Текст книги "Шёпот ветра (СИ)"
Автор книги: Ольга Заушицына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
– Спасибо. Обойдусь как-нибудь без ваших советов, – грубо бросил Краснов, встав плечом к плечу с Катей. Ему претило, что какая-то городская сумасшедшая подслушивала их.
– И этот гордый, – незнакомка недовольно поцокала языком и с усмешкой посмотрела на Катю. – Совсем, как наш Стасик, скажи, Катюх? Э-эх, не умеем мы с тобой мужиков выбирать, подруга.
– Милана?! – изумленно воскликнула Сватова, по-новому взглянув на девушку. Многое встало на свои места: платье, прическа, украшения…
Но что она здесь забыла?
– Что, не ожидала?! – широко улыбнулась Лукьянова. – Вот мы и встретились, подруга. Прямо в день моей свадьбы! Символичнее и не придумаешь.
Кате от её последних слов стало дурно. И она покрепче перехватила Пашкину руку.
– Ты её знаешь? – наклонившись к ней, тихо спросил Паша.
– Это невеста Стаса. Бывшая, – в тон парню ответила Катя, ощущая, как от беспричинного беспокойства потеют ладошки. Что-то было не так. Милана не должна быть здесь.
– Кстати, Катюх, вижу, ты уже выздоровела? Э-эх, надо было Вадику сказать, чтобы он получше тебя отделал.
– О чем ты?
– Неужели Стасик тебе не рассказал? Хотя, это вполне в его репертуаре. Как он может так низко пасть в твоих глазах? Боже упаси, если его шлюшка узнает, что это именно его невеста приказала её избить.
– Так это ты, – Краснов, поддавшись эмоциям, шагнул было к незнакомке, да так и замер, напоровшись взглядом на дуло пистолета.
– Стой где стоишь, красавчик, – Милана поудобнее перехватила вороненый ствол. – Я с десяти лет стрельбой занимаюсь, уж будь уверен, не промахнусь. Это и тебя, сучка, касается! – теперь оружие указывало на Катю. – А ну быстро бросила мобильник на землю!
В тишине ночи раздался громкий стук упавшего на бетон смартфона. Пашка почувствовал, как дрожат девичьи пальцы в его руке, и ободряющее сжал их. Происходящее походило на какой-то новый уровень сюра. Спятившая невеста, пустое больничное крыльцо, дождь, и они с Кэти под дулом пистолета… Такого не бывает. Такого просто быть не может! Парень осторожно отклонился в сторону и попытался сквозь огромное окно разглядеть больничный холл. Должен же там хоть кто-то дежурить!
– Ай-ай-ай, какой нехороший мальчик, – Милана, играючи, пощелкала курком. – Знаешь, я сначала хотела прикончить её, – она кивнула на притихшую Катю, – но, кажется, передумала. Будет гораздо интереснее наблюдать, как эта шлюшка убивается по тебе. Око за око, зуб за зуб, парень за парня…красота! – на этих словах она передернула затвор и опять нацелила ствол на Пашу.
– А Стас был прав, – неожиданно-звонко произнесла Сватова, – ты и вправду поехавшая. Я бы тоже от такой сбежала.
– Что ты несешь, дрянь?
Пашка тоже недоуменно посмотрел на Кэти: «Что она, мать твою, вытворяет?»
Но, когда Сватова выдернула свою руку из его ладони и встала между ним и Миланой, он понял…И ужаснулся. В груди запылало от нехватки кислорода, а пульс в ушах загрохотал с такой силой, что он уже не разбирал, что Кэти там такого говорила. Он вдруг почувствовал себя вновь маленьким, семилетним мальчиком, которого грабители закрыли в ванной. Тем Пашей, который так и не сумел спасти своего старшего брата.
Только на месте Вовы теперь была Катя…
Милана Лукьянова была из числа тех счастливцев, которым повезло родиться в обеспеченной семье. Личный пони, частные концерты от обожаемых кумиров, уикенды в «Диснейленде», каникулы на экзотических островах, наилучшие учебные заведения и собственная художественная галерея в центре столицы. Да, пожалуй, у Миланы было всё и даже больше. Кроме одного. Её не любили.
Ещё с пеленок она привыкла к некой «безучастности» родителей по отношению к себе. Вечно занятой отец, у которого на уме только бизнес, и витающая в своих эфемерных мирах мать-художница. Каждый из них жил своей жизнью, в которой почему-то не нашлось места собственному ребенку. Хотя Милана из всех сил старалась «отвоевать» для себя это треклятое место.
Так, чтобы стать хоть чуточку ближе к отцу, она решилась разделить с ним его давнишнее увлечение стрельбой и охотой. Папа и вправду поначалу загорелся этой идеей. Он даже самостоятельно, без помощи каких-либо посредников, учил её, как правильно обращаться с оружием, вывозил в лес, объяснял как добивать животных, чтобы те не мучились. Но однажды, после их очередной совместной вылазки, Милана жутко простыла и тяжело заболела. С тех пор отец жестко отвергал её интерес к охоте. И всё, что у нее осталось, это редкие «соревнования» по стрельбе в выходные.
С матерью дела обстояли ещё хуже. Белла Лукьянова была талантливой художницей и крайне сложным человеком. Будучи несмышленым ребенком Мила часто ассоциировала маму с феей. То, как она писала картины, с какой легкостью создавала целые миры на холсте – восхищало. Именно благодаря матери Лукьянова открыла для себя живопись. Однако мать, в отличие от искусства, так и осталась для нее чем-то недосягаемым. Чужим. Феей, которая с течением времени превратилась в обычную, среднестатистическую ведьму, что сумела «залететь» от влиятельного бизнесмена, обеспечив себе безбедную жизнь и выторговав художественную студию в Барселоне, в качестве подарка за рождение наследницы.
Живопись и стрельба не сработали. Как и безобразное поведение на уроках, вечные приключения на вписках и проблемы с наркотиками. Максимум, что она получила – заточение в наркологической клинике и избитые угрозы о лишении наследства.
А потом случился Стас и всё поменялось. Впервые в жизни её оберегали. О ней заботились. Не из чувства долга, а просто так. Потому что он любил её, а она… Она не умела любить. По крайней мере, так утверждал психолог, с которым Мила, по прошествии времени, пыталась «проработать» свои тригерры.
И пока врач нес очередную чушь о том, что ей следует «отпустить и двигаться дальше», спроецировав в голове счастливое будущее без Стаса. Милана решила не просто проецировать, а создавать. С участием Сереброва, конечно же. Ведь только рядом с ним она была по-настоящему счастливой.
Жаль, что Стас совсем иначе представлял свое будущее…
– Мил…Милочка, – Леся опустилась перед ней на колени и безуспешно попыталась вырвать тяжелую бутылку из рук. – Пойдем в дом, а? Ну, что ты тут сидишь?
– А я, Лесечка, оправдываю затраты. Ты вообще в курсе, сколько это дерьмо стоит? – Лукьянова обвела пьяным взглядом нарядный сад: ряды складных стульев, украшенный папоротником, анемонами и красными маками, проход, и пышную белоснежную цветочную арку. – О, а за эту чушь папочка вообще отказывался платить, – она ткнула в цветочные облака над головой, сотканные из бесчисленного количества связок глицинии. Флористы-декораторы убили на воплощение этой её мечты почти четыре дня. Подумать только, целых четыре дня! А отцу Стаса понадобилось не больше минуты, чтобы сообщить, что его драгоценный сыночек сбежал.
Милана поморщилась, вспомнив подобострастные «оправдания» несостоявшегося свекра, и опять отхлебнула обжигающий виски.
– Блин, еще и дождь начинается, – не проникшись речами подруги, недовольно протянула блондинка. – Так, Милка, вставай, давай! В доме пострадаешь! Заодно и переоденешься…
– Видишь. Даже погода против нашего брака, – запрокинув голову к цветочным гирляндам, протянула Лукьянова. Мелкие капли дождя вместе с опадающими лепестками касались её лица и волос. – А я ведь люблю его, Лесь. Может неправильно, может слишком эгоистично, но люблю же… – девушка прикрыла глаза, сдерживая горькие слезы. Где-то под ребрами больно билось разбитое сердце. – За что он так со мной, разве нельзя было по-нормальному?
– А ты сама-то, Мил, по-нормальному с ним обошлась? – Леся встала и поплотнее запахнула тонкий палантин. – Я же сто раз говорила тебе – насильно мил не будешь!
– Но ведь он тоже любит меня! – Милана с раздражением смахнула со щеки лепесток и перевела взгляд на подругу. – Я знаю! У него же вся комната моими картинами увешана! Понимаешь, моими! До сих пор!
– И что с того? С собой он чего-то эти картины не взял, когда сматывал от тебя. Пойми ты уже, наконец, что Стас – это напрасная трата времени и нервов. Тебе нужен нормальный мужик, Лукьянова. Любящий, верный мужик!
– А мне не нужен нормальный и любящий, – упрямо повторила Мила, делая новый глоток виски. – Я же мазохистка, Лесечка!
– Ты чокнутая, – угрюмо отозвалась та и, подавив тяжелый вздох, накинула палантин на голову. Дождь с новой силой забарабанил по их ненадежной цветочной сени, безжалостно обрывая соцветия глицинии. – Мил, я тебя очень прошу, пойдем в дом, а? Простудишься же!
– Вот и отлично! – кивнула Лукьянова, продолжая опустошать бутылку. – Заболею и сдохну! Все равно я никому не нужна.
Леся вздохнула, с жалостью разглядывая подругу. Уставшие, воспаленные глаза, потекший макияж, дрожащие руки. Она вспомнила, какой счастливой Милана была сегодняшним утром. Как сияла её улыбка. Как играли милые ямочки на щеках…
– Убила бы твоего Сереброва, – зло бросила блондинка. Какой бы плохой Мила не была – такого она не заслуживала. – Ладно, я тогда за зонтом и курткой сгоняю, что ли. Простынешь ведь…
Милана вновь осталась наедине с бесполезными свадебными декорациями и початой бутылкой пятидесятилетнего «Макаллана».
– Скотина, даже не попрощался со мной, – раздраженно прошептала она, разглядывая помолвочное кольцо с огромным бриллиантом, которое ей якобы подарил Стас. Ложь. Всё вокруг было ложью. Её больной выдумкой. И его она, получается, тоже выдумала… – Ненавижу! – Милана с отчаянным рыком, содрала украшение с безымянного пальца, и запустила то в нарядную арку. Место, где они со Стасом должны были принести друг другу клятвы. – Ненавижу! – следом за кольцом полетела бутылка. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу!
Девушка всхлипнула и уткнулась лицом в пышную юбку. Капли дождя нещадно жалили обнаженную спину, но она почти не чувствовала их холода. Ничего не чувствовала, кроме как дикой агонии разбитого сердца.
Милана никак не могла понять, за что? Почему он так чудовищно с ней обошелся? Не только бросил её, а еще и унизил. Позволил ей организовать свадьбу, пригласить гостей, надеть платье и фату, чтобы в итоге выставить перед всеми полной дурой.
Жестоко. Расчетливо. И так не похоже на её Стаса…
При последней мысли в голове что-то щелкнуло. Милана вдруг оборвала свой надрывный плач, икнула, и резко выпрямилась.
– Так всё, Лукьянова, – рядом с ней опять возникла запыхавшаяся Леся. В одной руке девушка сжимала костяную ручку большого черного зонта, а во второй – вязанное нечто. – На вот, накинь и пойдем, – на колени Миланы упал серый кардиган. – И учти, если ты сейчас же не встанешь…
– Да иду я, Лесечка. Иду, – Мила резво соскочила со складного стула и, проигнорировав предложенное место под зонтом, зашагала в направлении огромного особняка. Ей нужно было как можно скорее попасть в отцовский кабинет.
***
– Вы прибыли в пункт назначения, – звонко известил навигатор девичьим голосом.
– Благодарю! – горячо поблагодарила шатенка, и невольно скривилась – горечь от принятой таблетки по-прежнему саднила на языке.
Криво припарковавшись, Милана заглушила мотор и вперилась взглядом в горящие окна больничного корпуса. Где-то там, на высоте третьего этажа, находилась та, что посмела перекроить её судьбу… Лукьянова пьяно усмехнулась. И как она сразу не догадалась? Девчонка. Во всем была виновата мерзкая плутовка из клуба!
Не будь её, всё сложилось бы иначе. Не будь танцовщицы, она бы сейчас сидела за праздничным столом рядом со Стасом и с вежливой улыбкой слушала пафосные речи гостей… Или бы целовалась с ним под крики «горько!»… Или бы просто танцевала в его нежных объятиях…
Но Катерина Сватова существовала. Спала, ела, дышала, и как ни в чем не бывало правила чужими жизнями. Вот почему Стас так и не смог смириться с их женитьбой. Почему говорил ей все те жестокие, обидные слова. Почему бросил её, как какую-то дворнягу, за несколько часов до свадьбы. Наверняка шлюха всё это время мутила воду и настраивала Сереброва против нее.
– Катя-Катерина, маков цвет, – слегка заплетающимся языком пропела Лукьянова и расхохоталась. Решение, пришедшее ей в голову ещё там, в нарядном саду, показалось необычайно простым и точным. Как дважды два. – Без тебя мне сказки в жизни нет, – девушка подхватила с соседнего сиденья пистолет, прежде украденный из кабинета отца, и спрятала его в потайном кармане свадебного платья, которое так и не удосужилась переодеть.
Продолжая напевать, Лукьянова выбралась из машины и поежилась, стоило холодным каплям коснуться её разгоряченной кожи. Дождь подгонял: не оставлял шанса на сомнения, заставлял уверенно идти вперед. Юбка тихо шуршала, волочилась тряпкой по брусчатке, тяжелый пистолет неудобно оттягивал карман, ударяясь при каждом шаге об бедро, а фата насквозь промокла и неприятно липла к спине. Наконец, девушка шагнула под широкий козырек здания и застыла. Сквозь огромные светящиеся окна проглядывал просторный больничный холл с пустующей стойкой регистрации. Милана глупо захихикала – Катерине Сватовой определённо сегодня «везло», – и сунула руку в карман. Металл оружия знакомо холодил кожу и придавал небывалой уверенности. Метр… Два…. И вот она уже почти касается ручки входной двери и тут же опрометью бросается к ближайшей колонне…
Дверь, в которую Мила так и не вошла, открылась. Раздались шаги, а следом – голоса. Мужской и женский. Её голос. Милана точно знала, что это она – Серебровская шлюха. Пусть и видела её лишь мельком, но лицо той, что разрушила её жизнь, она узнает даже под жестким кайфом.
Тем временем разговор на крыльце набирал обороты. Лукьянова прислушалась и, сдерживая новый приступ смеха, зажала рот ладонью. Парочка выясняла отношения. Банальщина! Забавляясь, девушка притихла, пытаясь вникнуть в суть чужих страстей. Однако ей быстро наскучило, и она решила «явить себя»…
Вышло эффектно. Но когда она достала пистолет, получилось еще эффектней.
Чего только стоили перекошенные лица парня и девицы! Они боялись. Мила чувствовала их страх всем нутром и упивалась им. Честно сказать, она никогда не понимала отцовскую страсть к охоте. Ей часто становилось жаль невинных животных, которые вынуждены были расставаться с жизнью в угоду кому-то. Однако теперь Милана поняла…
– А Стас был прав, – неожиданно-звонко произнесла девчонка, шагнув вперед. – Ты и вправду поехавшая. Я бы тоже от такой сбежала.
– Что ты несешь, дрянь? – Лукьянова дернулась, но быстро собралась и поудобней перехватила вороненый «Глок».
– Знаешь, он мне много чего о тебе рассказывал, – будто не слыша её, продолжала болтать та. – Про твои вечные измены, ваши ссоры и про то, как ты решила женить его на себе, заявив, что ждешь ребенка. Кстати, вижу, Стас и тут не соврал. Ты и вправду не беременна, – девица насмешливо посмотрела на Милин живот. И это стало последней каплей…
Лишь на мгновение, когда она встретилась с серыми глазами парня, её рука дрогнула, но рефлекс выработанный годами не подвел и палец уверенно нажал на курок, заставляя пулю исполнить свое жуткое предназначение.
Однако Катерине Сватовой в очередной раз везло. Мальчишка сообразил и в последний момент оттолкнул её, подставляясь под пулю.
Время приостановилось, стало тягучим, словно вязкий кисель. Затаив дыхание, Лукьянова наблюдала, как, коротко вскрикнув, парень оседает наземь. Как шок в девичьем взгляде сменяется паникой. И как медленно рассеивается дымок над отцовским «Глоком». Будто во сне… Она вдруг очень захотела, чтобы происходящее оказалось сном. Страшным кошмаром, который обязательно развеется поутру.
– Помогите! На помощь! Кто-нибудь…
Душераздирающий крик девчонки моментально отрезвил. Мила испуганно икнула, во все глаза разглядывая мальчишку, что сломанной куклой лежал на холодном бетоне. На его белой худи быстро распускался алый цветок. Как те маки в её свадебном букете…
В ушах зашумело, а к горлу подкатил тошнотворный комок. Милана крепко зажмурилась, пытаясь стереть из сознания пугающую картинку. Но посторонние громкие рыдания мешали забыться.
– Заткнись! – отчаявшись, заорала она, но так и осталась не услышанной.
Девица, не замечая никого вокруг, баюкала голову парня на коленях и завывала словно волчица. Истошно, тягостно. Совершенно невыносимо.
Мила опять зажмурилась, зажала уши, не выпуская пистолет из хватки. А потом, не выдержав, в несколько шагов приблизилась к танцовщице:
– Я сказала, заткнись! – шумно дыша, потребовала она, и приставила дуло пистолета к чужому виску.
Рыданья резко оборвались. Катя медленно повернула голову и встретилась с ней взглядом:
– Стреляй, – с ледяным спокойствием произнесла она, удивляя.
Рука с «Глоком» мелко задрожала.
– Клянусь, ещё слово, Сватова, и я сам в тебя выстрелю, – едва слышно прозвучало поблизости. И Лукьянова с опозданием осознала, что этот хрипловатый голос принадлежит сероглазому.
Пистолет с громким звяканьем упал на пол. Следом рухнула и Мила.
Уткнувшись лицом в колени, девушка с облегчением расплакалась…
Глава 18
Что чувствуешь, когда в тебя летит пуля? Каково это – знать, что ты умрёшь? Просто исчезнешь, оставшись для кого-то воспоминанием. Светлым ли, горьким… Неважно. Тебя уже не трогает такая мелочь. Потому что тебя-то и нет.
Ты – ничто.
Сидя в светлом больничном коридоре, пропахшим медикаментами и хлоркой, я тоже ощущала себя ничем. Убойные дозы успокоительного, которыми меня пичкали, действовали не хуже какой-то там угрозы смерти. Будто кто-то в твоей голове щелкнул огромным выключателем, вырубив одним махом все эмоции.
Жаль, что с мыслями такое не прокатывало.
Все эти дни, что Паша находился в реанимации, я размышляла о собственной жизни и совершенных ошибках. От смерти родителей до Пашкиного ранения. Картинка вырисовывалась не то чтобы оптимистичная. Получалось, что если исключить существование Катерины Сватовой в корне, у моих близких могла сложиться вполне себе отличная судьба.
Не будь меня, папа с мамой не разбились бы. Не будь меня, Милана не выстрелила бы в Пашу. Не будь меня…
– Привет! – Пашкина мама аккуратно притворила металлопластиковую дверь реанимационной и широко улыбнулась мне.
– Здравствуйте! Есть хорошие новости? – расправив плечи, осторожно спросила я.
Обычно родители Краснова выходили оттуда в менее радужном настроении. Особенно в первые дни, когда Пашу сильно лихорадило, и врачи то и дело назначали ему всё новые и новые препараты…
– Очень хорошие! С завтрашнего дня Павлика переводят в общую палату, – не переставая улыбаться, воодушевленно ответила теть Галя. – Врачи дают отличные прогнозы. Сказали, что с такими темпами послеоперационный период может значительно сократиться.
– Здорово! – несмотря на отупляющее действие успокоительных, искренне обрадовалась я. Внутри слабо шевельнулись чувства. То ли облегчение, то ли счастье. Так сразу и не разберешь.
– А у тебя как дела? – пытаясь заглянуть мне в глаза, спросила женщина.
Я мгновенно уставилась на свои новенькие тапочки с плюшевыми зайцами и бросила уже привычное «нормально». Подумав, нерешительно добавила:
– Вот, выписывают завтра.
Всё-таки не хотелось обидеть тетю Галю своей замкнутостью. Ей и без меня проблем доставало. А тут ещё бывшая подружка сына со своими закидонами… От мыслей о «бывшей» в душе что-то вновь всколыхнулось. Словно мимолетный сполох. Запылало и тут же угасло.
– О, так это же отлично! – женщина опустилась на скамейку рядом со мной и бережно взяла меня за руку. – Честно говоря, мне кажется, что те лекарства, которые тебе назначили… плохо на тебя влияют. Ты сама на себя не похожа, Кать.
– Это всё успокоительные, – я скосила взгляд, исподволь разглядывая чужую ладонь, что ободряюще сжимала мои пальцы. Теплая, нежная, будто мамина. – После того, как Пашу… В общем, мне после травмы вредно волноваться.
– Он опять спрашивал о тебе, – Галина Николаевна в упор посмотрела на меня, однако я по-прежнему продолжала пялиться на тапки и делать вид, что не замечаю её попыток выйти со мной «на контакт».
– Ясно, – тихо обронила я, не найдя ничего лучшего для ответа.
Женщина тяжело вздохнула и ласково погладила костяшки на моей руке:
– Я не знаю, что между вами произошло… Но поверь, любые обиды и недомолвки можно решить с помощью обычного разговора. Вам нужно просто поговорить, Кать. И все наладиться. Я уверенна.
А я вот была уверенна абсолютно в противоположном. Вряд ли Паша так легко простит меня. Если вообще простит…
– Ну, так что? Может, зайдешь? – продолжала наседать Пашкина родительница.
– Давайте лучше завтра, – я выдавила из себя фальшиво улыбку и осторожно высвободила руку. – К тому же, мне уже на укол пора. Не то снова ругать будут. Сегодняшняя медсестра ужас, какая строгая.
Я поднялась и, скомкано попрощавшись, направилась в свою палату – собирать вещи. Лгать у меня по-прежнему получалось неплохо.
***
Две недели спустя…
Мир понемногу становился резким и обретал вкус. Я опять могла жить. Могла улыбаться Маринкиным шуткам и Лизкиным нравоучениям. Высыпаться. Радоваться чему-то простому. И думать о Паше не шестьдесят секунд в минуту, а где-то тридцать…
После выписки из травматологии и отказа от успокоительного, моя реальность внезапно перевернулась. Может, это случилось и раньше, но из-за лекарств, всю мочь катастрофы я смогла осознать лишь стоя в одиночестве посреди нашей с Лизой комнаты с расстегнутой сумкой у ног.
Наверное, что-то подобное я испытывала после гибели родителей. Когда от невообразимой силы горя тебя буквально выворачивает наизнанку. Дробит, словно в мясорубке. И ты больше не чувствуешь себя целым. Ты – это какая-то неоднородная масса из апатии, слез, уныния и примитивных желаний. Это гадко, неприятно и действительно тяжело. Но если рядом с тобой есть любящие люди – ты выкарабкаешься.
К счастью, у меня такие люди были.
Да, своим нынешним состоянием я обязана именно подругам. Девчонки постоянно тормошили, развлекали или (чаще всего) допекали меня всякой ерундой, не давая впасть в такую желанную депрессию. Даже когда мне стало значительно лучше, и я по сложившейся традиции решила отправиться на летние каникулы в свой родной город, эти доставучие особы увязались следом…
– Моськин-Матроскин, ты что, всё это время меня караулил? – я затянула потуже пояс вафельного халата и с удивлением посмотрела на полосатого друга, который, словно сторожевой пес, поджидал меня у двери в ванную. – А еще говорят, что собаки преданнее котов. Ничегошеньки они не понимают. Скажи, Моськин? – я подхватила бывшего питомца на руки и, под его громкое тарахтение, прошлепала в выделенную нам с Лизой спальню.
В комнате пахло старой мебелью и спелыми абрикосами. Матроскин тут же спрыгнул с моих рук и забрался на широкий подоконник, высматривая на зеленых ветвях птиц.
Из открытого окна донесся звонкий Маринкин голос:
– Вот такие пироги, теть Глаш. А потом эту психованную прямо там, на месте, и повязали!
Заслышав, о чем именно болтает подруга я, не сдержавшись, закатила глаза. Опять Булкина за свое. То есть, за мое. Мало ей общаги, так она и здесь решила посплетничать. Не знаю почему, но Маринке жутко нравилось рассказывать о той страшной июньской ночи, которую я предпочла бы навсегда забыть. Меня, по сей день, бросало в холодный пот, стоило вспомнить Пашин угасающий взгляд и его залитую кровью одежду…
– Ой, что творится! Страшно жить! – заохала в ответ Галифа Семеновна. – И что ж её, посадят теперь?
– Да её без суда и следствия сразу в дурку определили! Наверняка папочка отмазал! Он у нее знаете кто?
«Ну, Булкина! Трепло!» – я сердито стянула с волос полотенце и принялась искать в своей дорожной сумке фен и расческу. В мой родной город мы прибыли только нынешним утром и разобрать чемоданы ещё толком не успели.
– Дела-дела! – опять громко запричитала пожилая женщина. – А парень-то? Выжил?
– Выжил…
Рев фена заглушил навязанный разговор. Котяра недовольно зыркнул на меня, а потом, потянувшись, сиганул с подоконника на дерево. Я только головой покачала. Сколько лет прошло, а он такой же.
Матроскина я знала ещё котенком. Тогда он точно так же бросал на меня испепеляющие взгляды, стоило включить пылесос или фен, и гонял по дому полосатой ракетой. С тех пор изменилось только одно – дом. После гибели родителей, кота пришлось отдать Галифе Семеновне – когда-то закадычной подруге моей бабушки. У Лины была аллергия на котов, а взять его с собой в общагу я никак не могла. Вот так мой Моськин и прижился у чужой женщины. А вместе с ним и я.
К тете Глаше я регулярно наведывалась два раза в год. Матроскина проведать. Ну, и маму с папой навестить.
– Эй, Кать! Катька! – послышался Маринкин ор, стоило выдернуть шнур из розетки.
– Чего тебе? – недовольно отозвалась я.
И этот человек ещё клялся, что будет вести себя скромно и сдержанно?! Да она орет так, что её весь поселок слышит!
– Купишь в городе пару плиток шоколада?! Я хочу угостить Галифу Семеновну брауни.
– Ну что ты, Мариночка! Не стоит из-за меня суетиться, – попыталась отвертеться женщина. Но разве от Булкиной отвертишься?
– Не скромничайте теть Глаш! Один раз живем!
А я что говорила? В этом вся Маринка: если уж втемяшит себе что-то в голову – не угомонится до тех пор, пока не осуществит задуманное.
– Кать, ты запомнила: две плитки черного шоколада, какао, масло и пакетик разрыхлителя!
– Ты же час назад просила купить колбасу и квас для окрошки! – сварливо припомнила я, уже предвкушая те баулы, которые по «щучьему велению» Булкиной придется тащить на себе.
– Ой, а можешь тогда и мне взять солнцезащитный крем?! Я свой дома оставила, – решила присоединиться к нашим перекрикиваниям Кузнецова.
Наверное, Галифа Семеновна уже десять раз пожалела, что разрешила моим «милым и скромным» подругам пожить у нее.
– А тебе ничего не надо? – взглянув в распахнутое окно, ворчливо спросила у Матроскина. Усевшись на толстой ветке абрикоса, кот с легким прищуром сверлил меня недоверчивым взглядом. Как бы ожидая с моей стороны очередного подвоха в виде фена.
– Кать, ты давай там, поторапливайся! – опять заголосила на всю округу Маринка. – А то с такими темпами мы без ужина останемся!
– Спасибо, Марина! Чтобы я без тебя делала?! – совершенно искренне воскликнула я.
И правда, чтобы я без них делала?
– Вот предательницы! Даже на остановке не встретили!
Тихо возмущаясь себе под нос, я упрямо тащила в руках неподъемные пакеты из супермаркета.
Хоть поселок, в котором проживала Галифа Семеновна, официально и считался частью города, с инфраструктурой тут было туговато. Всего лишь парочка остановок на всё поселение и автобус, который курсирует по одному и тому же маршруту. С продуктовыми дело обстояло примерно так же. Местные предприниматели давно привыкли, что люди в основном отовариваются в крупных супермаркетах города, и не спешили пополнять полки своих пыльных магазинчиков. Из свежего здесь продавали разве что выпивку и хлеб… Поэтому, помимо «заказов» Булкиной и Кузнецовой, я до кучи тащила ещё и продукты из списка теть Глаши, который она мне вручила перед уходом.
– И чем они там таким заняты, что даже трубку не берут? – я с громким шелестом опустила свою ношу на тротуар, и в который раз вынула из кармана мобильник.
Ребятня, что до этого увлеченно пинала мяч прямо посреди улицы, с интересом покосилась на мою эксцентричную особу. За их спинами медленно клонилось к горизонту вечернее солнце. Вот-вот и полыхнет закатом.
Игнорируя чужие взгляды, я разблокировала смартфон и набрала самого благоразумного человека в нашей троице – Лизу. Но оказалось, что Кузнецова не такая уж и благоразумная.
– Знала бы, на кладбище с собой взяла бы! – рявкнула я в ответ на длинные гудки. Детишки, утратив до этого ко мне всякий интерес, опять позабыли о мяче и уставились в мою сторону.
Я невозмутимо засунула мобильник обратно в карман и, подхватив свои баулы, медленно двинула вверх по улице. Казалось, на мои плечи давила не только тяжесть продуктов, но и тяжесть сегодняшнего дня. Чересчур насыщенным он оказался. Длинная дорога в междугороднем автобусе, трясучка в местной переполненной маршрутке, долгожданная встреча с Галифой Семеновной и Матроскиным, поездка на кладбище к родителям и бабушке…
Конечно, можно было бы съездить и завтра, но я и так слишком долго не наведывалась к ним. Вот поэтому и задержалась: пока вырвала все сорняки вокруг могил, пока подкрасила кованые оградки. Ещё и в цветочный успела сбегать: купила папе и бабушке гвоздики, а маме – её любимые лилии… Я настолько погрязла в этих уже привычных хлопотах и эмоциональных монологах, которым сопровождала свои действия, что едва не забыла про супермаркет.
«Лучше бы забыла!» – мелькнула в голове крамольная мысль, а противные сумки будто сделались тяжелее.
Стоило подойти к дому, как мне навстречу выбежал Матроскин.
– Ну, хоть кто-то меня встречает, – я открыла ключом железную калитку, пропуская вперед питомца, и с победным возгласом ввалилась во двор. – Сейчас помру! – пожаловалась коту. Пакеты с громким шелестом упали на землю, а я принялась растирать свои бедные ладошки, на которых теперь красовались отметины от пластиковых ручек. Матроскин, проявляя участие к моей нелегкой судьбе, громко заурчал и принялся тереться об мои голые лодыжки.
– Простил меня за фен, да? – я присела на корточки и ласково потрепала кота за ушком. – Да-а? – с улыбкой протянула, зарываясь пальцами в мягкий мех. – Скажи, это ведь не сложно – прощать?
Моськин не ответил. И я, к сожалению, тоже не знала ответа на этот вопрос. Пусть часто и размышляла об этом. Смогла бы я простить, поменяйся мы с Пашей местами? Раньше мне казалось, что нет. А теперь…теперь я бы всё отдала, чтобы увидеть его. Пусть даже издали…
– Здравствуй, Китти-Кэт, – донеслось чуть хриплое со стороны дома, и я остолбенела.
Я, конечно, слышала, что мысли материальны, но чтобы настолько…
«Может, это мне от усталости мерещится?» – я пару раз старательно моргнула, но мираж и не думал исчезать.
Краснов действительно был здесь. Стоял, как ни в чем не бывало, небрежно привалившись плечом к косяку распахнутой входной двери. Такой же красивый, как и прежде. Разве что скулы немного заострились, и кожа сделалась непривычно бледной…
Пашка продолжал странно взирать на меня, застыв на бетонном крыльце, словно на пьедестале. А я так и сидела на корточках у калитки, не в силах сказать или сделать что-то большее. Только сердце стучало в груди, как сумасшедшее. И ныло, ныло, ныло.
