Текст книги "Шёпот ветра (СИ)"
Автор книги: Ольга Заушицына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
И я пошла на их зов, совершенно не задумываясь над своими действиями.
– Ты вообще меня слушала, Сватова? – недовольно осведомился музыкант, опасливо косясь на мою руку.
– Стой смирно, – скомандовала я, пытаясь дотянуться до макушки парня. Сделать это было непросто, но десяти сантиметровые каблуки – спасибо Кузнецовой – значительно облегчили задачу.
– Китти-Кэт, а что ты делаешь? – почему-то шепотом произнес Пашка, в попытке оккупировать мою талию своей лапищей. Попытка провалилась: я успела достигнуть цели, мгновенно отдалившись от музыканта на два шага.
– Спасаю твой имидж, – ответила на ранее заданный вопрос, продемонстрировав веточку абрикоса, усеянную белыми соцветиями. – Негоже такому бэд-бою с цветочками в шевелюре ходить.
– Я и забыл, что на твой день рождения они всегда цветут, – Пашка запрокинул голову, разглядывая цветочные облака над нами. С ветвей то и дело осыпались белые лепестки.
«Сейчас», – пронеслось в мыслях, и я быстро выпалила то, что никак не могла произнести на протяжении всего вечера:
– И ты прости меня, Паш.
Все это время, находясь рядом с Пашкой, я пыталась продумать речь, составить верные фразы. Но иногда вместо десятка пустых предложений достаточно сказать лишь одно искреннее слово.
– За что ты просишь у меня прощения, Китти-Кэт? – парень протянул руку, касаясь моих волос.
– За… – я запнулась, то ли от стыда за содеянное, то ли оттого, что музыкант вдруг шагнул ко мне, значительно сократив расстояние между нами. – За прошлое. Прости, я тогда поступила, как полная идиотка. Ты не виноват, Паш. Ни в чем не виноват, – выпалила на выдохе.
– Никто не виноват, Кэти.
«Я виновата».
– Ты пахнешь ней, – Паша снял с моих волос очередной белый лепесток.
– Вообще-то абрикос мужского рода, – как можно ровнее возразила я, стараясь не обращать внимания на его манипуляции.
– Весной, глупая, – усмехнулся краешком губ музыкант, продолжая убирать с меня лепестки. Ветер, будто глумясь над парнем, всколыхнул ветви, заставив те осыпаться ароматным конфетти.
– А ты – зимой, – поделилась я, не потрудившись задуматься над сказанным.
Мне действительно казалось, что из апреля мы перенеслись в предновогодний декабрь. Вокруг кружили снежинки, под ногами блестел лёд, а вместо прикосновений музыканта кожу обжигал мороз. Вот-вот из дома выйдут родители, папа с Пашкой примутся устанавливать фейерверк для запуска, мама поохает, что я слишком легко одета. А когда салюты угаснут, оставляя в морозном воздухе запах пороха, мы вернемся в теплый дом, где бабушка в очередной раз будет пытаться закормить Краснова до смерти.
– Не выдумывай, Сватова, – лукаво усмехнулся черноволосый, – это всего лишь «Армани», – меня обидно щелкнули по носу, оборачивая сказку в реальность.
Мы опять стояли в апреле. Далекие и чужие.
Глава 3
– Ты как, Краснов, совсем того? – не переметнула возмутиться я, отступив от этого недопоэтичного. – Я тут извиняюсь перед ним, а он мне про весну вещает!
– Кэти, – Пашка тяжело вздохнул, по всей видимости, вспомнив о своем несчастье. Обо мне любимой, конечно же. – Я же сказал, что никто не виноват. Мы были детьми. Хотя, кажется, кто-то из нас так и остался ребенком, – оскалился музыкантишка.
– По-моему, кому-то из нас много кажется, – оскалилась я в ответ. – Сейчас крестить будем.
– Заметь, ты даже не отрицаешь, Сватова.
– Заметь, ты еще можешь разговаривать, Краснов.
Мы умолкли, играя в гляделки, но, не удержавшись, одновременно прыснули со смеху.
Что с нас взять? Дураки.
– Мне не хватало этого, – посерьезнев, признался парень.
– Что, перед вашим высочеством только трепещут и пресмыкаются? – едко спросила я, игнорируя его «не хватало», что набатом гремело в голове.
– Мне не хватало тебя, Кэти, – решил добить меня музыкант. – Ну что, друзья? – он протянул навстречу мизинец, изображая жест из детства.
– Ты от фанаток мной прикрывался! – злорадно припомнила я, не спеша отвечать взаимностью. Чем меньше близких людей в моей жизни – тем меньше лжи приходиться сочинять.
– Больше не буду, – дал сомнительную клятву Краснов.
– Еще и посмешищем в ресторане выставил! – не стала сдаваться.
– Я просто тебя развлекал. Ты слишком грустная, Китти-Кэт, – пожал плечами парень, по-прежнему протягивая этот чертов мизинец.
– Зато теперь веселая, – я вскинула голову, делая вид, что разглядываю цветущие ветви. Его последняя фраза почему-то неприятно задела.
– Кать… – мягко прозвал Паша, вызывая предательский трепет внутри, но я его перебила:
– Мне Стас запрещает дружить с парнями! – с превосходством взглянула на Краснова, добавив веское: – Особенно такими, как ты!
– Даже так. А какой я? – довольно заухмылялся Пашка, сражая милыми ямочками на щеках.
«Красивый».
– Неадекватный, – не стала врать я.
– И что же ты, совсем с парнями не общаешься? – лукаво спросил музыкант.
– Только с адекватными!
– Да ладно тебе, Сватова, мы же знаем друг друга сто лет. К тому же твой Стас может спать спокойно – у меня есть девушка.
– Так значит это правда? – не подумав, выпалила я, вспоминая длинноногую красотку из глянца, которым мне тыкала Булкина с месяц назад. – Постой, ты же целовал меня!
– А ты отвечала, – учтиво напомнил о моем промахе черноволосый. – Друзья? – вновь повторил ребяческий жест Пашка.
– Друзья! – злорадно провозгласила я, на секунду сцепив наши пальцы. Лишь бы поскорее отделаться от Краснова и всех эмоций, которыми он щедро снабжал мою чуткую психику.
Ничего-ничего, Пашка у нас звезда «в самом расцвете сил». У него вон концерты, гастроли, клипы. Главное затаиться на время и не подавать никаких признаков жизни, глядишь, и оставит в покое неинтересную меня.
«Пусть лучше со своей моделькой дружит!»
– Ну всё, Краснов, мне завтра на пары еще. Спокойной ночки! – я показательно зевнула и уже по привычке, не став дожидаться реакции парня, попробовала сбежать.
– Спокойной, Сватова, – донеслось глумливое в спину. – Слушай, а ты теперь так всегда будешь убегать? Это конечно эффектно, но кто из нас после этого неадекватный?
– Господи, Краснов, я просто хочу спать! – я опять остановилась на злополучной ступеньке. – Это ты можешь всю ночь напролет кутить и потом отсыпаться до двух, а мы, законопослушные студенты, обязаны грызть гранит науки по утрам.
– Тебя точно впустят, законопослушная? – парень кивнул на запертую дверь общаги.
– Точно-точно, у меня годовой абонемент на ночные посещения, – легко призналась я, только спустя секунду осознав, что сморозила…
«…правду!»
– А зачем…
– Шутка! – поспешно перебила и лучезарно улыбнулась: – Вкусная шоколадка еще не такие двери открывала! Ладненько, пока Паш, рада встречи!
– Я тоже, Китти-Кэт.
– Ага, – я моментом преодолела все пять ступенек и опрометью бросилась к окну, требовательно забарабанив по звенящему стеклу.
– Катя! – я дернулась от непривычного обращения. – С днем рождения!
Пашка стоял на том же месте, под раскидистыми ветвями старого абрикоса, роняющим белые лепестки на землю, и проницательно смотрел на меня. Я сглотнула, игнорируя глупое желание послать все к черту и броситься к нему. Утонуть в его объятиях, уткнуться носом в ключицу, ощущая родной аромат костра и леса, и рассказать…
О том, как каждый раз вздрагиваю от тётиных звонков и подолгу не решаюсь ответить; как перед сном молюсь сама не знаю кому; и как ненавижу ту, кем я стала.
– И кто там так тарабанит?! – деревянная сворка со скрипом приоткрылась, а из нее показалось недовольное лицо нашей консьержки, Евдокии Львовны. – А, Катюшка! – старушка пошире распахнула дверь, пропуская меня. – Что-то ты сегодня рано. Не рыбный день у вас? – заметила эта находка для шпиона, а я спинным мозгом почувствовала, обострившийся взгляд Краснова.
– До встречи, Китти-Кэт, – услышала напоследок, прежде чем укрыться в стенах родной общаги.
«Прощай, Паша».
***
– До встречи, Китти-Кэт, – слова тяжелой дымкой повисли в воздухе, отчего дышать стало трудно.
О том, что ему трудно отпустить её, Паша старался не думать.
Три года – достаточно длительный срок, чтобы забыть человека. Вычеркнуть из себя. И один вечер, чтобы вновь почувствовать его под кожей. Стереть разом тысячу дней собственной борьбы с проклятыми чувствами.
Краснов запрокинул голову, вглядываясь в неровные ряды, освещенных искусственным светом окон. Интересно, какое из них её? Смотрит ли она сейчас на него? Ощущает ли эту изъедающую тоску?
«У меня есть парень», – неприятно садануло воспоминанием. И Краснов, нехотя развернувшись, направился к белоснежному внедорожнику.
Смартфон в магнитном держателе машины встретил его мигающим огоньком – новые сообщения и пропущенные звонки. Пашка в первую очередь пересмотрел последнее: звонили ему в основном только близкие люди, остальных музыкант держал на расстоянии.
«Лекс».
«Влад».
«Юля».
«Мама», – палец замер, над надписью. Пашка на несколько секунд завис, вспоминая, когда они в последний раз нормально общались. Неделя? Две? Все их разговоры с недавних пор ограничивалась дежурными «как дела?» и «все нормально». Он пытался оправдаться занятостью – у «Меридианов» планировался большой тур на родине и в странах ближнего зарубежья – но в душе Краснов знал, что избегает общения по иной причине – отец. Мать загорелась идеей помирить их спустя три года тотального игнорированья друг друга.
Олег Краснов по сегодня не мог принять выбора сына, а тот, в свою очередь, не прощал жесткого неприятия его мечты…
Прошлое…
Гитара. Первая, новенькая, с запахом лака, дерева и музыки. Паша в десятый раз поправил гитарный ремень на плече и осторожно обхватил левой ладонью гриф. Пальцы правой руки робко коснулись металлических струн, превращая яркий восторг в разноцветное счастье, отчего лицо парнишки осветило улыбкой.
Если бы Галина Николаевна сейчас увидела своего сына, то запросто опознала бы в нем веселого мальчугана, которым был Паша до трагедии…
Пальцы еще раз задели струны – звук получился так себе, но счастья от этого не убавилось. Сегодня Пашка посетил свое первое занятие, и захватывающий мир музыки маячил где-то впереди, проглядывая сквозь неплотно закрытую створку искусства. Но Краснов откуда-то знал, что у него получится. Что он сможет распахнуть эту тяжелую дверь, за которой таится так много всего неизвестного и невероятно интересного!
Быть может, причиной его уверенности служил образ брата, ловко перебирающего струны? А может, сердце, которое, казалось, играло в его груди, выстукивая удивительную мелодию?
– Что ты тут разбрынькался? – дверь с треском впечаталась в стену, а на пороге появился отец. В белой помятой майке, с засохшими пятнами вчерашнего ужина, и одних семейках он представлял жалкую картину. Однако жалеть его сын не спешил – папа опять был пьян, как и вчера, и позавчера…он пил, не просыхая, вот уже семь дней.
Неделю назад у Вовки был юбилей – «пятнадцатилетие». В их доме проходили поминки. И Пашка отчаянно не мог понять – зачем? Ведь брату так и останется четырнадцать. Он не окончит школу, не разучит новую песню на гитаре, не расскажет ему очередную веселую историю, от которой будет смешно до рези в животе.
Зачем тогда это всё?
Застолье, выпивка, пьяные песни до утра? Неужели Вове так станет лучше? Неужели это вернет его?
Не вернет. Пашка уже знал наверняка. Он испробовал тысячи способов. Обращался в мыслях к несуществующим божествам. Молился, как учила мама. Но его заветное желание так и осталось несбывшимся. Сохранилась только комната с Вовкиными вещами и гитара, которую мама почему-то запретила брать, купив взамен новую.
«У каждого из вас должна быть своя», – так ответила родительница, на Пашино удивленное «почему?»
Чего разбрынькался, спрашиваю?! – отец приблизился к нему, обдав тошнотворным запахом перегара.
Паша отвечать не спешил – знал, что в таком состоянии тот его не услышит.
– Никакого уважения к брату! – не унимался отец, наступая. – Ты скорбеть должен, а не струны дергать! – он протянул руку к инструменту, молча требуя отдать, но мальчик лишь инстинктивно обхватил гитару покрепче, прижав к себе, и враждебно взглянул на родителя.
– Ишь какой! Вы только посмотрите, как он на родного отца смотрит! – мужчина пьяно ухмыльнулся и грозно скомандовал: – Давай сюда свою балалайку, бездарь!
– Нет! – Паша упрямо качнул головой и отступил на шаг, ощущая обжигающий холод струн под пальцами левой руки. – Это моя комната! Уходи отсюда!
– Да я тебе… – отец поперхнулся от возмущения, в глазах его на миг потемнело, и ладонь сама взметнулась для удара, но Галя успела:
– Олег, не смей! – выкрикнула она с порога и стремительно бросилась к сыну, загораживая собой. – Не смей, слышишь?! – процедила сквозь зубы, заглядывая в пьяные глаза.
– Что, и второго решила извести? – мужчина опустил кисть. – Это все твое воспитание! Делаешь из пацанов каких-то неженок! А они потом…
– Еще слово, Олег, и я ухожу, – перебила Галя, в её голосе слышалась открытая угроза и бесстрашие, но Пашка видел, как у нее дрожат руки. Мальчик отпустил гитару, оставив ту болтаться на ремне, и сжал мамины ладони в своих.
В комнате вдруг стало неуютно-тихо. От этой тишины жутко мерзли пальцы на ногах, и саднило в солнечном сплетении, будто кто-то разом затолкал в тебя с килограмм пломбира.
Пашка терпеть не мог пломбир.
Набравшись смелости и покрепче сжав теплые ладони, мальчишка высунулся из-за спины матери, пытаясь понять, что происходит. Однако ничего ничего не обычного Пашке обнаружить не удалось: родители просто безмолвно смотрели друг на друга, хотя он по-прежнему ощущал дрожь в маминых руках.
– Понял, Галь, – первым обрел голос мужчина, заставив мальчика вернуться в укрытие. – Только и ты меня пойми. Он и мой сын тоже. И я – против! – ткнул в сторону новых нотных тетрадей, разбросанных на кровати. – Он защититься должен уметь! Постоять за себя! А не на гитаре лабать и плясать. Много эта музыка нашему Вовке дала? Если бы…
– Твое «если» ничего не изменит, Олег, – опять перебила его жена. При Паше она избегала разговоров о Вовиной смерти – очередной совет психолога. – И думай лучше о бизнесе. Скоро все к чертям прогорит, а нам еще сына растить! – зло добавила Галя. Её по прежнему грызла совесть за убитые часы на работе, которые она могла бы подарить Вовке. Теперь, с депрессией мужа, и его участившимися запоями, совесть не просто грызла – она ежедневно оставляла ожоги на душе беспрерывным «зря», которое жгло в груди, стоило только взглянуть на их нынешнюю жизнь.
– Бизнес, – презрительно выплюнул мужчина. – Тебя только бабки и волнуют! У меня горе…
– У меня тоже горе, Олег! У нас горе! – её голос в конце чуть дрогнул, выдавая слабость. – Но как ты сказал, Паша и твой сын, так что вместо того, чтобы со своими дружками водку глушить, лучше подумай о его будущем. Какой ты ему пример подаешь, Олег?! Чего он научится, глядя на все это?!
Слова жены ощутимо саданули, заставив виновато уставиться в пол. Пример… Последнее, о чем думал Олег, так это о семье. Да и какое ему может быть дело до близких, если все его мысли занимал Вовка? Стоило мужчине закрыть глаза, как он снова переносился в тот день, что позже стал его личным адом. И он сгорал в нем, вновь и вновь, тщетно пытаясь затушить пожар алкоголем.
– Иди на кухню, – примирительно выдохнула Галя, увидев смятение на лице мужа. – Я обед накрою.
– Спасибо, – поблагодарил тот, сам не зная за что. Он уже собирался уйти, как взгляд внезапно ухватился за Пашкины руки, которые с отчаянием цеплялись за кисти матери.
Подбадривающий жест был принят за трусоватость, что злила похлеще неумелой игры на гитаре.
Нет, повторять свои ошибки он больше не станет.
Да и второй ад вряд ли удастся пережить…
– Но вместо музыки он пойдет на борьбу! – тоном, не терпящим возражений, заявил мужчина. Он хотел, чтобы сын мог защитить себя. Научился выживать в этом хищном мире. – Хватит делать из пацана бабу. Из друзей вон только одна сопливая девчонка.
– Олег! – возмущенный Галин окрик достался спине мужа, который ушел, оставив последнее слово за собой. – Ты в порядке? – женщина обернулась, с тревогой заглядывая в лицо сыну.
– Катя не сопливая! – буркнул Пашка, не понимая, какое отцу дело до его друзей. Ему, может быть, тоже папины друзья не нравятся, но он-то молчит!
– Ну, конечно нет, котенок, – Галя облегченно улыбнулась, втайне обрадовавшись, что девочка – единственное, на чем заострил внимание сын. – Будешь есть? – она привычно пригладила его волосы. – Я в комнату принесу, если не хочешь с папой…
– Не хочу, – Паша отклонился от материной ладони, отступая на шаг. Под пальцами вновь чувствовался холод струн.
– Ладно, я пойду…нам с папой нужно кое-что обсудить.
– Мам, – позвал сын, когда Галя достигла дверного проема, – не бойся его, – от взгляда серых глаз по телу прошелся озноб.
– Не буду, – пообещала она. – Паш…а ты, не боишься? – неловко спросила женщина и тут же пожалела – её пугал возможный ответ ребенка.
– Иногда, – односложно отозвался тот. Мальчик уже сидел на кровати, полностью сосредоточившись на инструменте в своих руках. – Вы же не заберете её у меня? – Пашка указал на гитару.
– Конечно, нет. Она твоя, сынок, – сипло выдохнула женщина, переосмысливая «иногда» сына. Ей хотелось видеть своего мальчика счастливым и открытым ребенком, а не тем отшельником, в которого он превратился.
Или…они сделали его таким?
Внутри что-то треснуло: звонко и больно. Так ломаются души, так приходит отчаянье, а вместе с ним и решения…
Может, развод – единственный выход?
Галя ушла, оставляя Пашу наедине с тяжелым грузом родительских надежд. Они всё время видели в нем кого-то другого: отец – борца, человека, способного перегрызть глотку за собственное право на жизнь; мать – душу компании, отзывчивого парня, за которым будут тянуться другие.
Видели в нем Вову.
Жаль, что наши желания порой оборачиваются против нас самих. Но об этом Красновы узнали лишь по пришествии многих лет…
***
Наше время…
Звук рингтона заставил вздрогнуть, вырвав его из мира воспоминаний.
«Юля», – горело на экране мобильника. Пашка несколько секунд смотрел на надпись, борясь с внутренними противоречиями, но всё-таки сдался и провел большим пальцем по экрану:
– Тебя нет, – вместо приветствия сказала девушка.
– Я в курсе, – немногословно ответил музыкант, разглядывая цветущий абрикос. В мыслях тот час возник образ Кэти: с белыми лепестками в волосах, горящими глазами и натянутой, совершенно неискренней улыбкой. Последнее стеной пролегало между ними, вызывая непреодолимое желание разрушить преграду. Заставить её стать прежней.
Но как она может стать прежней, если и он давно не тот парень, помешанный на своей лучшей подруге?
Помешательство. Не влюбленность, а именно помешательство. Вот как Краснов обозвал свои чувства спустя годы. Неразделенная любовь – это жалкое обозначение придумали такие же наркоманы, как он, подсевшие на человека, словно на героин. Настоящее – только взаимное. От остального нужно лечиться.
Ну, или сделать так, чтобы ты сам стал чьим-то наркотиком…ядом.
– И на вечеринке тебя не было, – поделилась Юля. В её спокойном голосе не звучало упрека или раздражения, скорее тоска. Однако Пашка знал, что она злится.
– Я встретил одного человека, – парень чуть замялся, – давнего друга. Прости, что не предупредил.
– Не страшно, Паш. Ты ничего такого не пропустил. Как всегда, скука смертная, – опять соврала собеседница, за полгода отношений Краснов хорошо изучил её, хоть и виделись они не часто.
У этих двоих в приоритете стояла карьера, оставляя чувствам места на галерке. Но Юлины приоритеты в последнее время переносили изменения. Она чаще звонила, писала, ездила к нему в другие города, где «Меридианы» давали концерты.
Юля «подсела» на него – об этом Пашка тоже знал.
– Паш, ты… – голос задрожал, впервые выдав эмоции своей хозяйки, – приедешь?
– Я? – музыкант прикрыл глаза ладонью, прокручивая в голове сегодняшний поцелуй с Кэти. – Нет. У меня вылет в восемь, нужно выспаться. Прости.
– Ясно. Тогда спокойной ночи, Паш.
– Спокойной, – Краснов сбросил вызов, ответив на Юлино «люблю тебя» частыми гудками.
Парень немедля провернул ключ в замке зажигания, заставив автомобиль ожить, и сорвался с места, размывая мир за окном. Огни растекались в длинные полоски света, силуэты людей то возникали, то растворялись безликими тенями, привычные здания трансформировались в неизведанные ландшафты, а фары, мчащихся навстречу машин, и вовсе походили на шаровые молнии – одно неосторожное движение и ты труп.
Скорость дарила свободу. Позволяла ему быть кем-то другим, пожирая все чувства и мысли. Их черед настанет позже. А сейчас…сейчас перед музыкантом расстилалась бесконечная ночь, а беспорядочному стуку сердца в груди подпевала девушка. Её яркое меццо-сопрано могла слышать многотысячная аудитория радиостанции, но пела она только для одного:
Мой холодный мальчик, северный Норд,
Сколько стуж у тебя внутри?
Твои айсберги бьют мои корабли,
В твоих льдах не найти любви.
Мой далекий мальчик, полночный принц,
Скольких ты уже отравил?
У тебя десятки праздничных лиц,
У меня лишь маски одни.
Мой любимый мальчик, сказочный Кай,
Сколько Герд ушло за тобой?
Мне не стать тебе ни судьбой, ни войной,
Только льдом на сердце, принц мой…
