![](/files/books/160/oblozhka-knigi-alyaska-si-258133.jpg)
Текст книги "Аляска (СИ)"
Автор книги: Ольга Платонова
Жанр:
Разное
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)
– Ну, давай дальше. А ты кем представляться будешь?
– А я – твой московский приятель. Так, мальчишка, a pleasant traveling companion (приятный попутчик). Учусь в спецшколе, хорошо знаю английский. Случайно познакомились, подружились, я тебе Москву показываю. Вместе в бар ходим. Дружим, в общем. Разговаривать мы с тобой друг с другом только по-английски будем. Ты по легенде русский язык очень плохо знаешь.
– И для чего все это?
– В валютный бар пускают только иностранцев. Отбор высшей пробы. Там не будет азербайджанцев, которые себя за итальянцев выдают. По существу, каждый посетитель бара может быть нашим зрителем. Если захочет, конечно. – Мишка самодовольно усмехнулся: – А кто-то обязательно захочет! Ты эффектная! С тобой познакомится какой-нибудь иностранец. Мы посидим теплой компанией, поболтаем. Здесь уж понадобится твоя артистичность, обаяние, твой прекрасный английский и ломаный русский. Это будет спектакль! – Его глаза загорелись. – Постановка Михаила Ефремова!
– И все для того, чтобы в валютном баре с иностранцем поболтать? – разочарованно спросила я.
– Да нет, конечно! – вскинулся Мишка. – Ты намекнешь этому иностранцу, что неплохо бы сходить в ресторан. И он нас обязательно поведет, вот увидишь! Хочешь вечер в 'Национале' провести? Живую музыку послушаем, потанцуем. Иностранец любую жратву закажет, какую ты только захочешь! Вечер проведем так, что...
– Ефремов, очнись! – жестко прервала я его восторженное пение. – После ресторана он меня к себе в гостиницу потащит! Я тебе что – валютная проститутка?!
– А кто тебя заставляет с ним вместе из ресторана выходить? – легко парировал мой выпад Ефремов. – Мы с тобой уйдем, когда захотим! Он же не будет нас к стульям привязывать! Наедимся от пуза, потанцуем – и сбежим, поняла? По-тихому! Кстати, – взял он назидательный тон, – это тоже требует умелой игры – уйти по-английски, не прощаясь!
Я задумалась. Мишкин замысел был ясен. Но, кажется, любовь к искусству была сильна в нем ровно настолько, насколько и тяга к авантюрам. Бог знает, что творилось у него в голове! Вообще говоря, в Мишкином предложении меня ничто не оттолкнуло. Его 'спектакль' мне понравился. Это было интересно. Мне хотелось видеть, как действуют мои девичьи чары на взрослых мужчин-иностранцев. Мне хотелось живо общаться на английском языке, я не делала этого с самого отъезда Моники! Мне хотелось играть и лукавить. И, в конце концов, оставить с носом самоуверенного иностранца, который думает, что меня можно купить, – да еще всего лишь за бокал шампанского и порцию салата 'Столичный'!
Одним словом, оказалось, что я, как и Мишка Ефремов, была авантюристкой!
Юный режиссер молчал, ожидая моего слова.
– Ладно, – сурово уронила я. – Неплохо вроде придумано. Но я слышала, что в валютный бар входные билеты нужно покупать. За доллары. А у меня валюты нет.
– Об этом не думай, – отрезал Мишка. – Все расходы я беру на себя. Там любая валюта годится. Я фунтами стерлингов расплачиваться буду.
– Ничего себе... – удивленно пробормотала я.
– Ну так я же из Лондона приехал! – как ни в чем не бывало пожал плечами Ефремов. Для него, видимо, иметь наличную валюту в кармане было обычным делом. 'Избаловал тебя папа-режиссер!' – подумалось мне. Но я ничего не сказала, а продолжила допрос с пристрастием:
– Так, а Моника здесь причем?
Мишка оживился еще больше:
– Да ты сама подумай! Тебе Монику играть сам бог велел! Иностранец будет тебя расспрашивать, откуда ты, чем дышишь. Как в твоей стране люди живут. А о какой стране ты больше всего знаешь? Конечно, о Бразилии! Ты же с Моникой целый год общалась!
– Ну, поня-а-тно, – задумчиво протянула я. – О жизни в Бразилии я, конечно, много смогу наговорить.
– Вот! – обрадовался Мишка. – А эта твоя прическа, – осторожно дотронулся он до шапки курчавых волос на моей голове, – прекрасная деталь облика, придающая достоверность образу бразильянки!
За лето мои волосы отросли. Экзотическая прическа стала более пышной. И к тому же обогатилась черными локонами, спадающими вдоль висков почти до плеч.
– Замечательно! – восхищенно поцокал языком Мишка, разглядывая меня. – Настоящая представительница белого населения крупнейшего государства Южной Америки!
И тут я сообразила: белая Моника – это плохо. В Бразилии смуглых мулатов и метисов почти столько же, сколько и белых. Да и вообще, я была уверена, что в сознании большинства людей образ жителя Южной Америки прочно увязан с бронзовым цветом кожи. Жительница Бразилии просто обязана быть смуглой!
Я подумала и спокойно выдала Мишке:
– Моя Моника будет мулаткой.
– Это как? – удивился он. – Ты, конечно, за лето загорела. Но все равно на мулатку не тянешь. Как ты собираешься ею стать?
Я уже знала, что буду делать.
– Найду способ, – успокоила я своего напарника в будущей авантюре. – Ты останешься доволен.
– Ну, здорово! – обрадовался Мишка. – Тогда давай завтра начнем репетировать! Я тебе кое-какие актерские штучки покажу. Проиграем роли, диалоги проговорим. У меня дома. Идет?
На том и порешили.
***
На следующий день я пошла в магазин ВТО и купила большую пластиковую тубу с кремом. Надпись на ней гласила: 'Крем для интенсивного искусственного загара'. Я присмотрела эту штуку еще в начале лета, когда мы с Моникой стали ездить купаться и загорать на Москву-реку. Тогда по улице Горького, ныне Тверской, ходил троллейбус ? 12. Мы садились на него и минут через 30-40 оказывались в конечном пункте маршрута – в лесопарке Серебряный Бор. Он раскинулся на северо-западе Москвы, на большом острове, образованным излучиной Москвы-реки и Хорошевским каналом. Это излюбленное место летнего отдыха москвичей. Здесь – сосновый лес и множество песчаных пляжей. На одном из них мы с Моникой и располагались.
Так вот, в начале лета меня сильно беспокоила одна проблема. У моих родителей, – что у отца, что у матери, – была чрезвычайно белая кожа. То есть абсолютно белая, как мелованная бумага. Они не были альбиносами, но и нормальным содержанием меланина в кожных покровах похвастать не могли. Загорали они медленно и плохо, да и не любили этого дела. И все бы ничего, если бы они не передали безупречную белизну лица и тела своей дочке. Я тоже имела ослепительно-белую кожу. Для девушки это скорее достоинство, чем недостаток. Но из-за этого в первые дни пребывания на пляже я испытывала сильнейший дискомфорт. Пока меня не покрывал первый легкий загар, я выглядела среди поджаренных на солнце обитателей пляжа как белая ворона.
– Olya, you are glowing in the sun! (Оля, ты сияешь на солнце!) – смеялась Моника. – What for do you need a tan? (Зачем тебе загар?) When you are going to swim, all the guys on the beach are staring at you. (Когда ты идешь плавать, на тебя пялятся все парни на пляже!)
А мне было не до шуток. Вот тогда я и приглядела в магазине ВТО крем для искусственного загара. Но так его и не купила. Не могла себе представить, как это – намазывать кремом все тело, с головы до ног!
Сейчас же меня ничто не смущало. Мне нужно было решить простую задачу. Обеспечить искусственный загар лицу, шее, верхней части груди и плечам, рукам от пальцев до локтя и ногам от стоп до колен. То есть тем участкам тела, которые не покрывались платьем.
Я с увлечением взялась за дело. Убедилась, что дома никого нет, скинула с себя верхнюю одежду и встала перед зеркалом с тубой в руках. Крем для загара оказался настолько нежной субстанцией, что его правильнее было бы назвать эмульсией. Он был белого цвета с легким парфюмерным запахом. Довольно быстро впитывался и тогда придавал коже бронзовый оттенок.
Я начала обработку тела с рук. Выдавила крем на ладонь и пальцами размазала его от кисти до локтя.
И сразу же поняла, что превратить себя в мулатку – дело непростое!
Во-первых, на смуглой поверхности кожи ясно проступали следы моих пальцев. Если бы крем был обычной белой косметической мазью, проблема бы не возникла. При втирании она становилась бесцветной. А тут мои руки от кисти до локтя оказались исполосованы бороздками различных оттенков коричневого. Их мои пальцы прокладывали при скольжении по коже. Так что руки у меня получились полосатые!
Я поняла, что крем нужно аккуратно втирать ладонями и при этом совершать круговые массажные движения. И начала все сначала.
Вторая трудность заключалась в следующем. Особой точности и внимания требовала обработка кожи вокруг губ и носа, между пальцев рук и ног; окраска век, ушных раковин, участков лба и шеи под волосами. И забыть о чем-нибудь было никак нельзя! Меня могла выдать любая мелочь!
В общем, кропотливая мне выдалась работенка!
Я терпеливо трудилась не меньше часа. Наконец, мне показалось, что цель достигнута. Там, где должен был лежать ровный загар, он лежал, как миленький. Мое отражение поощрительно мне улыбнулось. Я похвалила себя за то, что все делала стоя. Если бы сидела на стуле, то, забывшись, нанесла бы крем на подошвы. А этого делать нельзя: подошвы и ладони у мулатов и мулаток, как и у негров, светлые!
И тут меня пронзила убийственная мысль: 'Ладони!'
Я вскинула руки к лицу и ахнула. Мои ладони, которыми я так долго втирала крем, стали даже не бронзовыми – оранжевыми! 'Надо было резиновые перчатки надеть!' – мысленно вскрикнула я. Но было поздно.
– Shit! – выругалась я любимым бранным словом Моники. Ситуация казалась безвыходной. В руководстве к использованию крема было написано: он не смывался водой в одночасье, даже с мылом! Кожа избавлялась от искусственного загара постепенно, в течение нескольких дней.
Я быстро оделась и кинулась на кухню, в нашу импровизированную ванную. Схватила кусок пемзы и стала полировать им ладони. Потом долго держала руки под горячей водой и лихорадочно терла их мылом, пемзой, мочалкой и снова мылом...
Результат моих отчаянных усилий был настолько жалок, что я чуть не заплакала. Ладони из оранжевых превратились в желтые! Как говорится, хрен редьки не слаще!
Я с обреченным видом вышла из ванны. Возле плиты стояла соседка Людка и темпераментно, с треском-жаром и матерным словцом пекла блины сразу на трех сковородах. Она заметила меня, присмотрелась и закричала сквозь бешеное шкворчанье раскаленного масла:
– Оль! Как ты здорово загорела-то! А я что-то раньше не замечала!
– Да, тетя Люда, – уныло ответила я. – Здорово. У меня даже ладони загорели...
И повлеклась в комнату. После превращения в мулатку я собиралась надеть лимонное платье и отправиться к Мишке Ефремову. Репетировать, как договаривались. Но теперь мне никуда не хотелось идти. Настроение упало. Мне казалось, что я все испортила.
И все-таки я заставила себя переодеться и в назначенное время позвонила в дверь Мишкиной квартиры.
– Обалдеть! – воскликнул он, завидев меня на пороге. – Платонова! Тебя не узнать! Какой колер! Настоящая мулатка! Как тебе это удалось?!
Ко мне сразу же вернулась утраченная бодрость. В голову пришла вполне здравая мысль: 'Ничего не испорчено! Ладони можно прятать, пока не побелеют! Нужно просто показывать иностранцам только тыльные стороны рук!' Я решила не говорить Мишке о своей ошибке, а оценить, насколько быстро он обратит на нее внимание.
Но ему было явно не до моих ладоней. Мишка уже, как говорится, 'пребывал в образе'. Он усадил меня на диван в гостиной:
– Все, репетируем!
И стал ходить передо мной взад-вперед. Сначала он произнес длинную речь про систему Станиславского. Потом долго говорил о вживании в образ Моники.
– Помни, Платонова, – вразумлял он меня, – ты слишком умна для своей легкомысленной роли! Поэтому будь проще, дави на кокетство и на 'хи-хи'!
Потом заставил меня сделать упражнения на расслабление, сосредоточение и вхождение в различные эмоциональные состояния.
Я с удивлением обнаружила, что слушаю и выполняю его задания с большим интересом. Актерское искусство мне нравилось! Может, именно в тот момент и родилась телеведущая Первого канала Ольга Платонова?..
– Слушай, – немного разочарованно сказал Мишка, – у тебя все так хорошо получается, что даже скучно стало. Давай тогда сделаем самое главное. Сыграем в 'Интервью'!
Он сел в кресло напротив меня, небрежно закинул ногу на ногу и с ласковой улыбкой заговорил по-английски:
– Monica, people in my country like to dance disco. (Моника, в моей стране любят танцевать диско.) And which dances do Brazilian girls prefer? (А какие танцы предпочитают бразильские девушки?)
Мишка, не сводя с меня нежного взгляда, изящно прогнулся, потянулся ко мне и взял за руку.
Он так неожиданно и точно перевоплотился во флиртующего американца, что я опешила. И тут же поняла, что такое 'Интервью'. Мы с ним проиграем варианты моих бесед с иностранцем, который в баре заинтересуется юной бразильянкой. Заодно Мишка увидит, насколько хорошо я смогу сыграть Монику.
Мне стало весело и легко. Я лукаво улыбнулась, томным движением от плеча высвободила руку и сказала:
– In order to learn how our girls dance, you should visit the carnival in Rio de Janeiro! ( (Для того, чтобы узнать, как танцуют наши девушки, нужно побывать на карнавале в Рио-де-Жанейро!) This is a must, you see! (Это нужно видеть!)
– What are you talking about! (Что вы говорите!) – с готовностью округлил глаза Мишка. – Rio de Janeiro! Tell me what carnival is like! (Рио-де-Жанейро! Расскажите мне об этом карнавале!)
Так мы с большим удовольствием проболтали часа два. Мишка периодически переставал быть американцем, показывал мне большой палец и шепотом вскрикивал:
– Great, Платонова, отлично!
Наконец он посмотрел на часы и вскинулся:
– Все! Сейчас предки вернутся! – И взглянул на меня с дерзким огоньком в глазах: – Ну, что, Оль? Мы готовы! Идем завтра?
– Идем!
***
Ближайший валютный бар располагался на улице Горького, в цокольном этаже гостиницы 'Интурист'. Мы с Моникой не раз проходили мимо, когда посещали 'Марс'. Здание гостиницы представляло собой здоровенную двадцатидвухэтажную коробку из стекла и бетона. Типичный образчик примитивного советского 'кубического' стиля. На старейшей улице Москвы смотрелся он дико. И стал своего рода надругательством над исторической застройкой центра столицы. Ведь она сочетает в себе самые различные архитектурные стили – в основном, те, которым отдавали предпочтение в России XVIII-XIX веков. Они не имеют ничего общего с 'кубизмом' в архитектуре: классицизм, русский и неорусский стиль, эклектика, модерн...
'Интурист' снесут в 2002 году и на его месте построят отель 'Ритц-Карлтон'. Здание выполнено в духе русского неоклассицизма и теперь вполне гармонично вписывается в облик улицы.
– Еще два валютных бара есть в гостинице 'Белград', – рассказывал мне Мишка, когда мы на следующий вечер отправились в 'Интурист'. Мы шли по Тверской: импозантная мулатка в сногсшибательном платье и ничем не примечательный паренек в джинсах и пуловере. Странная парочка, но так и было задумано. – Ну, ты знаешь, две высотки напротив МИДа! В каждой из них – по бару. Далеко, конечно, до них топать, но постоянно в 'Интуристе' сидеть нельзя. Можно нарваться на одного и того же иностранца. Ну, которого мы уже развели. Хлопот тогда не оберешься!
На подходе к бару мы стали оживленно болтать по-английски. Я небрежно протянула служащему, выдающему входные билеты, Мишкины фунты стерлингов. У кассира не возникло и тени подозрения в том, что мы – русские. Он невозмутимо принял от меня фунты, быстро посчитал разницу курсов валют и выдал сдачу долларами.
Бар оказался очень уютным. В небольшом полутемном зале стояли круглые столики, по стенам прыгали цветные огни светомузыки, из динамиков звучала суперпопулярная тогда песня группы 'Eagles' 'Hotel California' ('Отель Калифорния'). Я с удовлетворением отметила, что часть зала отведена под танцевальную площадку. На ней в медленном танце двигались пары.
Я с беспечным видом окинула взглядом всех посетителей. Их было немного. Несколько молодых мужчин с девушками. Тройка скучающих одиночек возле барной стойки. За дальним столиком у стены расположилась веселая компания негров в пестрых гавайских рубашках. Я поймала несколько заинтересованных мужских взглядов и с независимым видом отвернулась к Мишке. Красавица Моника знала себе цену.
– 'This could be heaven or this could be hell'. Then she lit up a candle... ('Это либо рай, либо ад'. Потом она зажгла свечу...) – подпел Мишка парням из 'Eagles' и потянул меня к стойке. Бармен, плотный парень с бабьим лицом, подобострастно нам улыбнулся.
– Monica, let's order a fruit cocktail and nuts! (Моника, давай закажем фруктовый коктейль и орешки!) – просительным тоном и довольно громко, так, чтобы сквозь музыку слышали ближайшие к нам иностранцы, сказал Мишка.
– Ah, Michael, I want to dance so much! (Ах, Михаил, я так хочу танцевать!) – капризно вздохнула я и повернулась к бармену. – Do you speak English? (Вы говорите по-английски?)
– Yes! I do! – c готовностью выкрикнул бармен.
– Then give us what he has asked (Тогда дайте нам то, что он просил.), – кивнула я на Мишку. – You have heard. (Вы слышали.)
– Оne moment! (Один момент!) – засуетился бармен. На его физиономии отразилась искренняя радость от возможности услужить.
Он был обычный ресторанный холуй. Впрочем, в те времена многие граждане нашей великой страны превращались в холуев при общении с иностранцами. Таков уж был менталитет советского обывателя. Заграница казалась ему раем небесным, а иностранцы – почти небожителями.
Мы с Мишкой действовали по намеченному плану. Расположились за свободным столиком и стали оживленно общаться. Иногда я позволяла себе громко смеяться и бурно жестикулировать, ведь Моника – темпераментная латиноамериканка! Это, естественно, привлекало ко мне внимание. Потом мы пошли танцевать быстрый танец. Мужчины смогли оценить грацию бразильянки!
Я положила успешное начало самопрезентации.
Результат моей активности не заставил себя ждать. И оказался неожиданным. Когда зазвучала медленная музыка, от барной стойки отклеился худосочный сутулый очкарик средних лет и пригласил меня на танец. Я опешила: не такого ухажера я себе представляла! Но тут же отметила его дорогой костюм и холеные руки аристократа. Это не малоимущий студент университета Патриса Лумумбы, как те негры у стены, подумала я. Этот человек поведет нас в 'Националь'!
И благосклонно протянула ему руку. Желтой ладонью вниз. О своем временном косметическом изъяне Моника не забывала ни на минуту.
Мой новый знакомый оказался шведом. Звали его Карл Юхансон. В Москве он участвовал в переговорах о закупках СССР какого-то шведского оборудования. Карл объяснял какого, но я не вникала. Была озабочена тем, чтобы выстраивать игру соответственно статусу и состоянию партнера. А это оказалось непросто.
Меня сбивал его возрастной ценз. Вне роли Моники я была всего-навсего дерзкой девчонкой. А у нее в общении со взрослыми сложились устойчивые стереотипы поведения. Она умела с ними спорить, язвить, терпеливо выслушивать их назидания, протестовать, молча выполнять их указания, проявлять к ним уважение, в конце концов. Но всегда играла вторую скрипку. Была, вообще говоря, подчиненной стороной. Сейчас же я должна была выступать на равных и забыть о своих привычках.
Мне не мог помочь и опыт общения с молодыми людьми, которые летом пытались ухаживать за мной и Моникой. Непринужденная болтовня, легкая фамильярность, шуточки и задорное кокетство – все это в общении с флегматичным шведом не проходило. Карл демонстрировал подчеркнуто учтивые манеры и, похоже, был начисто лишен чувства юмора. А ведь я рассчитывала на знакомство с более-менее молодым, веселым и болтливым иностранцем!
Меня спасало одно: Карл смотрел на Монику восхищенными глазами. Вторую скрипку в нашем общении играл он. Швед, несмотря на свои зрелые годы, робел и от этого все время смущенно моргал и морщился. Я была уверена: он простил бы мне и подростковую дерзость, и легкомыслие юной бразильянки, и молодежную фамильярность. Но мне хватило ума отбросить все это. Пока швед старательно и довольно умело вел меня в танце, я нашла единственно верную манеру обращения со своим новым знакомым.
Я заставила себя унять волнение и стала смотреть на него с задумчивой улыбкой. Моника из эксцентричной латиноамериканки превратилась в спокойную, исполненную чувства собственного достоинства, южную красавицу. Ровная приветливость, неторопливая тихая речь, плавные движения... При одном взгляде на нее становилось ясно: ей нравился тот серьезный, разумный мужчина, с которым она танцевала. Ей было с ним хорошо. Она с интересом слушала его. Она охотно, хоть и немногословно, отвечала на его вопросы. Она внимательно и ласково смотрела ему в глаза.
Новый образ был выбран безошибочно. Моника не только покорила сердце Карла Юхансона – она внушила ему веру в собственную неотразимость! К концу пятиминутной музыкальной композиции, под которую мы танцевали, швед преобразился. Смущенный очкарик превратился в настоящего мачо! Когда после танца Карл провожал меня к столу, глаза его сверкали. Он расправил плечи. Он смотрел вокруг с хищным прищуром. Это был мужчина, для которого свернуть горы по одному слову своей женщины – забавный пустяк!
Мишке Ефремову было достаточно одного взгляда, чтобы все понять. Карл, усадив меня на стул, еще целовал мне руку, а Мишка уже тянул ему свою. Но, конечно, не для поцелуя, а со словами:
– Let's get acquainted! (Давайте знакомиться!) I'm Misha, a friend of Monica! (Я – Миша, друг Моники!) Welcome to our table! (Добро пожаловать к нам за стол!)
В общем, дело кончилось тем, что через полчаса швед повел нас с Мишкой в ресторан гостиницы 'Националь'.
Едва переступив порог ресторанного зала, я поняла: чем бы ни закончилась наша с Мишкой авантюра, она стоила того, чтобы в нее ввязаться! Я никогда не видела такого великолепия интерьерного декора. Я знала, что 'Националь' – отель мирового уровня. Но не могла и предполагать, что этот уровень означает торжество художественного вкуса, высокой эстетики и талантливого дизайна.
Дубовый паркет с мозаичным рисунком; роскошные потолочные фрески; на стенах – картины в стиле европейской живописи XIX века; огромные зеркала, витражи, тяжелые люстры с изящными плафонами; вместо стульев – кресла с мягкой обивкой, украшенной вышитыми узорами; на столах – расписной фарфор и хрусталь...
Мишка, ошалело оглядывая ресторанный зал, вдруг громко задекламировал:
– Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале!
Мы как раз тогда начали изучать на уроках литературы 'Евгения Онегина'. А он Пушкина любил.
Я сильно пихнула его локтем в бок:
– Michael, what are you talking about? (Михаил, что ты говоришь?) You know that I do not understand Russian! (Ты же знаешь, что я плохо понимаю по-русски!)
– Oh, I'm sorry, Monica! (О, извини, Моника!) – спохватился любитель русской поэзии. И зачем-то пояснил Карлу Юхансону: – It's Pushkin! (Это Пушкин!)
Но тот был занят беседой с подошедшим метрдотелем. Вид у моего ухажера был настолько решительный и важный, как будто он намеревался купить весь этот ресторан!
В тот вечер все получилось так, как предсказывал Мишка. 'Наедимся от пуза, потанцуем... Оторвемся по полной программе!' Карл исполнял все мои желания. Мы с Мишкой лопали за обе щеки черную икру и заливную осетрину. Нам подавали в изящных кокотницах горячие жульены. Наливали в хрустальные бокалы сладкое французское вино. Бородатый саксофонист на сцене выводил на сцене трогательную мелодию. Карл пил пятизвездочный армянский коньяк и не сводил с меня глаз. Он быстро хмелел, но вел себя корректно. Мы мило беседовали и периодически охотно позволяли Мишке вытаскивать нас из-за стола – шли танцевать.
Мне все это доставляло истинное удовольствие. Я наслаждалась атмосферой праздника, который разворачивался в шикарном интерьере, за красиво сервированным столом, под хорошую музыку. Мне нравилось чувствовать себя взрослой девушкой, имеющей право проводить время в ресторане с мужчиной. Мне льстило внимание иностранца.
Но все это было ничто по сравнению с тем удовольствием, которое доставляло мне исполнение роли Моники. Я чувствовала себя настоящей актрисой. И была благодарна Мишке: он предоставил мне возможность испытать эту радость.
В то же время Мишка меня тревожил. Оказавшись в ресторане, он мгновенно перестал быть самим собой. Его живость, природный ум и находчивость куда-то пропали. А то, что осталось, обратилось в глупую восторженность. Он пребывал в состоянии непреходящей эйфории. Глаза его сияли; он блуждал счастливым взором по залу и лицам посетителей; ел икру и пил вино, отдаваясь процессу без остатка, будто растворялся в своих вкусовых ощущениях. Он танцевал с закрытыми глазами, с идиотской улыбкой на лице.
Он таял и расплывался от удовольствия. И нисколько не помогал мне в общении с Карлом. Мишка был нужен мне прежде всего для того, чтобы сгладить возможные поведенческие ошибки Моники. Но он только сбивал меня восторженными восклицаниями и воспоминаниями о лондонских ресторанах. После каждого его выступления я не знала, с чего начать разговор со шведом. Карл смотрел на юного друга Моники с недоумением.
Когда мой ухажер вышел в туалетную комнату, я набросилась на Мишку:
– Ты что, Ефремов? Жульенов объелся?! Ведешь себя, как дурак!
Он блаженно улыбнулся:
– Ах, Платонова, если бы ты знала, как во мне отдается вся эта красота! Это изобилие! Этот праздник! Мы с отцом в Лондоне частенько по ресторанам ходили. Я еще тогда почувствовал: я создан для этой жизни, я хочу ее!
– Красивой жизни хочешь? – зло уточнила я.
– Да! – с силой выдал Мишка. И уставился на меня восторженно-безумным взглядом.
Я растерялась. Для пятнадцатилетнего мальчишки столь сильная, ясно осознаваемая, четко оформленная тяга к праздному изобилию была делом необычным. Ефремов оказался психологическим феноменом. Какая-то часть его внутреннего мира получила ненормальное развитие, имела слишком большие размеры и силу...
И тут я поняла: да он просто использовал меня! Его увлечение режиссурой, актерство, авантюризм, желание сыграть со мной 'спектакль' – вторично. Все это было лишь набором инструментов достижения желанной цели – провести вечер в шикарном ресторане!
Ах, какой же он все-таки дурак!..
– Да ты наркоман... – упавшим голосом сказала я. – Ищи себе другую актрису! Я с тобой больше никуда не пойду!
И тут Мишка очнулся. Безумие в его глазах пропало.
– Нет, Оля! – испуганно вскричал он. – Ты что! У нас же все так здорово получилось! Не уходи, я буду вести себя так, как ты скажешь! Обещаю! Клянусь!
На входе в зал показалась сутулая фигура Карла Юхансона.
– Ладно, потом поговорим! – угрожающе прошипела я. – Карл идет! Давай сматываться! Пора уже! Действуем, как договорились!
Мишка послушно кивнул.
Когда швед подошел к столу, Моника с милой улыбкой произнесла:
– I've got to freshen myself up, Carl. (Мне пора привести себя в порядок, Карл.) I'll be back in five minutes. (Я вернусь через пять минут.) Then we'll dance again... (Потом еще потанцуем...)
И удалилась в сторону туалетной комнаты.
Мишка проводил ее взглядом, посмотрел на часы и вскрикнул:
– Oh! It's time to call my parents! (О! Пора родителям позвонить!) Carl, the telephone is in the lobby. I'll be back! (Карл, телефон в вестибюле, я мигом!)
Я ждала Мишку у выхода из 'Националя'. Мы выскочили из гостиницы, вихрем промчались до 'Интуриста' и нырнули в подземный переход.
Авантюра удалась!
Оказавшись на другой стороне улицы Горького, мы стали резвиться, как дети. Мы победно вскидывали вверх сжатые кулаки, кричали 'Ура!', хохотали и прыгали на месте. Прохожие с опаской обходили нас стороной. Потом Мишка полез ко мне обниматься. Я со смехом оттолкнула этого ошалевшего чудака:
– Ну, все, Ефремов! Идем домой! Поздно уже!
Мы шли по вечерней Москве и бурно обменивались впечатлениями. Я полной грудью вдыхала прохладный сентябрьский воздух и радостно улыбалась. Я сыграла Монику! У меня получилось! Только было немножко жалко бедного очкарика Карла. Он хорошо обращался со мной, а теперь... Когда ему удастся снова почувствовать себя мачо? Но, успокаивала я свою совесть, Моника пробудила в нем настоящего мужчину. А это дорогого стоит!
Мишка стянул с себя пуловер и накинул его мне на плечи.
– Ты больше не сердишься на меня, Платонова? – осторожно спросил он.
Я перестала улыбаться и строго посмотрела на него:
– Слушай, Ефремов, в тебе есть что-то ненормальное! Делаю тебе первое и последнее предупреждение. Если ты еще раз свихнешься так, как сегодня, больше не будет никаких баров и ресторанов! Скажи спасибо, что мне Монику играть интересно! – Потом подумала и уже тише сказала: – Ты, вообще, следи за собой. Вина, что ли, пей поменьше. А то дело плохо кончится!..
Мы договорились снова пойти на поиски приключений на следующий день.
– Только в 'Интурист' нам пока путь заказан! Вполне может быть, что завтра там швед на нас облаву устроит! – резонно заметил Мишка. – Так что давай 'Белград' посетим!
Мы как раз дошли до моего дома. Я стянула с плеч пуловер.
– Помни, о чем я тебе говорила, – сказала я Мишке на прощанье.
– Да что ты, Оль! – отмахнулся он. – Все нормально будет! Договорились же!
Я, не зная почему, долго смотрела ему вслед...
Мое предостережение оказалось пророческим. Через много лет после окончания школы, мы, выпускники 10 'А' класса, собрались в ресторане. Каждый из нас, конечно, за прошедшие годы изменился до неузнаваемости. Но Мишка Ефремов не то что изменился – выглядел так, будто всю жизнь проработал на каменоломне. Неопрятный, изможденный, сморщенный, с больным взглядом слезящихся глаз... Когда я увидела его, вспомнила взлохмаченного счастливого мальчишку, скачущего на улице Горького. У меня защемило сердце. Я подошла к нему, мы разговорились. Я спросила:
– What happened to you, Misha? (Что с тобой случилось, Миша?)
Он понял, почему я задала вопрос по-английски. Слабо улыбнулся:
– Ah, Monica, life is not a performance, it's just life. Such it happened... (Ах, Моника, жизнь – не спектакль. Это всего лишь жизнь, какой она получилась...)
Он рассказал, что стать режиссером ему не удалось. После школы пристрастился к наркотикам, из-за этого несколько лет отсидел в тюрьме. Когда освободился, нормальную жизнь уже построить не мог. Влился в американскую протестантскую секту, их в России 90-х годов было пруд пруди. Стал в ней одним из самых ценных работников: уверенно рекрутировал сограждан в ряды адептов 'истинной веры'. Ему за это немного платили. Так и жил: в пустых хлопотах, скудно, с четками в руках.
Потом настали иные времена. Секта распалась. Мишка стал разнорабочим и снова – наркоманом.