355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Оливер Голдсмит » Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке » Текст книги (страница 4)
Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:45

Текст книги "Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке"


Автор книги: Оливер Голдсмит


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

Видишь, друг мой, каких только небылиц не наплели философы прошлого. Судя по всему, европейские сочинители считают себя вправе утверждать все, что им заблагорассудится. Один из них, весьма остроумный писатель {Фонтенель {11}.}, открыто заявил, что, поддержи его хотя бы шесть философов, он взял бы на себя труд убедить читателя в том, что солнце вовсе не служит источником света и тепла.

Прощай.

Письмо XVII

[О нынешней войне между Францией и Англией и нелепых поводах, к ней

приведших.]

Лянь Чи Альтанчжи – Фум Хоуму,

первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Если бы азиатский политический деятель прочел все договоры о мире, которые последние сто лет чуть не ежегодно заключаются в Европе, он, пожалуй, крайне изумился бы тому, что христианские правители умудряются все же враждовать друг с другом. Статьи этих договоров составлены весьма тщательно и утверждаются с величайшей торжественностью! Обе стороны клянутся неукоснительно соблюдать все условия соглашения, и кажется, будто наступило полное примирение и воцарилась искренняя дружба.

Но, невзирая на все эти договоры, народы Европы почти беспрерывно воюют друг с другом. Нарушить соглашение, принятое по всем правилам, очень легко, причем виноватой не бывает ни та, ни другая сторона. Сначала кто-то из них, например, нечаянно нарушает незначительное условие соглашения, в ответ бывший соперник тоже совершает мелкое нарушение, но уже преднамеренно, что в свой черед влечет за собой более серьезный выпад противной стороны. И те и другие жалуются на нарушения и оскорбления, объявляется война, поражения чередуются с победами, а победы – с поражениями, гибнут двести или триста тысяч человек; устав от всего этого, противники останавливаются на том, с чего начали, и хладнокровно приступают к новым мирным переговорам.

Англичане и французы, по-видимому, почитают себя первыми среди европейских народов. Хотя их разделяет узкий морской пролив, нет характеров более несхожих. Будучи соседями, они привыкли бояться друг друга и восхищаться друг другом. Сейчас обе страны ведут разорительную войну {1}, взаимное ожесточение достигло предела, пролито много крови, а все потому, что одной стороне хочется носить больше мехов, нежели носит другая.

Поводом к войне послужили земли за тысячи миль отсюда: холодная, пустынная, неприветливая страна, принадлежащая народу, который владел ею с незапамятных времен. Дикие обитатели Канады почитают ее своей собственностью по праву долгого владения. Ведь они здесь безраздельно царили веками, не зная соперников и не ведая врагов, кроме хищных медведей да коварных тигров. Родные леса давали им все необходимое для жизни, и они умели наслаждаться тем, что имели. Так они могли бы жить вечно, если бы англичане не проведали, что Канада богата пушным зверем. С этого часа страна стала предметом их вожделений. Оказалось, что Англии крайне нужны меха: дамы принялись оторачивать мехом платья, а меховые муфты носили и щеголи, и щеголихи. Словом, выяснилось, что без мехов государственное благоденствие просто невозможно, и тогда англичане стали умолять короля подарить им не только канадскую землю, но и живущих на ней туземцев, дабы обеспечить Англию жизненно необходимым ей товаром.

Столь скромная и разумная просьба была немедленно удовлетворена, и множество колонистов отправилось завоевывать далекую страну и добывать меха. Французы, которые столь же нуждались в мехах (ведь они не меньше англичан любят муфты и палантины), обратились с подобным же прошением к своему королю и встретили такой же милостивый прием у монарха, который великодушно пожаловал им то, что ему не принадлежало. Где бы ни высаживались французы, они тотчас же объявляли землю своей собственностью; где бы ни появлялись англичане, они в свой черед тоже называли себя хозяевами по тому же праву, что и французы. Кроткие дикари не сопротивлялись, и незваные гости, если бы они договорились меж собой, могли бы мирно разделить несчастную страну. Но они перессорились из-за границ, из-за земель и рек, на которые ни одна из сторон не могла предъявить иных прав, кроме права сильного. Тяжба эта такова, что ни один порядочный человек не может искренно желать успеха ни той, ни другой из сторон.

Некоторое время война шла с переменным успехом. Поначалу побеждали французы, но за последнее время англичане окончательно вытеснили их из Канады. Не думай, однако, что успех одной стороны – залог мира; напротив, даже временное перемирие возможно при условии крайнего истощения воюющих государств. Первый шаг к примирению скорее пристало делать победителю, но среди англичан есть немало опьяненных успехом людей, которые требуют продолжения войны.

Самые дальновидные из здешних политиков все же понимают, что плоды нынешних побед, если их удерживать, обернутся для Англии не благом, но тяжким бременем и послужат ослаблению страны, а не ее возвеличению. Ведь государство похоже на человека: если ноги чересчур велики по сравнению с туловищем, тогда это не только не служит на пользу целому, но, наоборот, вредит ему. Между колониями и метрополией должна всегда сохраняться известная соразмерность: население в колониях растет, а вместе с ним и их могущество, а, обретая могущество, колонии обретают независимость. Они выходят из повиновения, и страна поглощается собственными владениями. Турецкая империя была бы намного грознее, будь она не так обширна. Теперь же она не в состоянии ни управлять принадлежащими ей областями, ни отказаться от них; она вынуждена защищать их, но не в силах принудить к полной покорности.

Однако, сколь ни очевидны эти истины, есть много англичан, ратующих за основание новых колоний в недавно завоеванных землях. Они готовы отправить в американские пустыни избыток соотечественников или, как они выражаются, дрянные излишки нации. Но кто эти несчастные, обреченные на переселение? Не калеки, поскольку на чужбине они так же не нужны, как и у себя дома, и не бездельники, которые за хребтами Аппалачей умрут от голода, как и на улицах Лондона. Эти "излишки" подразумевают самых трудолюбивых и предприимчивых людей, иначе говоря, тех, кто может быть полезен отечеству дома, должен почитаться опорой нации и быть взыскан милостями государства. Какие же товары станут поставлять взамен вновь учрежденные колонии? А вот какие! Шелк-сырец, пеньку и табак. Стало быть, Англия должна обменивать лучших граждан на шелк-сырец, пеньку и табак, а храбрым солдатам и честным купцам придется платить жизнью за понюшку табака и шелковую юбку. Чудовищная нелепость! Стоит ли после этого дивиться правителям Даурии, которые продают свою веру, жен и собственную свободу за стеклянные бусы или скверный перочинный нож.

Прощай.

Письмо XVIII

[Повесть о китайской матроне.]

Лянь Чи Альтанчжи к ***, амстердамскому купцу.

Англичанин любит свою жену страстно, голландец – не более, чем того требует благоразумие; предлагая руку, англичанин часто отдает в придачу и сердце; голландец, предлагая руку, предусмотрительно оставляет сердце при себе; англичанин любит неистово и в ответ требует столь же неистовой любви, голландцу довольно скромных изъявлений чувств, поскольку сам не слишком на них тороват; англичанин исчерпывает почти все радости брака за первый же год, голландец расходует наслаждения бережно и всегда постоянен, затем что всегда равнодушен.

Между голландцем-женихом и голландцем-мужем разница невелика. И тот и другой в равной мере исполнены невозмутимого спокойствия; полог не таит для них Элизиума или Рая, и в первую ночь Yiffrow {Невеста (голланд.).} для них не более богиня, чем через двадцать лет совместной жизни. Не в пример им, многие англичане женятся, дабы испытать в жизни хотя бы один месяц счастья. Они словно не в силах заглянуть в будущее далее, чем на этот срок, они вступают в брак, надеясь упиться блаженством, и, не испытав его, проникаются презрением к счастью вообще. А это рождает откровенную ненависть или, что еще хуже, отвращение, скрытое, под личиной приторной нежности. На людях соблюдаются все приличия, произносятся затверженные любезности, дома их сменяют косые взгляды, угрюмое молчание или ожесточенные ссоры.

А посему стоит мне увидеть молодых супругов, которые милуются у всех на глазах, как я сразу начинаю подозревать, что эти люди стараются обмануть других или себя, так как они либо ненавидят друг друга, либо в самом начале пути безрассудно расточают запас любви, отпущенный им на все путешествие. Ни он, ни она не должны требовать тех знаков любви, которые несовместимы с истинной свободой и счастьем. Настоящая любовь, идущая от сердца, скажется в тысяче нечаянных изъявлений нежности, а холодное и нарочитое выставление страсти напоказ свидетельствует о слабом разуме или о большом лицемерии.

Чжоан слыл самым любящим супругом, а Ханси – самой преданной женой во всем корейском царстве {1}. Их почитали образцовой супружеской парой. Соотечественники ими любовались и завидовали их счастью. Куда бы ни шел Чжоан, за ним следовала и Ханси. И все свои радости Ханси делила с супругом. Они всегда ходили, держась за руки, во всем выказывая взаимную любовь, то и дело обнимались и целовались. Уста их были постоянно слиты, так что, говоря языком медицины, они пребывали в постоянном анастомозе {2}.

Казалось, ничто не в силах разрушить их взаимное согласие, так безмерна была их любовь. Но тут произошел случай, несколько поколебавший веру мужа в постоянство жены; ведь чтобы омрачить столь нежную любовь, достаточно самого ничтожного повода.

Как-то раз он шел мимо кладбища, находившегося неподалеку от его дома, и увидел там даму в глубоком трауре (всю в белом). В руке у нее был большой веер, которым она обмахивала свежий могильный холмик. Хотя Чжоан смолоду приобщился к мудрости в школе Лао, он все же не мог догадаться о причинах столб странного поведения, и поэтому, приблизившись к ней, вежливо осведомился, что все это значит.

– Увы, – воскликнула дама, и глаза ее наполнились слезами, – как мне перенести утрату мужа, погребенного в этой могиле! Он был лучшим из людей и нежнейшим супругом! Умирая, он запретил мне выходить замуж до тех пор, пока не просохнет земля над его могилой; я твердо намерена исполнить его волю, и теперь, как видите, обмахиваю веером могилу, чтобы она скорее подсохла. Вот уже два дня я строго соблюдаю его завет и не выйду замуж, пока не исполню все в точности, как он завещал, даже если могила будет сохнуть еще четыре дня.

Чжоан, пораженный красотой женщины, все же не мог удержаться от улыбки, потому что очень уж спешила вдова с замужеством. Утаив, однако, причину веселости, он учтиво пригласил даму в гости, прибавив, что у него есть жена, которая сумеет смягчить ее горе сочувствием. Когда они уже были дома, Чжоан, улучив минуту, рассказал Ханси о том, что видел, прямо сказав, что опасается, как бы и ему не выпала такая доля, случись милой супруге пережить его.

Трудно описать, как негодовала Ханси по поводу столь низкого подозрения. И так как ее любовь к мужу была не только сильна, но и чрезвычайно чувствительна ко всему, Ханси ответила на его подозрения слевами, укорами, грустными взглядами и сетованиями. Досталось и вдове: Ханси объявила, что ни за что не проведет ночь под одним кровом с негодяйкой, которая способна на такое постыдное непостоянство. Словом, несмотря на холодную ночь и непогоду, гостье пришлось искать себе другое пристанище; Чжоан не хотел перечить жене, и Ханси настояла на своем.

Не прошло и часа после ухода вдовы, как в дверь постучался бывший ученик Чжоана, пришедший навестить наставника, которого не видел много лет. Приняли его весьма гостеприимно и усадили за стол на самое почетное место. Вино лилось рекой. Чжоан и Ханси не скупились на знаки взаимной привязанности и полного примирения. Ничто, казалось, не могло сравниться с их счастьем; муж был так нежен, а жена так покорна, что, глядя на них, мало кто им с грустью не позавидовал бы. Но тут их счастью пришел внезапный и роковой конец. С Чжоаном случился апоплексический удар, и он бездыханный упал на пол. Все попытки вернуть его к жизни оказались тщетными. Сначала Ханси была безутешна, но через несколько часов нашла в себе силы прочесть завещание покойного. На следующее утро она уже повела разумные речи, мудро превозмогая свое горе, на второй день сумела утешить молодого ученика Чжоана, а на третий они без дальних околичностей решили пожениться.

В доме утихли рыдания, тело Чжоана сунули в старенький гроб, который поставили в убогой каморке и бросили без присмотра до того часа, когда закон разрешал погребение. Тем временем Ханси и юный ученик надели самые дорогие одежды, невеста украсила нос огромным драгоценным камнем, а ее возлюбленный облачился в самый роскошный наряд своего усопшего учителя, приклеив накладные усы, которые свисали до самого пола. Наступил долгожданный час свадьбы. Родственники радовались близкому счастью новобрачных. Весь дом был в огне светильников, которые источали тонкий аромат и сияли ярче полуденного солнца. Во внутренних покоях Ханси с нетерпением поджидала молодого мужа. И вдруг в смятении и страхе вбежал слуга и сообщил, что с женихом случился глубокий обморок, который обернется смертью, если не раздобыть сердце недавно умершего человека и не приложить к его груди. Услышав эту весть, Ханси, подобрав одежды, схватила молоток и кинулась к гробу, решив воспользоваться сердцем мертвого мужа ради спасения живого. Она так сильно била по крышке гроба, что оторвала ее после двух-трех ударов, но покойник, доселе лежавший без движения, внезапно зашевелился. Ханси в ужасе выронила молоток, а Чжоан поднялся из гроба, не понимая, что с ним произошло, почему его жена так разодета и отчего она так изумлена. Он прошелся по комнатам, удивляясь их пышному убранству. Однако он недолго пребывал в неведении, так как домашние поспешили рассказать ему все, что произошло после того, как он лишился чувств. Не веря своим ушам, он кинулся на поиски Ханси, чтобы услышать правду из уст жены или укорить ее за неверность. Но Ханси предупредила его упреки: не снеся позора и разочарования, она вонзила себе в сердце нож, и Чжоан нашел лишь ее окровавленное тело.

Чжоан, как истинный философ, не стал предаваться чрезмерному отчаянию, а счел за благо стойко перенести утрату, и, починив гроб, в котором покоился сам, положил в него неверную жену, а чтобы не пропало свадебное угощение, в тот же вечер женился на вдове с большим веером.

И поскольку оба заранее узнали слабости друг друга, они умели прощать их в супружеской жизни. Так прожили они согласно много лет, и, не ожидая блаженства, были довольны тем, что обрели.

Прощайте.

Письмо XIX

[Как англичане обходятся с неверными женами и как с ними обходятся

русские.]

Лянь Чи Альтанчжи – Фум Хоуму,

первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Вчера мне нанес визит господин в черном, сопровождавший меня по Вестминстерскому аббатству. После чая мы решили погулять в окрестностях города и отдохнуть на лоне природы, которая вновь начинает облекаться в зеленый наряд. Однако в предместье нам преградила путь толпа, которая обступила супружескую пару, ссорившуюся так громко и яростно, что нельзя было разобрать ни единого слова. Зеваки радовались перебранке, которая, как после выяснилось, разгорелась между аптекарем Какафаго и его благоверной. Насколько можно было понять, доктор, зайдя на половину жены без предупреждения, застал там джентльмена при обстоятельствах, не вызывающих ни малейшего сомнения.

Будучи ревнителем чести, доктор решил сразу же отомстить за столь наглое оскорбление и, схватив с каминной доски ржавый мушкетон, прицелился в осквернителя супружеского ложа и спустил курок. Негодяй, конечно, получил бы пулю в лоб, если бы не оказалось, что мушкетон уже много лет как никто не заряжал. Кавалер удрал через окно, а дама, превосходно изучившая нрав своего супруга, тотчас затеяла с ним перебранку. Муж был вне себя от гнева, жена вопила что есть мочи; на шум сбежалась толпа, но не для того, чтобы помирить их, а чтобы позабавиться их ссорой.

– Увы, – сказал я своему спутнику, – что станется с несчастной женщиной, уличенной в измене? Поверьте, я жалею ее от всего сердца: ее муж, полагаю, ее не пощадит. Сожгут ли ее заживо, как заведено в Индии, или отрубят ей голову, как в Персии? Будут сечь бичами, как в Турции, или обрекут на вечное заточение, как у нас в Китае? Объясните мне, как карают за такой проступок английских жен?

– У нас никогда не наказывают оступившуюся даму, – ответил мой собеседник, – за все расплачивается муж.

– Вы, разумеется, шутите! – прервал я его. – Я чужеземец, а вы насмехаетесь над моим невежеством!

– Я и не думаю шутить, – отвечал он. – Доктор Какафаго застал жену на месте преступления, но, поскольку у него нет свидетелей, он ничего не сможет доказать. А потому ему придется просто отправить ее к родственникам, причем выделив ей часть своего дохода.

– Невероятно! – воскликнул я. – Мало того, что ей позволяют жить отдельно от предмета ее ненависти, так он еще обязан давать ей деньги, дабы она не пала духом.

– Вот именно, – сказал мой собеседник, – а вдобавок все будут называть его рогоносцем. Мужчины станут смеяться над ним, дамы – жалей" его, и даже самые близкие друзья не смогут сказать в его оправдание ничего кроме:

"Бедняга никому не делал зла".

– Погодите! – прервал его я. – Неужели никак нельзя наказать изменницу? Неужели у вас нет исправительных домов для таких особ или другой кары за такое преступление?

– Милейший! – с улыбкой заметил мой собеседник. – Да если бы к каждому, кто был повинен в подобном проступке, относились бы так сурово, то половине королевских подданных пришлось бы сечь другую. Признаюсь, дорогой Фум, будь я на месте английского супруга, то больше всего на свете остерегался бы ревновать или совать нос в дела жены, если ей было бы угодно держать их в тайне. Допустим, я уличу ее в неверности, что из этого воспоследовало бы? Если я спокойно проглочу оскорбление, надо мной будут смеяться только она и ее любовник, а если я, наподобие трагического героя, примусь громогласно сетовать, то стану посмешищем всего света. А посему, уходя из дому, я непременно сообщал бы жене, куда я иду, дабы ненароком не встретить ее где-нибудь с любезным ее сердцу обманщиком. По возвращении же я всегда стучал бы в дверь на особый манер и вдобавок, неторопливо подымаясь по лестнице, предупреждающе кашлял бы раза четыре. Я ни за что на свете не стал бы заглядывать к ней под кровать или за занавески, и даже случись мне узнать наверное, что тут прячется капитан, я, невозмутимо прихлебывая холодный чай, принялся бы в самом почтительном тоне рассуждать об армейских чинах.

Мне кажется из всех народов наиболее мудро при подобных обстоятельствах ведут себя русские. Жена обещает мужу никогда не попадаться на нарушении обета верности, а он обещает без малейшей злобы избить ее до полусмерти, если она все-таки на этом попадется. Словом, каждый из них знает заранее, что его ждет при таких обстоятельствах. Жена грешит, принимает обещанные побои, потом вновь обретает расположение супруга, и все начинается сначала.

Посему, когда русская девица собирается замуж, ее отец, держа в руке палку {1}, спрашивает жениха, берет ли он эту деву в жены, на что тот отвечает утвердительно. Тогда отец трижды поворачивает невесту кругом и трижды легонько ударяет ее палкой по спине, приговаривая:

– Голубушка моя, – в последний раз колотит тебя любящий батюшка; передаю отныне отцовскую власть вместе с палкой твоему суженому, а уж ему лучше ведомо, как тем и другим распорядиться.

Искушенный в правилах приличия, жених берет палку не сразу, а уверяет будущего тестя, что жене палка не нужна и он к ней ни за что не прибегнет. Однако отец, которому лучше известно, что нужно дочери в замужестве, настаивает на своем. Затем, являя пример русской учтивости, один просит принять его палку, а другой от нее отказывается; дело, однако, кончается тем, что жених уступает, после чего невеста в знак покорности кланяется ему, и обряд продолжается по установленному обычаю.

В таком сватовстве есть удивительное чистосердечие; жениха и невесту, таким образом, подготавливают ко всем будущим превратностям супружеской жизни. Брак сравнивали с игрой, где ставкой служит жизнь, а посему весьма похвально, чтобы игроки с самого начала объявили друг другу, что карты у них меченые. В Англии же, как мне говорили, обе стороны пускаются на все уловки, чтобы утаить до свадьбы свои недостатки, и потому семейную жизнь можно считать расплатой за первоначальный обман.

Прощай.

Письмо XX

[Некоторые сведения об английских литераторах.]

Лянь Чи Альтанчжи – Фум Хоуму,

первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Выражение "литературная республика" – широко распространено среди европейцев, однако сопрягать его с учеными людьми Европы совершенно нелепо, затем что нет ничего столь не похожего на республику, нежели сообщество, которое здесь так именуют. Судя по этому выражению, можно вообразить, будто ученые тут составляют единое целое, не отличаются интересами и соревнуются в осуществлении одних и тех же замыслов. А посему естественно возникает искушение сравнить их с литературными обществами в Китае, где каждый подчиняется разумной иерархии и способствует созиданию храма знаний, не пытаясь из зависти или невежества чинить препятствия другим.

Здесь же дела обстоят совсем иначе. Каждый гражданин этой воображаемой республики жаждет власти, и никто не хочет подчиняться; каждый видит в собрате не соратника, а соперника. Все клевещут, оскорбляют, презирают и высмеивают друг друга. Стоит одному из них написать книгу, которая нравится публике, как остальные принимаются сочинять памфлеты, где тщатся доказать, что книгу эту можно было бы написать гораздо лучше или что она вовсе никуда не годился; стоит одному написать о чем-то новом, как другие тотчас принимаются убеждать читателей, будто всем это давным-давно известно и какой-нибудь Кардан {1} или Бруно или еще какой-нибудь ученый муж, до того скучный, что никто его не читает, давно предвосхитили это открытие. Вместо того, чтобы объединиться, подобно гражданам одного государства, они, наоборот, разделяются, и у них сколько людей, столько и клик, а посему гораздо справедливее назвать это враждующее сообщество не литературной республикой, а литературным хаосом.

Правда, встречаются здесь и люди поистине даровитые, которые почитают и ценят друг друга, но взаимное восхищение не в силах защитить их от поношений толпы. Мудрецов мало, и хвалят они вполголоса, глупцам же несть числа, и хулят они что есть мочи. Великие люди редко вступают в общества, нечасто встречаются, чураются интриг, тупицы же громогласно травят свою жертву до тех пор, пока не погубят ее доброе имя, а за дележом добычи рычат и кусают друг друга. Здесь ты увидишь, как компиляторы и книжные обозреватели чернят честного человека, грызясь при этом между собой злобно и непрерывно. Они вроде русских волков, которые рыщут в поисках оленя или лошади, а в случав крайней нужды не брезгуют и себе подобными. Пока еще есть книги, о которые можно поточить зубы, они уничтожают их за братским пиршеством, но как только на их беду запас иссякнет, критик пожирает критика, а компилятор обкрадывает компилятора.

Конфуций наставляет нас, что долг ученого способствовать объединению общества и превращению людей в граждан мира {2}. Писатели же, о которых я говорю, готовы разъединять не только общество, но и целые государства. Если Англия ведет войну против Франции, то французские глупцы почитают за долг воевать с английскими глупцами. Так, к примеру, Фрерон {3}, один из тамошних знаменитых писак, судит обо всех без исключения английских писателях следующим образом: "Их достоинства, – говорит он, – заключаются в преувеличении и часто еще в нелепых искажениях. Исправляйте их творения сколько хотите, все равно в них останется закваска, которая все испортит. Подчас эти сочинители выказывают талант, но они решительно лишены вкуса: на английской почве редко восходят побеги дарования". Сказано довольно откровенно и без желания польстить. Но послушай, что говорит другой француз, чей талант воистину общепризнан: "Мне, право, трудно решить, чем мы превосходим англичан или чем те превосходят нас. Когда я сравниваю достоинства обоих народов в каком-нибудь литературном жанре, на память приходит столько чтимых и прославленных имен, что я решительно не знаю, какой стране отдать предпочтение {4}. И так отрадно думать, что окончательного ответа и не найти". Но дабы ты не подумал, будто одни французы грешат пристрастностью, посмотри, как судит о французах некий английский журналист. "Достойно удивления, – пишет он, – что у нас такую пропасть переводят с французского, тогда как многие отечественные сочинения преданы полному забвению. Хотя французы и славятся по всей Европе, мы полагаем, что они самые никчемные мыслители (мы чуть было не сказали писатели), каких только можно себе представить. Однако, тем не менее, за исключением... и т. д. ..." Другой английский сочинитель, Шафтсбери {5}, если мне не изменяет память, напротив, утверждает, что французские авторы занимательны, рассудительны, пишут более ясно, логично и интересно, нежели писатели его собственной страны.

Как явствует из этих противоречивых суждений, хорошие писатели и в той и в другой стране хвалят, а бездарные поносят друг друга. Ты, вероятно, удивишься, что посредственные сочинители мастера осуждать других, тогда как их собственные недостатки бросаются в глаза каждому; возможно, ты также вообразишь, будто прославленные писатели должны с особенной охотой сообщать свету свои мнения, поскольку их слово окажется решающим. Однако на деле все обстоит наоборот: великие писатели хлопочут только об упрочении своего доброго имени, а бездарности, увы, не щадят своих сил, чтобы сравнять любое доброе имя со своим собственным.

Но попробуем поверить, что ими движет не зависть и не злоба. Ведь критик обычно следует тем же побуждениям, что и писатель. Тот рьяно уверяет нас в том, что написал хорошую книгу, а критик столь же усердно доказывает, что сам он мог бы написать и лучше, была бы охота. Критик лишен писательского таланта, зато наделен писательским тщеславием. Неспособный от природы воспарить над землей, он ищет успеха в критике чужих произведений, хитроумно рассуждает об игре чужого воображения, притязает на роль наставника наших чувств и поучает, что надобно хвалить, а что ругать. Такого критика можно почитать человеком со вкусом не более, чем китайца, измеряющего свою мудрость длиной ногтей {6}.

Стоит в этой литературной республике появиться книге, вдохновенной или остроумной, как критики незамедлительно возбраняют читателям смеяться по той лишь причине, что сами они за чтением ни разу не улыбнулись, а им, меж тем, лучше известно, что смешно и что не смешно. Другие критики оспаривают этот разящий приговор, называют судей пауками и уверяют читателя, что он может смеяться сколько душе угодно. Тем временем третьи критики кропают комментарии к книге, дабы растолковать читателю, где именно ему следует смеяться, а после них объявляются критики, которые пишут комментарий к комментарию. Так одна книга кормит не только фабрикантов бумаги, наборщиков, печатников, переплетчиков и лотошников, ею торгующих, но и еще по крайней мере двадцать критиков и столько же толкователей. Словом, мир литераторов можно уподобить персидской армии, в которой множество лазутчиков, избыток маркитантов, целая толпа прислуги, пропасть женщин и детей и очень мало солдат.

Прощай.

Письмо XXI

[Посещение китайцем театра.]

Лянь Чи Альтанчжи – Фум Хоуму,

первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Англичане любят театр не меньше китайцев, но представления их весьма отличаются от наших. У нас их разыгрывают на открытом воздухе, у англичан под крышей, у нас – при дневном свете, у них – при свете факелов; у нас представление одной пьесы длится восемь-десять дней кряду {1}, английская пьеса идет обычно не более четырех часов.

На днях мой приятель, господин в черном, с которым я очень коротко сошелся, повел меня в театр, где мы удобно расположились подле самой сцены. Так как занавес еще не был поднят, я мог наблюдать за публикой и предаваться тем размышлениям, которые обычно рождает новизна.

Люди богатые сидели большей частью внизу, зрители беднее располагались над ними и чем беднее они были, тем выше сидели. Обычная иерархия была, казалось, поставлена с ног на голову, и те, кто днем занимали самое скромное положение, теперь на время возвысились и словно присвоили себе право всем распоряжаться. Это они требовали музыки, поднимали страшный шум и вели себя со всей наглостью нищих {2}, внезапно вознесенных судьбой.

Те, кто сидел на галереях пониже, держались все же скромнее сидевших на самом верху, хотя и не так чопорно, как находившиеся внизу; судя по их виду, многие, подобно мне, попали сюда впервые, и в ожидании представления ели апельсины, читали листки с содержанием пьесы или разговаривали.

Внизу, в той части зала, которая именуется партером, восседали те, которые, по-видимому, считают себя непререкаемыми судьями и творения поэта и игры актеров; отчасти они явились сюда ради развлечения, но еще более для того, чтобы показать свой тонкий вкус, а потому держались с той неестественной важностью, какая обычно присуща мнимым знатокам. Однако, как сообщил мой спутник, среди сотни таких людей нет и одного, кому были бы известны даже азы критики; и право судить они сумели присвоить потому, что некому оспорить их претензий, – теперь всяк, кто называет себя знатоком, так им и слывет.

Но, пожалуй, самым плачевным казалось положение тех, кто сидел в ложах: остальные зрители пришли сюда поразвлечься, эти же сами были частью представления. Я невольно подумал, что они разыгрывают пантомиму: ни одного поклона или жеста, который не был бы заучен и отшлифован заранее, ни одного взора или улыбки без намерения сразить наповал. Кавалеры и дамы разглядывали друг друга в лорнеты (мой спутник заметил, что плохое зрение с недавних пор вошло в моду); все держались с напускным равнодушием или небрежностью, хотя сердца их жаждали побед. Но все вместе: свечи, музыка, нарядные дамы, полные нетерпеливого ожидания мужчины – являло очень приятное зрелище, умиляя сердце, умеющее радоваться человеческому счастью.

Но вот наступила, наконец, долгожданная минута: поднялся занавес, и появились актеры. Женщина, изображавшая королеву, сделала зрителям глубокий реверанс, и все захлопали в ладоши. Хлопанье в ладоши в Англии, по-видимому, означает одобрение. Обычай довольно нелепый, но в каждой стране, как тебе известно, есть свои нелепости. Я, меж тем, равно дивился как подобострастию актрисы, которой следовало держаться как приличествует королеве, так и легковерию зрителей, выражавших ей одобрение прежде, чем она успела его заслужить. Кончив раскланиваться с публикой, королева начала диалог с неким многообещающим юношей, изображавшим ее наперсника. Оба они пребывали в крайнем отчаянии, ибо, как оказалось, королева пятнадцать лет тому назад потеряла ребенка, драгоценный портрет которого она все еще носит у себя на груди, а ее добросердечный собеседник разделяет все ее печали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю