![](/files/books/160/oblozhka-knigi-alyaska-si-258133.jpg)
Текст книги "Аляска (СИ)"
Автор книги: Ольга Платонова
Жанр:
Разное
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)
Отец ободряюще подмигнул. Брат удовлетворенно хмыкнул. Он учился в другой школе, которая располагалась совсем близко от дома. И опасался, что меня устроят в нее, а заодно и возложат на него обязанности моего опекуна. Водить меня по утрам за ручку ему совсем не улыбалось.
Но волновался Саша напрасно. Восемь лет назад, когда он готовился стать первоклашкой, все школы района имели единый, общеобразовательный, статус. Они особо ничем не отличались друг от друга. Моя будущая школа стояла, так сказать, в общем ряду: имела номер 115 и была совсем молодой, работала всего три года. Так что родители при выборе не имели никаких предпочтений. Они устроили Сашу учиться туда, где поближе. Но через несколько лет школа ? 115 превратилась в спецшколу ? 20 с углубленным изучением английского языка. А к моему семилетию стала и вовсе элитной. И вот почему.
Наш дом стоял в центре Москвы, около Бульварного кольца. Здесь располагалось не меньше десятка иностранных посольств. Дипломатические работники годами жили вместе со своими семьями по месту службы. И если имели детей, старались устроить их в школу. А в какую? Разумеется, в английскую спецшколу ? 20! Ведь в ней углубленно изучался важнейший международный язык! Поэтому ее посещали юные граждане США, Испании, Кипра, Турции, Бразилии, Нигерии и многих других стран.
Отдавали ей предпочтение и члены партии и правительства СССР, ведь большинство из них жили неподалеку. В спецшколе ? 20 учились и дети членов Политбюро ЦК КПСС, и членов Президиума Верховного Совета, и министров. От них не отставали и юные отпрыски известных артистов, писателей, поэтов. Так что моей школе есть чем похвастать. В разные годы в ней учились: внучка Брежнева Виктория Милаева; Михаил Ширвиндт; Никита Михалков и его дочери Анна и Надежда – ныне известные российские актрисы; Наталия Белохвостикова; сын Евгения Евстигнеева Денис – талантливый оператор, кинорежиссер и продюсер; журналистка и писательница Юлия Латынина и многие другие сегодняшние знаменитости.
Само собой, власти Москвы оказывали такой школе повышенное внимание. Расширенный бюджет, отборный преподавательский состав, безупречное материально-техническое обеспечение учебного процесса, качественное питание учеников...
– Здесь всегда порядок! – говорила моя мама.
Яркой достопримечательностью школы был прекрасный яблоневый сад. В нем стояла небольшая пасека из нескольких ульев. Вдоль ограды тянулись яркие цветники и посадки ягодных кустарников. Всем этим великолепием школа могла гордиться благодаря ее директору Антону Петровичу Полехину. Это был старый, опытный педагог, ровесник века, Народный учитель СССР. Внешность Антон Петрович имел примечательную: приземистый и абсолютно лысый, он чем-то смахивал на Хрущева. Его знали буквально все ученики. Каждое утро он встречал их у калитки, ведущей на территорию школы, здоровался, напутствовал, ободрял.
Вот где мне предстояло учиться! Зачисляли в спецшколу ? 20 далеко не каждого желающего. Обучаться в ней могли только те дети, родители которых уверенно владели английским языком. Его углубленное изучение предполагало, что при выполнении домашних заданий папы или мамы могут прийти на помощь своим чадам. Моя мама на собеседовании с преподавателями с удовольствием продемонстрировала свой профессионализм переводчика. И в результате я была зачислена в элитную спецшколу!
Я с нетерпением ожидала наступления 1 сентября! Ощупывала новенький кожаный портфель с блестящим металлическим замочком. Доставала из него букварь, тетрадки, деревянный пенал с перьевыми ручками и карандашами. Раскладывала все это на столе и рассматривала. Потом надевала школьное форменное платьице шоколадного цвета, на него – праздничный белый фартук. Волосы на макушке стягивала большим белым бантом. И подходила к зеркалу.
В нем отражалась празднично одетая первоклашка. Глаза ее светились, губы растягивала широкая улыбка. У нее было круглое личико с ямочками на тугих щечках, плотно сбитое крепенькое тельце, полные плечики, ручки и ножки. В новенькой школьной форме и с красивым бантом на голове она смотрелась просто великолепно!
Я очень себе нравилась, крутилась перед зеркалом часами и считала дни до 1 сентября. И, наконец, этот день настал!
Как ни странно, я плохо его помню, наверное, от волнения. Как только мы с родителями вошли на школьный двор, у меня закружилась голова. От великого множества людей, мелькания серых форменных пиджаков, обилия белых бантов, радостных лиц, от громкой музыки, веселых окриков, суеты учителей...
Главное, что врезалось в память – цветы. Море цветов! Они были повсюду. Я держала в руках огромный букет розовых гладиолусов, а вокруг меня стояли десятки школьников с букетами красных гвоздик, белых калл, желтых хризантем и разноцветных астр. Школьная ограда, увитая яркой зеленью декоративной фасоли, служила отличным фоном для ярусной пестроты цветников. В них пепельно-серебристые кружевные россыпи цинерарии перемежались озорным многоцветьем герани. Задумчиво покачивались, опираясь на широкие плотные листья, алые метелки сальвии. Над ними возвышались крупные ромашки красно-желтых гелениумов, оранжевых рудбекий, малиновых эхинацей...
Слишком много здесь было цветов! Яркие краски били по глазам, цветочные ароматы накатывали удушливыми волнами. Я растерянно посмотрела на отца. И тут же по странной ассоциации вспомнила сказку 'Снежная королева'. Мы с ним ее недавно читали. Особенно мне запомнился из нее рассказ о том, как Герда в поисках Кая попала к старушке в большой соломенной шляпе, расписанной чудесными цветами. Старушка казалась доброй и встретила девочку ласково. Накормила и уложила спать. На самом деле она умела колдовать и очень хотела, чтобы Герда осталась у нее навсегда. Поэтому отняла у девочки память, а потом отвела ее в красивый цветник. Там Герда и осталась, играла и разговаривала с цветами – день за днем. Цветник оказался ловушкой...
Мне очень не понравился этот эпизод из сказки. Герда ошиблась, доверившись колдунье, и та ее обманула, но как-то... необычно. Я не знала, как это назвать. По-хитрому, что ли... Вреда она девочке не причинила, приютила, обласкала, ухаживала за ней. Добрая была старушка. И, казалось бы, делала правильные вещи. Но давала Герде совсем не то, что ей было по-настоящему нужно. А за это отняла у нее свободу. Большой, открытый и залитый солнцем цветник, в котором пропадала девочка, представлялся мне тесной душной комнатой. И когда папа прочел мне о том, как Герде удалось оттуда вырваться, я облегченно вздохнула.
Воспоминание мелькнуло и пропало. От него остался только неприятный след в душе. Я хотела подумать об этом, но отец уже тянул меня за собой, к зданию школы. Туда, где классы выстраивались в шеренги, чтобы встретить новый учебный год торжественной линейкой.
Я не зря тогда вспомнила злоключения Герды.
Это было предчувствие.
***
Уже в первый день обучения в школе я почувствовала себя буквально связанной по рукам и ногам. Я сидела за партой, сложив руки перед собой так, как меня научили, и откровенно страдала. Мне нельзя было сделать того, этого, пятого, десятого. Да ничего нельзя было сделать! Даже раскрыть рта и слова сказать было нельзя! Нет, я ощущала себя не связанной, а крепко спеленутой! Причем таким чудным образом, что свободными от пеленок оставались только нос, уши и глаза. Дыши, слушай, гляди. Больше ничего тебе не будет. Во всяком случае, в течение ближайших сорока пяти минут. А потом?..
Я ждала первой перемены как манны небесной. Прозвенел звонок, и я со вздохом облегчения разомкнула сложенные на парте руки. Мысли оживленно забегали: куда помчаться? может быть, пронестись по этажам, осмотреть школу? А на улицу можно?
– А теперь, дети, мы пойдем гулять по нашему яблоневому саду! – громко объявила учительница.
Ура! Гулять!! Я была готова сорваться с места. Класс весело загомонил. Но не тут-то было.
– Так, тихо! – хлопнула в ладоши учительница. – Гуляем парами! Встаньте из-за парт, возьмитесь за руки и выходите в коридор!
Я шепнула своему соседу по парте, худенькому остроносому мальчишке:
– Как в детском саду, что ли? Это же школа!
Он только молча пожал плечами. Мы с ним взялись за руки и побрели в коридор.
На территории школы, вдоль ограды яблоневого сада была проложена асфальтовая дорожка. Вот по ней мы и гуляли организованно – строем и парами.
В первые дни мою жажду активного движения сдерживал интерес к школьному саду. В сентябре, в период плодоношения, он выглядел очень нарядно. Невысокие деревья сорта 'Пепин шафранный' с округлыми густыми кронами и свисающими до земли ветвями были усыпаны гроздьями красных яблок. Нас, первоклашек, угощали ими старшеклассники после торжественной линейки. Яблоки были вкусные: сочные, сладкие, чуть-чуть с кислинкой.
В одном из углов сада, на повороте прогулочной дорожки, был обустроен декоративный каменный грот, а рядом с ним – небольшой искусственный прудик. В нем плавали красивые золотые рыбки. Мы надолго застывали на месте, заворожено глядя на них.
А посреди сада располагалась пасека. Она состояла из нескольких больших деревянных ульев. Ульи угрожающе гудели, из них вылетали пчелы. Мы держались от этих опасных коробов подальше.
Изучать новый мир было интересно. Но я довольно быстро удовлетворила свое любопытство. И очень скоро поняла, что спеленута не только на уроке, но и на прогулке. Мне хотелось носиться по яблоневому саду, а не чинно гулять по нему, держа за руку малознакомого, несимпатичного мне мальчишку. Как уроки, так и перемены превратились для меня в пытку.
Сейчас сказали бы, что Оля Платонова была гиперактивным ребенком. Но я, педагог по образованию, не хочу толковать термин 'гиперактивность' как 'комплексное нарушение поведения'. Это не нарушение. Это просто высокая энергетика. Она требует грамотного модулирования. И тогда превращается в источник творчества, дерзких открытий, мотор самых достойных и масштабных жизненных предприятий. Во мне всегда, всю жизнь, энергии было намного больше, чем требуется для простой социальной адаптации и обустройства личных дел. И вот что я хочу сказать. Помогите гиперактивному ребенку справиться с избытком энергии, направить ее в русло заинтересованного познания и созидательного действия. И тогда вы получите необыкновенные результаты! Гиперактивность – это привилегия и обещание лучшего и высокого, а не нарушение, как принято считать.
Вот почему сегодня я с удовлетворением наблюдаю за появлением новых методик воспитания и обучения. В их основе – развитие детей в подвижной интерактивной игре и в неформальном, дружеском, творческом общении педагога и ребенка.
Тогда мне не дано было этого знать. Не знали этого и мои учителя. Ушинский, Макаренко и Сухомлинский к тому времени уже сказали самое главное в отечественной педагогике. Но для того, чтобы преобразовать систему, мало нескольких блестящих идей и не менее блестящих примеров их воплощения в жизнь.
Школа не могла предложить мне ничего, кроме подавления моей высокой энергетики.
Герда очутилась в душном заколдованном цветнике...
Прежде всего, это сказалось на успеваемости. Я не могла сосредоточиться на уроках: ерзала, шепталась с подружками, рылась в портфеле, рисовала на парте. Меня спасала природная смышленость и хорошая память. Освоение программы начальной школы не представляло для меня особого труда, поэтому я легко перебивалась с тройки на четверку. Но на уроках вела себя очень беспокойно. Учительница меня невзлюбила – выгоняла из класса. И никогда не обращалась ко мне иначе, как 'Платонова'. Мое имя она не произнесла ни разу.
Очень быстро я стала 'плохая ученица'. И внутренне сжалась. Как так получилось?.. Была 'любимая дочка', 'Ляля', 'Оленька' – а стала... 'Платонова, встань! Ты не умеешь себя вести и будешь наказана!' В моем светлом детском мире наступили сумерки. И я не знала, как вернуть в него солнце. 'Горе! Горе! Крокодил солнце в небе проглотил!'... Где мне было искать этого крокодила? Да и могла ли я его победить?
Положение дел отягощалось еще одним важным фактором. Одноклассники стали меня дразнить. Оказалось, что я 'толстая'. Для меня это стало неприятным открытием. Мне никто об этом никогда не говорил. Даже в детском саду я не слышала от сверстников в свой адрес ничего подобного. Да, я была полненькой, но гармонично сложенной девочкой. Полненькой, но не настолько, чтобы этому уделяли внимание родители или мои товарищи по детскому саду. А вот одноклассники уделили внимание...
Теперь я знаю: данные мне от рождения конституция и обмен веществ никоим образом не определяли мою детскую полноту. 'Толстой' меня сделала маманина любовь. Все годы, что я жила у тети Наташи, она кормила меня блинами с ряженкой и сладкими булочками. Она на всю жизнь запомнила, как в детстве голодала в Поволжье, как недоедала в годы войны. И трепетно относилась к сытной, калорийной, сладкой пище. А вопрос моего питания стоял у нее на первом месте. Любимая Ляля не должна была ни минуты голодать. По несколько раз день она мне задавала один и тот же вопрос: 'Ты сыта?' Она неосознанно перекармливала меня. Моя полнота была для нее зримым свидетельством того, что я хорошо питаюсь. Она хотела видеть меня 'пышечкой' – я такой и стала.
И теперь мне это выходило боком. В классе я стала 'толстая Платониха'. Так меня дразнили одноклассники. Я не давала себя в обиду и накидывалась на любого, кто позволял себе такое обращение. Но что толку? Мальчишек в классе было много, и все они как один решили меня травить. Я билась на переменке с одним обидчиком, а вокруг смеялись и указывали на меня пальцами еще десять:
– Толстая Платониха! Ха-ха!
Дети бывают так безжалостны!
По утрам, делая с папой зарядку, я думала о том, что не хочу идти в школу. Что меня там ожидало? Скучные занятия, плохие отметки, раздраженные окрики учительницы и оскорбления одноклассников. Там я переставала быть сама собой. Там я становилась хуже, чем была на самом деле.
Школа преподнесла мне и еще один жизненный урок. Каждый день на третьей перемене учительница водила нас в столовую на завтрак. Он был бесплатным и, как правило, состоял из тарелки каши или картофельного пюре с сосиской и булочки с чаем.
– Строимся парами, идем в столовую! – командовала она.
Мы выстраивались возле классной доски, и в первые дни учебы я с удивлением отмечала, что большая часть моих одноклассников оставалась сидеть за партами. Почему они не завтракали вместе с нами, оставалось для меня загадкой. Но совсем недолго. Я научилась быстро справляться в столовой со своей порцией, чтобы успеть поиграть на перемене с подружками. И как-то заскочила в класс, чтобы взять из портфеля прыгалки. Моим глазам предстало странное зрелище.
Мои одноклассники завтракали за партами. Сидели и молча работали челюстями. Я изумленно воззрилась на их жующие физиономии:
– А почему вы в столовую не ходите?
– Сама жри свою кашу! – грубо ответил мне один из них.
И тут я, наконец, обратила внимание на то, чем они трапезничали. Перед ними на партах лежали бутерброды с красной и черной икрой. Бутерброды с семгой и осетриной. Бутерброды с кусочками импортной баночной ветчины. Бутерброды с кружками сервелата, дорогих сырокопченых, варено-копченых, сыровяленых и прочих колбас...
Одним словом, бутерброды, которые в те времена для граждан СССР не существовали!
Икра и дорогие сорта рыбы, все виды качественных колбас были тогда для большинства из нас недоступны. В магазинах они либо не продавались, либо появлялись на прилавках очень редко. Мой папа приносил с работы домой баночку красной икры пару раз в год – когда удавалось получить так называемый 'праздничный продуктовый набор'.
Тогда в стране был такой порядок. В канун больших праздников в учреждения и на предприятия поступали дефицитные продовольственные товары в продуктовых наборах. В каждом из них, как правило, была палка сухой копченой колбасы, банки с икрой, ветчиной, балыком. А еще – килограммовый пакет гречневой крупы, индийский чай или растворимый кофе, красивая жестяная банка леденцов 'Монпансье' и пачка печенья 'Юбилейное'. Это были менее дорогостоящие, но столь же недоступные в магазинах продукты.
Сотрудники охотно эти наборы покупали. Использовали единственную возможность украсить праздничный стол гастрономическими изысками – рыбными и мясными деликатесами.
И вот теперь я наблюдала, как мои одноклассники легкомысленно употребляют всю эту благодать в неограниченном количестве. В школе, на завтрак! В качестве перекуса на переменке! Причем делают это так, будто жуют сухой хлеб: лица у них были совершенно постные.
Я ничего не поняла. Молча взяла прыгалки и вышла из класса.
Дома я рассказала об этом отцу. Он был смущен и не знал, что сказать. Говорить со мной о социальном неравенстве в обществе развитого социализма, о привилегиях партийной элиты он не мог. Во-первых, я бы ничего не поняла. Во-вторых, это было опасно – и для него, и для меня: спецслужбы СССР не дремали, а в школе я легко могла проболтаться о нашем разговоре. И все-таки он сумел осторожно разъяснить мне положение дел. Из беседы с ним я усвоила две важные вещи. В стране существовал определенный порядок: простые люди ели хлеб, партийные работники и чиновники – икру. Их дети, конечно, делали то же самое. Это минус. Зато все ребята в стране равных возможностей могли учиться вместе и даже дружить. Это плюс.
– В общем, не стоит об этом думать, – завершил свою сбивчивую речь мой папа.
Я сразу поняла, почему моя учительница называет некоторых учеников только по имени и уделяет им намного больше внимания, чем другим. Сообразила, почему этих ребят подвозят к школе черные 'Волги'. А когда настала зима и наша школьная раздевалка оказалась завешанной дубленками и пыжиковыми шапками, не удивилась. В моем мире 'простых людей' не продавались дубленки, а пыжиковые шапки были непозволительной роскошью. Их никто не носил. Но в элитной спецшколе ? 20 было возможно все.
Я спокойно отнеслась к новому знанию. Излишнее внимание учительницы мне было ни к чему, а без икры с осетриной я вполне могла обойтись.
И все-таки это знание покоробило мою душу. Ведь я была достойной дочкой своего отца. И мне, как и ему, было присуще обостренное чувство справедливости.
Мой мир детских представлений и радужных надежд рухнул. Его уничтожили 'плохая ученица', 'толстая Платониха' и пыжиковые шапки моих одноклассников. Я возненавидела школу.
Это имело далеко идущие последствия.
Часть II
ВОПРЕКИ ЗАПРЕТАМ
Глава I
БУНТ
Я открыла дверь нашей квартиры и решительно обогнула торчащую посреди коридора согбенную фигуру Марфуши.
– Здрас-сте!
Мне было двенадцать лет, я уже училась в шестом классе и теперь нисколько не боялась свою устрашающего вида соседку. Марфуша стала совсем дряхлой и малоподвижной. Она никак не отреагировала на мое появление, медленно подняла стоящую перед ней табуретку, бухнула ее на пол и продолжила свой нелегкий марш на кухню.
Дома никого не было. Я бросила портфель на диван и с отвращением содрала с себя школьную форму. Все, со школой на сегодня кончено! Домашние уроки я делать не буду, завтра на переменках письменные задания спишу у подружек, Юльки Горбовой или Ольки Морозовой, а устные... Если вызовут к доске – как-нибудь отвечу. Быстренько пролистать в начале урока учебник – плевое дело! Обедать я не буду тоже, нельзя. А вот заняться своим внешним видом нужно обязательно!
Я достала из ящика своего письменного стола плоскую белую пластмассовую коробку с надписью 'Грим театральный'. И еще одну, маленькую картонную. На ней было написано: 'Тушь для бровей и ресниц 'Ленинградская'. Посмотрела в угол комнаты: там стояла швейная машинка. Может быть, подождать с макияжем, а сначала ушить купленную вчера мужскую рубашку?
Голова неожиданно закружилась, накатила волна слабости. Меня качнуло. Черт, опять! Как бы в обморок не грохнуться! Ведь два дня уже ничего не ела!
Я присела на стул. Может, пожевать чего-нибудь? Немножко... Нет! Раз решила голодать три дня, буду держаться до завтрашнего обеда! А обмороков я не боюсь, падала уже. И вставала. Как ни в чем не бывало. Выдержу!
'Толстая Платониха' против Ольги Платоновой не играет!
***
Школа сделала мне очень серьезный жизненный вызов. Она предъявила требования, которые я не могла удовлетворить. Она создала противоречия, разрешение которых было для меня делом невозможным. Она поставила вопросы, ответы на которые я не знала.
Я не могла справиться с учебой. И не потому, что была глупа или рассеянна. Моя психическая организация требовала специфического, адекватного ей подхода к обучению. Но в те времена поголовной уравниловки о таких подходах даже не задумывались.
У меня был избыточный вес. За мою полноту меня травили одноклассники. 'Толстая' значит 'некрасивая'. Для девочки это катастрофа. Я чувствовала себя ущербной. Во мне развивался комплекс неполноценности. Чтобы решить эту проблему, я должна была от полноты избавиться. В первые годы учебы мне это даже и в голову не приходило. Такое понятие как 'избавление от избыточного веса' находилось за пределами моего жизненного опыта и знаний. А школа молчала. Наверное, потому, что я была из 'простых людей'! Про школьных психологов же тогда никто и слыхом не слыхивал.
Родители тоже не могли мне помочь. Мама, по своему обыкновению, относилась ко мне рассеянно. Отец делал со мной домашние задания, терпеливо разъяснял правила, учил прилежанию. Но, по существу, не мог предложить мне ничего, кроме того, что я уже получала от учителей. А мои жалобы на оскорбления одноклассников вызывали его бурное негодование, но не более. Он, так же, как и я, не знал, что с этим делать.
По существу, с момента поступления в школу я была вброшена в поток самого неблагоприятного развития событий. Ведь что такое 'плохая ученица' и 'толстая Платониха'? Это низкий авторитет в классе. Пренебрежение и оскорбления сверстников. Предосудительность учителей. Это неблагоприятное окружение, в котором я была вынуждена находиться по несколько часов чуть ли не ежедневно.
Такая ситуация обескуражит, приведет в отчаяние любого. Но только не меня. Я была не из тех, кто принимает на себя роль жертвы. Конечно, пока я училась в начальных классах, на открытый бунт не решалась. Но и не унывала. Науки постигала так, как получалось. Увлеченно дралась с каждым, кто меня задирал. Крикливую учительницу воспринимала как необходимое зло.
Я вполне адаптировалась к школе, научилась в ней существовать. Но не разрешила этим внутреннего конфликта, который она во мне породила. Некрасивая 'толстая Платониха' не давала мне покоя. И я объявила ей войну!
Мне был необходим 'новый имидж'. В его формировании здорово помог магазин Всесоюзного театрального общества, ВТО.
Располагался он недалеко от моего дома, на улице Герцена, напротив посольства Испании. В нем продавались различные театральные принадлежности. Чего там только не было! Букеты искусственных цветов, маски, парики, накладные брови и бороды, бутафорские ружья и пистолеты, женские шляпки с мохнатыми перьями, веера, опахала, балетные пачки, пуанты, театральный грим, мольберты и краски!.. Я проводила часы у витрин и прилавков, разглядывая эти чудесные вещи. Каждая из них была волшебной дверцей в неведомый, загадочный мир. У меня замирало сердце. Я частенько заглядывала сюда после школы и покупала какую-нибудь мелочь: цветную слюдяную бумагу для поделок, резной деревянный обруч для волос, изящное страусиное перо...
Карманные деньги у меня водились всегда. И было их немало. Думается, даже побольше, чем у сынков членов Политбюро ЦК КПСС, которые учились со мной в классе. Тетя Наташа в каждый мой приезд на 11-Парковую совала мне в карман несколько рублей: 'Купишь себе что-нибудь вкусненькое!' Я не успевала их тратить и потихоньку копила.
И вот однажды купила в магазине ВТО пуанты и театральный грим. С тех пор каждый день, приходя из школы домой, я садилась перед зеркалом и мазала лицо гримировальными красками. Именно мазала! Аккуратно и со знанием дела наносить их на лицо я, конечно же, не умела. Это называлось 'румянить щеки, красить губы и подводить глаза'. Получалось нечто ужасное, но очень яркое. Я была довольна. 'Платониха' должна была стать писаной красавицей, и я упорно к этому шла!
А еще 'Платонихе' нужно было непременно почувствовать себя худенькой и стройной. Накрасив лицо, я надевала пуанты и по-балетному вставала на кончики пальцев. Находиться в таком положении для меня не представляло никакого труда, я ощущала себя совершенно естественно. В зеркале отражалась длинноногая девичья фигурка. Юная балерина мило улыбалась кроваво-красными губами и поражала глаз ярким румянцем во всю щеку. А еще – широкими угольно-черными линиями бровей и мертвенной белизной густо напудренного лба. Выразительно она смотрелась, да... Я не отрывала от нее глаз и подолгу выполняла различные несложные па. Те, что запоминала, когда смотрела по телевизору балет.
Кроме того, я регулярно делала маникюр. Цветными карандашами. Занималась этим на уроках, тайком от учительницы. Косметическая процедура обработки ногтей цветным грифелем требовала точности и терпения, но я старалась. И всего за один урок успевала преобразить все десять своих ноготков. Карандашный 'лак' легко с них стирался, на первой же перемене маникюр приходил в негодность. Но похвастать им перед подружками я все-таки успевала! Юлька Горбова восхищалась:
– Красиво как, Олька! Ну, ты даешь! И грим у тебя дома есть, и ногти красишь!
– То ли еще будет! – отвечала я.
И как в воду глядела.
Игры с гримом, балетом и грифельным маникюром смягчали противоречия, которые бередили мою детскую душу. Но только до поры. Когда я пошла в пятый класс, все во мне изменилось.
***
Я совершенно явно почувствовала расширение своих физических и умственных возможностей. Девчонка превратилась в подростка. Я стала сильней и умней. И вместе с этим ощутила бурный внутренний протест. Теперь я не желала терпеть все то, что отягощало мою жизнь, делало меня якобы неполноценной. Я взбунтовалась против требований учителей к моей успеваемости. Против их назиданий. Против их деклараций норм поведения 'хорошей девочки'. Против идиотских издевательств одноклассников. Привилегированные дураки не могли успокоиться пятый год – это нормально?!
Я больше не желала терпеть свою школьную жизнь такой, какой она сложилась.
Мой характер изменился. Я стала решительной, дерзкой. Мои удары в драках с обидчиками отяжелели, теперь мало кто из мальчишек хотел со мной связываться. Претензии учителей к моей успеваемости я стала демонстративно игнорировать. К тому же научилась с ними разговаривать.
– Платонова! Встань! Почему домашнее задание не сделано?
Я нехотя вставала из-за парты и веско произносила:
– Вы вчера плохо объяснили.
Это было не оправдание – обвинение. Встречная претензия. Симметричный ответ. Он бил по репутации преподавателя. А наши учителя совсем не желали ставить под угрозу свою работу в элитной спецшколе ? 20. Хотя бы потому, что высокопоставленные родители учеников частенько преподносили им дорогие подарки.
После этого разговор со мной шел на полтона ниже... В общем, с учебой и учителями я так или иначе справлялась.
Вне школы я повела войну против 'толстой Платонихи' по всем фронтам. В борьбе с полнотой я выбрала крайнюю меру – просто прекратила есть. Перестала ходить на школьные завтраки. Потом отказалась от обедов. И однажды начала голодать. Через пару дней на уроке физкультуры со мной случился голодный обморок. Учитель страшно перепугался, но я быстро пришла в себя.
– Переходный возраст, наверно, сказывается, – сказал физрук, провожая меня под руку в раздевалку. – Ты, эта... Ешь побольше!
– Ну да. Конечно! – обещала я, радуясь, что до врача дело не дошло.
Я не отказалась от своих бедовых экспериментов. Один-два раза в месяц устраивала себе несколько голодных дней. И падала в обмороки. Потому что понятия не имела о лечебном голодании и, само собой, все делала неправильно. В такие дни я чувствовала себя отвратительно. Но ничто не могло поколебать мою решимость на пути к стройности!
Я упорствовала. И расширяла фронт наступления на 'толстую Платониху'. Наступила зима. На Патриарших прудах открылся ледовый каток. Располагался он довольно далеко. Чтобы добраться до Патриарших от моего дома, мне приходилось пройти на коньках в пластмассовых чехлах почти всю улицу Алексея Толстого, сегодня это Спиридоновка. Километр пути, не меньше. И я гоняла себя по этому маршруту каждый вечер.
К тому времени я поняла, что меня категорически не устраивает моя одежда. Я хотела выглядеть экстравагантно, одеваться 'не как все'. Но тогда в магазинах повсеместно висели однотипные серые и черные куртки и пальто, юбки и блузки стандартного бесформенного покроя. Изделия советской легкой промышленности не радовали граждан СССР ни яркими расцветками, ни модными силуэтами, ни талантливыми дизайнерскими решениями. Купить красивую одежду было невозможно.
Я поделилась своим затруднением с тетей Наташей.
– А разве Валя не привозит тебе из-за границы модных вещей? – спросила она.
– Нет. Говорит, что это баловство. Оно развращает. Мы живем в советской стране, и у нас другая жизнь, правильная. Здесь импортные тряпки ни к чему.
– Ага! – осуждающе воскликнула тетя. – Сама-то бархатное платье, в котором с Колей в гости ходит, за границей себе купила!
– Один раз она и мне платье привезла, на день рождения подарила. Тоже бархатное, бирюзовое, юбка колоколом. Красивое. Только оно праздничное, в нем гулять не пойдешь...
Тетка стала давать мне больше карманных денег. 'Если выкинут в магазине импорт, купишь себе что-нибудь!' А однажды сказала:
– Шей себе одежду сама. Наловчишься – будешь одеваться, как королева. Хозяин – барин!
И научила меня кроить и шить на швейной машинке.
Легко освоив эту науку, я воспряла духом. У меня в руках оказался инструмент, с которым можно было исполнять свои желания! Во мне проснулся настоящий дизайнер одежды. И я с азартом взялась за эксперименты. Они были дерзкими. Я покупала две мужские сорочки разных цветов и отрезала у них рукава. Приталивала по фигуре, делая на спинках вытачки. А потом пришивала рукава одной рубашки к другой. Получалось нечто необычное, чего я никогда ни на ком не видела. Серая клетчатая сорочка с темно-синими однотонными рукавами смотрелась на мне просто отлично! Я могла поменять у нее кокетку, пуговицы, украсить аппликациями или накладными карманами. Могла сделать на отложном воротнике вышивку или вовсе спороть его, чтобы пришить стойку с основой из кожи.