадкой, но не потерявшим способности к состраданию, к солидарности. «Я верю в положительное, доброе начало в человеке, верю естественно и просто, не принуждая себя и не рассуждая», – говорит автор в одном из обращений к советскому читателю. В хрестоматийном рассказе «Сердце кубинца», включенном во многие антологии и кубинские учебники по литературе, мы встречаемся со старым крестьянином, который ценой огромного риска спасает жизнь мальчика. В рассказе «В болотах Сьенаги» на нескольких страницах мастерски показано, как мучительно приходит решение к старому кубинцу бросить сложенный для выжига угля костер и повезти на лодке в непогоду незнакомую женщину с больным ребенком. Думается, писатель, который на протяжении всей своей жизни отстаивал мысль о добром начале в человеке, намеренно не отступал от тех литературных героев, чьи добрые благородные поступки требуют особой самоотверженности и самоотреченности.

В рассказах Онелио Хорхе Кардосо нет открытой назидательности, нет готовых сентенций – разве что в притчах или сказках. Исход рассказа не задан, он вызревает в «зоне риска», и мы становимся свидетелями сложной душевной борьбы его героев. Взять, к примеру, рассказ «Вторая смерть Кота». В этом рассказе рыбак Роблес не вдруг одолевает себя, и его нравственный выбор определяется не только велением совести, но и теми значительными, реальными переменами к лучшему в жизни рыбаков после победы Революции 1959 года. Рассказ «Вторая смерть Кота» сюжетно перекликается с рассказом Эрнеста Хемингуэя «Старик и море». Но у Онелио, который в большинстве рассказов очень поэтичен, именно здесь нет никакого пафоса романтики. Нет трогательной дружбы старика с мальчиком, а есть голодный мальчик, который ради куска рыбы крадет чужую наживу для старика – жестокого, верящего только самому себе. Словом, это как бы намеренно заземленная версия прославленного рассказа Хемингуэя.

Об Онелио Хорхе Кардосо нельзя сказать, что в его творчестве были какие-то четкие переломные моменты, касающиеся проблематики, стиля, метода. Но, думается, не следует считать его лишь писателем земли, моря. У Онелио есть великолепные психологические рассказы, и герои этих рассказов – горожане, их дети, жены… Какое богатство оттенков находим мы в рассказе «Ролики», где человек, ставший признанным писателем, встречается со своим бывшим соучеником и чувствует, что тот через десятилетия пронес детскую обиду и не может простить ему славы, не так из зависти, как потому, что в детстве у писателя были и ролики, и шарф, и те блага, о которых он не смел и мечтать. Этот рассказ становится понятнее, когда узнаешь, что в основе его – воспоминания автора о родительском доме с яркими витражами, о властном деде, богаче, который разорился, когда Онелио кончал школу.

Дети, детская душа, детское воображение – одна из ведущих тем Онелио Хорхе Кардосо, которая соприкасается, вернее, вплетается в другую магистральную тему творчества писателя – реальность и художественный вымысел. Онелио воистину страдал, видя, как неумело обращаются взрослые с детьми, как не хотят они понять мир ребенка. «Меня всегда до боли потрясало отношение взрослых к детям. Дело дошло до того, что я написал об этом брошюру и отнес ее в министерство образования», – говорит он в интервью кубинскому журналу «Сантьяго». Образы маленьких непонятых мечтателей, столкнувшихся с суровой правдой жизни, с грубой властью сильных, мастерски выписаны в рассказах «Павлин», «Имена», «Угли», «Чтобы вырасти…», «Нитка и канат», «Змея и ее хвост». Это воистину поэтические рассказы, окрашенные грустным юмором.

Удивительно – всю жизнь Онелио не отступал от проблемы взаимосвязи, противостояния, даже противоборства жизненной правды и искусства. К этой проблеме, с ее самыми неожиданными поворотами и вариациями, писатель дерзко, с каким-то небывалым упорством обращается во всех книгах, написанных более чем за тридцать лет. Он, по сути, одержим желанием понять умом и сердцем, что есть художественный вымысел, фантазия в человеческой жизни, зачем она нужна человеку и какова общественная роль писателя. Зачем нужен людям писатель? Вопрос вечный, ответов человечество накопило предостаточно, но тем не менее великие писатели не раз задавали его самим себе.

Ставя эту проблему, Онелио поднимает до уровня аллегории, символа самые реальные жизненные ситуации и в то же время преднамеренно наделяет свои сказки, притчи бытовыми, конкретными чертами, чтобы несколько снизить пафос назидательности.

По словам Онелио, он написал «Рассказчика» – это один из самых популярных его рассказов – не только чтобы отстоять социальную правомерность художественного вымысла, но и чтобы оправдать профессию писателя, к которой «избранное общество» в те времена на Кубе относилось с высокомерной снисходительностью, а то и просто с презрением.

Герой рассказа, талантливый рассказчик Хуан Кандела, в противовес тусклой и тяжкой жизни рубщиков сахарного тростника, создает вымышленный мир, полный ярких и невероятных событий. Сюжет как сюжет, а между тем это глубокая развернутая метафора, охватывающая проблему художественного мышления в разных аспектах. Невероятные истории, которые сочиняет Хуан Кандела – на Кубе этот герой уже давно сошел со страниц книги и стал живым персонажем, – в конце концов возмущают его товарищей. Но их существование без Хуана Канделы – еще более унылое и тягостное. Постепенно они понимают, что им нельзя без Хуана Канделы, чья «голова битком набита былями и небылицами про реки, горы и разных людей», и просят его забыть обиду, рассказывать снова все, что пожелает. Формула рассказа ясна: столкновение творца с непонимающей его толпой, которая в конечном счете осознает, что жизнь без фантазии, без вымысла невозможна. Этот емкий рассказ можно анализировать с разных сторон, но думается, здесь есть особый акцент на нравственной позиции творца, на его понимании «свободного творчества».

В «Рассказчике» Онелио воспевает человека, отмеченного талантом, «избранника», но одновременно подчеркивает, что ему предначертано судьбой будить души людей и быть их заступником, опорой. В схеме рассказа можно было бы усмотреть призыв к утешительному побегу от действительности в мир фантазии. Жизнь – одно страдание, мечта – единственный путь к спасению. Но не случайно Онелио в самом финале рассказа утверждает тотальную необходимость волшебного слова Хуана Канделы – «и в богатом доме с паркетными полами», и в бараке – с земляными, «в любом уголке земли».

Испанское слово «куэнтеро» переводится как «рассказчик», но кубинцы толкуют это слово шире: мастер рассказывать, устный рассказчик, речистый выдумщик, импровизатор, способный увлечь и заворожить своим чудодейственным словом. При жизни Онелио любовно называли «Куэнтеро». В официальном сообщении о смерти Онелио Хорхе Кардосо, опубликованном в газете «Гранма», было сказано: «…ушел из жизни Главный Куэнтеро…»

У Онелио Хорхе Кардосо много рассказов, в которых сюжет как бы перепоручен другому рассказчику, другому куэнтеро, выполняющему сразу три задачи – сюжетную, конструктивную и ту, что призвана выразить основную авторскую мысль. Кубинская критика почти единодушно противопоставляет знаменитому Хуану Канделе Пепе Лесмеса, героя рассказа «Синсонте». Они – антиподы. Известный кубинский литературовед и лингвист Десидерио Наварро во вступительном слове на вышеупомянутом коллоквиуме сказал, что «литературные критики и литературоведы – это те читатели, которые помогают другим читателям отличить каждого Хуаиа Канделу от каждого Пеле Лесмеса». Но если вдуматься и вчитаться в тексты этих двух рассказов, то возникает сомнение в том, что Пеле Лесмес – персонаж со знаком минус, а Хуан Кандела только со знаком плюс. Оба смотрят на мир иными глазами, чем те, кто их окружает, оба по-своему одиноки, и если талант Хуана Канделы поначалу был признан, если он успел понять власть своего таланта, то Пепе Лесмес сразу был отвергнут, осмеян. Тот, кто повествует о «плохом» Лесмесе в «Синсонте», не случайно поверяет читателю, что Лесмес «плел», «хвалился», «языком молол», к тому же этот безымянный человек, от лица которого идет рассказ, вообще возмущается тем, что Лесмес зачем-то любовался «деревом, отраженным в болотной воде», а из «отражения в воде костра не сложишь и угля… не выжжешь». Словом, он, такой-сякой, похож на птицу синсонте, которая поет, чтобы ее люди слушали. Онелио, столь ярко одаренный поэтическим видением мира, должно быть, умышленно поручил роль рассказчика в «Синсонте» человеку, глухому к поэзии, к искусству. И не случайно Пепе Лесмеса слушали только дети. Безымянный рассказчик и сам в сомнении: «Почему? Знаете, есть вопросы, на которые ответить труднее, чем ухватить дым руками».

Лесмес – образ отвергнутого одинокого художника. Он истинный поэт и рассказывает историю мангрового дерева «такими словами, которые ярче любого пламени и красивее всех костров на свете». Ему мучительно молчать, быть непонятым, и, не выдержав испытания, он идет на сделку с собственной совестью, угождает сиюминутным интересам слушателей, читателей, за что потом жестоко расплачивается. Онелио, бесспорно, осуждает позицию Лесмеса, но одновременно говорит о муках отвергнутого, непонятого творца, поэта куда более глубокого, чем Хуан Кандела.

В поэтической сказке «Песня цикады» Онелио с тонким юмором обыгрывает знаменитую басню Лафонтена, которая в русском переложении великого Крылова названа «Стрекоза и муравей», а у Лафонтена – цикада. Главная сентенция басни – «ты все пела» – перечеркивается в сказке Онелио, где цикада говорит: «…я родилась, чтобы петь, и если это вина, то не моя… Пение и есть мое дело, и мне всегда казалось, будто труд мой может пойти на пользу другим…» Несмотря на все козни бездарного, завистливого жука-алькальда, никто не осмеивает поющую цикаду, она одерживает победу и своим пением спасает жителей горного селения от гибели. Мысли Онелио в этой притче предельно ясны: они о силе искусства, о его общественной роли, о его гуманизме, о стремлении людей к красоте. «Песня цикады», пожалуй, тоже «работает» против привычного в кубинской и латиноамериканской критике толкования образа Пепе Лесмеса. Чтобы свести все воедино, надо, очевидно, исходить из того, что Онелио в каждом из рассказов, в каждой притче рассматривает проблему «реальность – воображение», «творец и его предназначение» в новом повороте, смещая акценты. Но отправные положения неизменны: человек не может и не должен жить без мечты, без облагораживающего душу искусства, которое извечно раздвигает пределы реального. И второе: рассказчик, куэнтеро, творец, писатель – это «избранник», но за свой талант он держит ответ перед людьми.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю