![](/files/books/160/oblozhka-knigi-alyaska-si-258133.jpg)
Текст книги "Аляска (СИ)"
Автор книги: Ольга Платонова
Жанр:
Разное
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)
Следователь позвонил только через неделю после обыска. Позже я поняла, что следственно-судебная машина в деле грузинских воров работала очень медленно. Слишком много было в нем преступных эпизодов и подозреваемых, потерпевших и свидетелей, вещественных доказательств и улик. Да и следователь, судя по его тусклому голосу в телефонной трубке, не горел желанием разобраться со всем этим побыстрей. Я узнала от него, что мне нужно явиться в МУР, на Петровку, 38 для дачи показаний в качестве свидетеля.
Мне сразу стало легче.
– Все из тебя вытрясу! – тихо сказала я владельцу тусклого голоса, когда в трубке зазвучали короткие гудки. – Все, что мне нужно знать об Отари!
Я была слишком самоуверенна. Это стало ясно с первой минуты допроса.
Следователь оказался невзрачным типом с большой лысиной, белесыми бровями и помятым лицом. Его кислый недоброжелательный взгляд ничего хорошего мне не обещал. Так и вышло: наш разговор начался с угроз в мой адрес.
– Будете лгать, Платонова, – брезгливо сморщившись, сказал следователь, – предстанете перед судом. – И стал объяснять, что меня в этом случае ждет, назвал какую-то статью Уголовного кодекса. Долго объяснял, как легко может изобличить меня в лжесвидетельстве. – И за отказ от показаний тоже ответите по всей строгости закона, – пообещал он. – В общем, в том и другом случае сядете в тюрьму.
Это произвело на меня сильное впечатление! Да что там – я просто испугалась! И окончательно убедилась в правильности следования принципу 'Я ничего не знала!'.
Вокруг этого моего утверждения и крутилась изощренная мысль следователя первые полчаса допроса.
Ничего нового от меня он не узнал.
– Драгоценности у вас откуда? – наконец жестко спросил он. – Золотое литье? Жемчуг? Бриллианты?
Этого вопроса я ждала. И все еще не решила, как буду на него отвечать. Дознавателю при обыске я просто ничего не сказала. Но теперь знала, что за отказ от показаний сяду в тюрьму...
– Кстати, о моих украшениях! Когда мне их вернут? – ушла я от ответа.
– На вопрос отвечайте, Платонова! – раздраженно прикрикнул следователь.
– Нет уж! – делано взъерепенилась я. И продолжала строить из себя дурочку: – Это мои драгоценности, а не ваши! У меня их забрали, а не у вас! Вам, конечно, все равно, что с ними будет, а мне...
– Они будут предъявлены потерпевшим для опознания! – хлопнул следователь по столу. – Если драгоценности не краденые, вы получите их обратно!
– А когда? – радостно заулыбалась я.
Следователь довольно долго молча буравил меня взглядом. Видимо, подбирал более или менее приличные слова. Потом справился с собой и отчеканил:
– Вы получите изъятые драгоценности в порядке, установленном действующим законодательством. – И почти закричал: – Говорите, откуда они у вас!
Я выпрямилась и вызывающе уставилась на него. Я молчала.
Следователь с грохотом открыл ящик стола и достал из него чистый лист бумаги:
– Ну, что ж! За все нужно отвечать! Сейчас вы напишете заявление об отказе от дачи показаний. Оно будет приложено к протоколу допроса. На этом сегодня закончим.
У меня дрожали руки, когда я составляла заявление и подписывала протокол. Мне казалось, что сейчас в кабинет войдут оперативники, наденут на меня наручники и отведут в тюрьму. Ведь следователь очень хорошо объяснил, за что я могу в нее попасть!
Я не знала, что имела право отказаться свидетельствовать против себя. Вопросы следователя мне нужно было расценить как побуждение именно к таким показаниям! Ведь драгоценности – моя собственность, их приобретение – мое личное дело! Хозяин лысины и белесых бровей мне этого не сказал. На что он надеялся? На то, что под угрозой тюремного заключения я расскажу, какие большие деньги были у Отари? И тем самым подкину сучьев в костер, на котором его собирались жечь?
Этот следователь ничего не понимал.
– Где сейчас Отари? – спросила я.
– Он содержится в Бутырском следственном изоляторе.
– В Бутырке? – Это слово неожиданно всплыло в памяти. Я не раз слышала его на Лисе, когда Крот рассказывал о своей тюремной жизни. Да и в его блатных песнях оно звучало не раз.
– В Бутырской тюрьме, – строго поправил меня следователь.
– Как мне увидеться с Отари?
– На свидания с ним имеют право только родственники. А вам, – уперся он в меня жестким взглядом, – я разрешения не дам.
Мне было ясно: упрашивать его бесполезно.
– Его долго там будут держать? – снова попыталась я сыграть дурочку. Нужно же было узнать, сколько времени будет длиться следствие!
– До вынесения судебного приговора.
'Да, где сядешь на этого хорька, там и слезешь! – подумалось мне. – И я еще собиралась вытрясти из него все, что нужно? Вот наивная-то! Узнать бы хоть самое важное!'
Следователь встал, давая понять, что разговор окончен.
– А где находится Бутырская тюрьма? – торопливо спросила я. – Посылки туда разрешают передавать?
– Новослободская улица, 45. О порядке передачи посылок подозреваемым и обвиняемым узнаете на месте.
– А письма можно писать?
– Нет.
Классно он мне отвечал! Клещами лишнего слова не вытянешь! А вот когда пугал меня тюрьмой, с выделением речи у него проблем не было! Я лихорадочно перебирала в голове подготовленные вопросы. На этот он не ответит... На этот – тоже...
– До свидания, гражданка Платонова, – требовательно попрощался следователь. Мне ничего не оставалось, как только разочарованно вздохнуть и выйти из кабинета.
Из МУРа я сразу же отправилась в Бутырский СИЗО.
***
Бутырку оказалось не так-то просто найти. Ориентируясь по нумерации домов, я прошагала почти километр от станции метро по Новослободской улице. По моим расчетам, на ее пересечении с Лесной улицей мне должен был открыться вид на тюрьму. Но ничего похожего я там не обнаружила. На другой стороне перекрестка стояли длиннющие многоэтажные жилые дома. Они раскинулись этакой громадной подковой вдоль обеих улиц и были построены впритык друг к другу. В каждом доме была арка, через которую можно было попасть во двор.
Я остановилась на краю тротуара в ожидании зеленого сигнала светофора и стала недоуменно оглядываться.
– Что ищешь, дочка? – раздался позади меня старческий дребезжащий голос. Рядом возникла остроносая сгорбленная старушка в поношенном пальто. Она опиралась на палочку и с живым интересом смотрела на меня снизу вверх.
– А где здесь Бутырка, бабушка? – спросила я.
– В первый раз идешь? – понимающе заулыбалась старушка. – К суженому, небось? Много вас здесь таких...
Светофор загорелся зеленым, и старушка засуетилась:
– Переведи меня, дочка, а то больно уж скользко на дороге-то! Машины лед накатали – страсть!.. Недавно упала, теперь вот людей прошу!..
Я взяла ее под руку, она заковыляла рядом и охотно принялась рассказывать:
– Здесь жить – хуже некуда, скажу я тебе! Когда тюрьма рядом, вонь ее казенную днем и ночью нюхаешь! Щами несет... Я из своего окна только стены да решетки вижу. Во дворе у нас всегда люди стоят. Очередь в тюремное справочное бюро... – Старушка запыхалась и стала сильнее опираться на мою руку. – Женщины все смурные, тревожные!.. В арке, вон, возле универмага, тоже в очереди маются – там передачи принимают.
Мы перешли дорогу, старушка остановилась передохнуть.
– Да где же тюрьма-то, бабушка? Вы так и не сказали!
– Как не сказала? – удивилась старушка. – Да вон, во дворах она стоит! Детишки наши возле тюремных стен, прости Господи, в снежки играют!
– Понятно! – обрадовалась я. – А где, вы сказали, справочное бюро и прием передач?
– А ты меня до подъезда проводи – я тебе все и покажу!
Мы подошли к арке, которая вела не во двор, а к глухой стене с дверью и высоким каменным крыльцом. К нему тянулась длинная очередь из женщин. Пожилые и молодые, одетые просто или облаченные в дорогие шубы, все они стояли с полными сумками и авоськами в руках. Безрадостные лица, озабоченные взгляды... Женщины притоптывали на морозе, тихо переговаривались. Кто-то, поставив сумки на снег, покуривал в сторонке.
– Вот здесь посылки будешь передавать! – указала на арку старушка. – Поговори с людьми, они все расскажут: что можно, что нельзя, когда приносить. Но сначала в справку иди: узнаешь, что твоему суженому позволено, на каком он режиме. А то, может, в карцер уже попал. Тогда никаких ему передач...
– Откуда вы все знаете? – удивилась я. – Наверно, кто-то из ваших родных тоже в Бутырке сидел?
– Бог миловал! – отмахнулась старушка. – Просто давно здесь живу, всего от людей наслушалась. Порой и помогать приходилось... Хотела уехать отсюда, комнату свою обменять. Да разве можно! Никто рядом с тюрьмой жить не хочет!
Через широкую арку мы прошли во двор, и тут я, наконец, увидела Бутырку! Метрах в ста от дома, за кустарниками и деревьями, детскими качелями и рядами зеленых гаражей возвышалась мрачная обшарпанная кирпичная стена. Она была увенчана спиралевидным заграждением из колючей проволоки. Из-за стены поднимались темно-красные громады тюремных корпусов с зарешеченными окнами. Один из них подпирала старинная круглая стрелковая башня. Рядом с ней торчала высоченная труба котельной.
Как я потом узнала, Бутырка – одна из старейших в России тюрем. Она была возведена еще во времена Екатерины II. С того времени ее не раз достраивали и перестраивали. Отсюда и эклектика: Пугачевская башня, построенная в XVIII веке, и современная котельная. Покровский храм, возведенный посреди тюрьмы в 1782 году, и спираль Бруно на стене, эхо Первой мировой войны...
– А вот здесь у нас люди в справочное бюро стоят! – указала мне старушка на длиннющую очередь, что тянулась вдоль дома, – вставай сюда! Через часик все и узнаешь! Ну, дай Бог тебе терпения, милая!
Старушка скрылась в подъезде, а я неуверенно пристроилась в хвост очереди. Через час была пройдена только половина пути к справочному бюро. Дубленка, что подарил мне Отари, хорошо сохраняла тепло, но руки и ноги совсем замерзли. Я стала топтаться на месте. Женщина, стоящая передо мной, обернулась. Ее молодое миловидное лицо, обрамленное серым пуховым платком, было мертвенно-бледным. Взгляд красивых серых глаз источал такую неизбывную печаль, что у меня заныло сердце.
– Холодно... – пробормотала я, чтобы хоть что-то сказать.
– Да, – пошевелила она замерзшими губами. И отвернулась.
Я окинула взглядом мрачную заиндевелую стену тюрьмы, заснеженные крыши приземистых гаражей, черные голые ветви обледеневших деревьев, и меня охватила тяжелая тоска. Мне нужно было как-то разрушить эту картину. Нужно было пройти сквозь стены Бутырки, найти там Отари, взять его за руку и увести в жаркое лето нашей любви.
Но как это сделать, я не знала...
– Холодно... – снова вырвалось у меня.
– Терпеть надо, – не оборачиваясь, прошептала женщина в пуховом платке.
– Да... – эхом откликнулась я. И подумала: 'Если эту стылую картину нельзя разрушить, ее можно изжить. Я вытерплю, пройду этот путь. И сделаю все, как надо...'
Через час в справочном бюро мне сказали, что Отари разрешено получение посылок, но переписка запрещена. Оставшиеся полдня я провела в арке, где принимали передачи. Расспрашивала женщин из очереди, записывала, запоминала. А по дороге домой заскочила в несколько магазинов, чтобы купить продукты и вещи для Отари.
***
Дома меня встретил отец. Подошел, помог отнести в комнату тяжелые сумки и тихо спросил:
– Как прошел допрос?
Я собиралась снять дубленку, да так и застыла на месте. Отец не мог знать о моем визите к следователю. Я ему ничего об этом не говорила. Подслушал телефонный разговор с владельцем унылого голоса? В тот момент родителей дома не было.
– Откуда ты знаешь?
Отец замялся, потом с нажимом сказал:
– Знаю, Оля! Ты одна не справишься. Докладывай. Мама ничего не узнает.
Я рассказала ему обо всем. И о том, как меня запугивал следователь, и о том, как мне было страшно, и о своей решимости ни за что не отягощать участь Отари. Отец внимательно слушал, не сводя с меня глаз.
– Он проводил допрос несовершеннолетней без присутствия взрослых родственников или педагога, – спокойно и твердо сказал он. – Протокол, что ты подписывала, не имеет юридической силы. Это следовательские игры, Оля. Он просто выведывал, знаешь ли ты что-нибудь для него полезное. Так что не волнуйся по поводу этого допроса. Вот если он тебя со мной вызовет, тогда держись.
Я опустила голову. Отец помолчал и указал на сумки:
– Посылку готовишь? Была в Бутырке?
Он знал и то, где содержится Отари! Но откуда такая осведомленность?! Непохоже, что он общался со следователем. Значит... Я подумала, что почти ничего не знаю о том, чем занимается на работе отец и каков круг его делового общения. Он отслужил в структуре МВД без малого тридцать лет, окончил академию, получил звание полковника. Наверняка, у него есть знакомые в МУРе. И влиятельные знакомые! Он вполне мог обратиться к ним за помощью тогда, когда его семье стала угрожать опасность!
Как бы услышав мои мысли, отец взял меня за руку и погладил по щеке:
– Тебя больше никто не будет вызывать на допрос, дочь. Провожай своего Отари и ничего не бойся.
Я вдруг ощутила себя маленькой – пятилетней Оленькой, которая так любила сжимать сильную руку отца и беспечно вышагивать рядом с ним по улице. Если папа рядом, ничего не страшно! И все будет хорошо! Его слова сняли напряжение, прогнали тревогу. Я судорожно, как после долгого плача, вздохнула. И поняла, насколько сильно устала справляться с бедой, принимать решения в одиночку, держать фронт...
Я прижалась к отцу и прошептала:
– Мой папа...
– Эта история закончилась, Оля, – погладил меня по плечу отец. – Ему дадут большой срок. Ты, если захочешь, увидишь его через много лет, но у тебя к тому времени будет совсем другая жизнь.
Мне стало больно от его слов. Ему, конечно, хотелось, чтобы моя любовь к Отари умерла. Поэтому он так говорил. Но...
Я знала, что отец ошибался. Все-таки он плохо знал свою дочь.
Я отстранилась от него и посмотрела на сумки:
– Пап, там вареную колбасу не принимают. Портится быстро. А сухую копченую можно. У тебя из праздничных наборов не осталась? К седьмому ноября ты приносил, помнишь? И на Новый год... Дашь мне?
Отец осуждающе покачал головой:
– Ну, что с тобой делать! Бери, конечно!
Я ткнулась носом в его щеку и бросилась разбирать сумки.
***
На следующий день я выкладывала перед приемщиком Бутырского СИЗО первую передачу для Отари. Чай, печенье, сладкие сухари с изюмом, сахар-рафинад, карамельные конфеты. Палка сухой копченой колбасы, лук, чеснок. Новые трусы и носки, тапки, теплый свитер. Мыло, полотенце, зубная щетка, туалетная бумага. Все это мне посоветовали собрать женщины из очереди в пункт приема передач.
– В упаковках ничего не принимают, – рассказывала одна из них, солидная дама интеллигентного вида. – Только в прозрачных целлофановых пакетах.
– А почему? – спрашивала я.
– 'Во избежание передачи запрещенных предметов, веществ, а также денег или ценностей, сокрытых ухищренным способом', – процитировала женщина фразу из какого-то нормативного документа. Улыбнулась и пояснила: – Сквозь целлофан приемщикам хорошо видно, что в пакетах лежит. Они каждую вещь в посылке просматривают, чтобы в камеру наркотики, например, не пронесли. Поэтому чай, печенье и сахар ссыпайте, девушка, в пакеты. Имейте в виду, что мыло там выдают, но только хозяйственное. А люди любят мыться с туалетным. Так что не забудьте положить хорошее мыло. Обязательно передайте что-нибудь теплое! Зимой в Бутырке холодно!
– Главное, девка, – добавляла другая, в потертой куртке и с похмельным опухшим лицом, – побольше чая клади! Там без чифиря – не жизнь! Если передача без чая будет – вся камера оч-чень сильно огорчится! Ну, туалетную бумагу, конечно: там с этим плохо, газетами да журналами подтираются.
– И сигарет побольше положи! – деловито включилась в разговор высокая девушка в джинсах и модном полушубке. – Даже если твой не курит, обменяет на что-нибудь. Мой парень спортсмен, табачный дым на дух не переносит. Но, говорит, присылай сигареты. Они там – те же деньги!
– А какие можно передавать?
– Только те, что без фильтра. 'Приму' купи.
– А он 'Приму' не курит! – обеспокоилась я. – Что делать? Хоть 'Яву'-то можно? Или 'Стюардессу'?
Отари предпочитал 'Dunhill' или 'Marlboro'. Но я понимала, что заводить о них речь не имеет смысла.
Похмельная женщина хрипло засмеялась, а дама интеллигентного вида назидательно сказала:
– Власти считают, что подследственные и осужденные не имеют права курить хорошие сигареты. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево!
Так я получила первые сведения об особенностях тюремного быта, о том, в чем больше всего нуждается мой Отари, и чем я могу ему помочь. Посылку у меня приняли. Я радовалась, будто сдала экзамен.
Передачи можно было делать раз в две недели. Я стала потихоньку собирать следующую посылку. На стенде в справочном бюро Бутырки висел список продуктов, разрешенных и рекомендуемых для передач. В нем было указано сало. Отари его не любил, но в тюрьме оно наверняка могло пригодиться. Мне теперь было известно, что заключенный никогда не ест продукты из своей посылки один: обязательно делится с сокамерниками, таков закон. Поэтому, думала я, чем больше у Отари будет самой разной еды, тем больше достанется ему той, что он любит...
Я позвонила тете Наташе – она была большая ценительница деревенского сала, знала, где его купить. Узнав о моей беде, маманя разохалась, а потом возмутилась:
– Почему сразу не позвонила? И отец ведь ничего не сказал! Такая беда случилась, а я не знаю! Сало, говоришь? Привезу я тебе сало! Что еще нужно? Когда?
Она стала частенько приезжать ко мне. Купила для Отари спортивный шерстяной костюм, навезла кучу салфеток.
– Смело клади, там все пригодится! А если что не примут – не пропадет! – приговаривала она. – Витаминов ему нужно! В следующий раз сухофрукты куплю, орехи.
Я поражалась: тетя Наташа совершенно спокойно отнеслась к тому, что Отари – вор.
– Какая мне разница! – сказала она. – Этот человек для тебя родился, он твой! А значит, и мне не чужой. С людьми всякое случается: путаются, не туда их заносит, плутают в жизни. Но я-то вижу: никакой твой Отари не злодей. Я людей повидала, знаю! Буду вам теперь помогать, что делать!.. – Тетя Наташа строго оглядела меня с ног до головы. – За тебя мое сердце волнуется. Посмотри в зеркало: исхудала вся, с лица спала, круги под глазами! Нужно вас обоих спасать! – Потом призналась: – Я в Елоховский собор хожу теперь, молюсь за него, за тебя...
Больше всего меня удручало то, что я не могла вести с Отари переписку. Между нами не было никакой связи. Я просто задыхалась от этого! Мне казалось, что Отари нуждается в чем-то особенном и крайне необходимом. В том, о чем мне никто, кроме него, рассказать не мог. Хотя бы одно его слово донеслось до меня сквозь глухие стены тюрьмы! Хотя бы одно его слово дошло, написанное на клочке бумаги!
Я проклинала лысого следователя, который запретил мне свидания. Он, как и обещал отец, больше не беспокоил меня. Но я теперь жалела об этом. Может быть, на одной из встреч мне все-таки удалось бы уговорить его изменить свое решение?..
Так, в неизвестности, прошел еще месяц. Но вот однажды раздался осторожный, короткий звонок в дверь. Я открыла – на лестничной площадке стоял неряшливо одетый, небритый мужчина кавказской наружности. Он внимательно вгляделся в меня и сиплым голосом спросил:
– Ты Оля?
Я сразу все поняла. Это мог быть только посыльный от Отари! Из тех, что сидел с ним в камере и вышел на волю! У меня учащенно забилось сердце.
– Проходите!
Он поморщился и отрицательно покачал головой:
– Не буду! Отари просил письмо тебе передать.
Наконец-то! Я вышла на лестничную площадку и прикрыла за собой дверь. Он достал из кармана мятый, сложенный в восьмушку листок. Я жадно схватила письмо и засунула его в карман джинсов: родители могли выглянуть на лестницу в любой момент. Быстро спросила:
– Как он? Расскажите! Не болеет? Что прислать?
Кавказец усмехнулся:
– Все в порядке у него! Отари не пропадет! Ничего не нужно. Передачи твои хорошие, помогают. Одно только просит: пару слов напиши.
Вот в чем нуждался мой Отари! Ему было нужно то же, что и мне! Слово! Весточка!..
– Но как?! Не разрешают же!
Мужчина зачем-то настороженно огляделся, приблизился ко мне:
– В передаче заныкай. В баранках можно спрятать, в сахаре...
Его прервал резкий скрип открываемой двери. Из квартиры напротив выходила соседка. И тут же у меня за спиной из комнаты родителей донесся мамин голос:
– Оля, ты с кем там разговариваешь?
Товарищ Отари заторопился:
– Ладно, все. Пойду. – И спускаясь по лестнице, бросил: – С записочкой придумай что-нибудь. На папиросной бумаге пиши. Отари ждет.
Я вернулась к себе и раскрыла письмо. 'Оленька моя! Любимая! Во сне тебя вижу, скучаю! Люблю, тоскую! Жду суда, чтобы увидеть тебя!..' – писал он. На глаза навернулись слезы, строчки стали расплываться, листок в руке задрожал. Милый мой!.. Отари писал, что очень беспокоится за меня. Просил дать знать, не пристают ли ко мне с обвинениями в пособничестве преступнику, советовал все отрицать.
– Не волнуйся, милый! – шептала я. – Это мы уже пережили.
Ему очень хотелось, чтобы на суде присутствовал кто-то из его родственников. 'Резо вернется в Тбилиси и расскажет тете Циале, что я в тюрьме, – писал он. Резо, по всей видимости, был тот самый кавказец, что принес мне письмо. – Он даст ей твой телефон. Циала позвонит. Когда будет суд, примешь ее? Она в Москве никого не знает. Напиши мне, Оля! Как-нибудь напиши... Люблю, жду!'
Я отложила письмо и задумалась. Конечно, тетя Циала будет жить у меня! Даже если родители станут противиться – все равно я ее приму! Но вряд ли они будут поднимать скандал. Все теперь изменилось... Проблема в другом. Как мне ответить Отари?..
Очередную посылку можно было нести в Бутырку завтра. Продукты я уже собрала: две туго набитые сумки стояли возле двери. Теперь нужно придумать, как спрятать в передаче записку. Что там говорил Резо? Папиросная бумага... Ну да, она тонкая, прочная. Раскрутить мундштук папиросы 'Беломорканал' – получится маленький квадратный листок. Его можно скомкать в маленький шарик или свернуть в тонкий рулетик. А вот куда положить? Приемщики в Бутырке внимательно просматривали и перетряхивали содержимое целлофановых пакетов, мяли их в руках. Иногда пересыпали чай, сахар, конфеты или сушки в пустые пакеты. При таком досмотре даже бумажный комочек не утаишь. Карамельные конфеты принимали только без оберток. Как-то один усердный приемщик усмотрел среди моих карамелек несколько штук с трещинами. И каждую разломал пополам... 'Заныкать', как выразился Резо, в сало? Увидят надрез, расширят его ножом или разрежут кусок в этом месте – и все!
'Надрез, трещина... – соображала я. – Без них записку в продукт не спрячешь. А приемщики именно на это обращают внимание. Отмечают нарушение целостности. Значит, его не должно быть...'
И тут меня осенило! Нужно не разъединять, а соединять! Причем так, чтобы выглядело это самым естественным образом! Что-то должно в пакете слипаться! Конфеты? Нет! 'В баранках можно спрятать, в сахаре...' – успел сказать Резо. Ну, насчет баранок не знаю, подумала я, а вот кусочки сахара вполне имеют право в пакете слипнуться!
Я вскочила, сорвала с вешалки дубленку и побежала в магазин. Купила пачку папирос 'Беломорканал' и канцелярский клей. Дома взяла у отца шило и проделала им в двух кусочках рафинада узкие углубления. Добыла из папиросы квадратик бумаги. Лихорадочно нацарапала на нем слова любви...
Что я могла написать еще? Любовью полнилось мое сердце, ею жила я с тех пор, как увидела Отари. Это было самым главным. И для меня, и для него. Этих слов он от меня ждал... 'Береги себя! Обо мне не волнуйся, все хорошо! Циала будет жить у меня, жду ее звонка'. Так завершила я свое послание. Хоть и было оно кратким, еле уместилось на обеих сторонах листка. Теперь нужно было сделать то, что было задумано.
Я свернула листок в тонюсенькую трубочку, сложила ее вдвое и засунула в углубление, сделанное в одном из кусочков рафинада. Нанесла на грань с углублением клей. Выступающую над ней часть бумажного сверточка накрыла углублением другого сахарного кубика и сильно прижала кусочки друг к другу. Все!
Несколько раз за тот вечер я пересыпала сахар, приготовленный для посылки, из одного пакета в другой. Парочка слипшихся кусков выдержала все испытания, не распалась.
Засыпая, я представляла, как Отари находит в посылке мое письмо и его лицо озаряется счастливой улыбкой. В том, что он обнаружит крохотный бумажный свиток в сахаре, никаких сомнений у меня не было.
На следующий день в бюро приема передач приняли все продукты, которые я положила в посылку.
***
Так я наладила переписку с Отари, пусть одностороннюю. Каждые две недели писала ему свои короткие послания и часами отстаивала в очереди, чтобы сделать передачу. Периодически выбиралась с тетей Наташей на рынок за салом. Ходила в школу, делала домашние задания...
Моя новая жизнь без Отари кое-как устроилась и потекла размеренно. Какой она была?.. Недели и месяцы неизвестности, ровного тоскливого ожидания тянулись бесконечно.
Прошла зима. Отгудели в Москве студеные мартовские ветра, отзвенела апрельская капель. Я ждала суда. Неожиданно из МУР пришла повестка от следователя. Я показала ее отцу.
– Драгоценности собираются тебе вернуть, – сдержанно объяснил он. Было ясно: отец продолжает, как говорится, 'держать руку на пульсе'. – Иди, не бойся.
Следователь без лишних слов выдал мне по описи ювелирные украшения. Все до единого. Я спросила:
– Когда все закончится? Отари уже четыре месяца сидит в СИЗО!
И получила неожиданный ответ:
– Предварительное следствие завершено. Уголовное дело передано в Москворецкий районный суд. Звоните туда, вам скажут, когда начнется судебное разбирательство.
Вот это да! Как снег на голову! В жизни я потом не раз убеждалась: когда долго чего-то ждешь, это 'что-то' всегда случается неожиданно. Звонить я, конечно, не стала, а сразу же помчалась в суд. И узнала, что первое заседание по делу Отари состоится ровно через неделю!
Радости моей не было предела! Наконец-то я увижу моего Отари! 'Через три дня – передача, нужно будет написать ему об этом!' – подумала я. И тут же осеклась. Месяцы посещения Бутырского СИЗО научили меня чуткой осторожности в нарушении установлений системы уголовного наказания. 'Здесь не до шуток! – учили меня в очереди в бюро приема передач. – Чуть что не так – сама в тюрьму загремишь!' Риск обнаружения записки в сахаре во время досмотра передачи был всегда. Но я знала: если бы приемщик обнаружил мое любовно-бытовое письмо, мне всего лишь запретили бы передавать посылки. А что будет, если он прочтет послание с информацией о ходе дела? Меня вполне могли привлечь к административной, а то и уголовной ответственности!
'Нужно на грузинском писать! – нашла я выход из положения. – Они не будут расшифровывать, им некогда! У них дел по горло, очередь километровая! В худшем случае запретят передачи...'
Одним словом, я решила срочно начать изучать грузинский язык. Побежала в библиотеку, но не нашла там ни одного учебника или хотя бы русско-грузинского словаря. В Доме книги на Калининском проспекте ничего такого тоже не было. 'В Ленинку, что ли, пойти?' – подумала я. Но не решилась: Государственная библиотека имени В.И. Ленина казалась мне тогда слишком уж серьезным учреждением для ученицы девятого класса!
Я отказалась от идеи написать записку. Но твердо решила к первому заседанию суда освоить хотя бы несколько фраз на родном языке Отари. Тогда я могла бы сказать ему что-нибудь из зала по-грузински – ободрить, поддержать. И никто ничего, кроме него, не понял бы! Но как я буду осваивать чужой язык без учебника?
Ответ пришел сам собой. Вечером раздался междугородний телефонный звонок. Я услышала в трубке женский голос, торопливую радушную речь с сильным грузинским акцентом и тут же поняла: тетя Циала! Вот кто мне поможет! Я уже давно получила от родителей разрешение разместить родственницу Отари у себя в комнате на время судебного разбирательства. Пока мы будем вместе жить, она меня научит говорить по-грузински!
Бог знает, каким образом до нее дошла весть о суде. Но она знала все, что нужно: место, дату и время проведения первого заседания.
– Оля, родная! Я послезавтра в Москву приеду! На Курский вокзал! Уже билет взяла! Встретишь меня? – спрашивала тетя Циала.
– Конечно! Приезжайте! У меня жить будете! – радостно отвечала я. И тут же спросила: – Тетя Циала, вы научите меня по-грузински говорить?
Она засмеялась.
– Конечно, дорогая моя! Я тебе и грузинско-русский разговорник еще привезу!
Тетя Циала оказалась невысокой женщиной средних лет с добрым усталым лицом. Деликатная и сердечная, она сразу же мне понравилась. Одевалась она просто; улыбаясь, смущенно прикрывала рот рукой: во рту у нее был всего один зуб. Я вспомнила, что мне рассказывал о ней Отари. У тети Циалы было пятеро детей, муж давно умер, старший сын сидел в тюрьме. Не до внешности, не до здоровья... У нее были тонкие брови с высоким изгибом, живые агатовые глаза. В молодости она наверняка была красавицей. 'Иначе и быть не могло, – думала я. – Это же род Отари! В нем наверняка все красивые!'
Тетя Циала сразу же нашла общий язык с моими родителями. Каким-то образом она поняла: упоминать Отари в их присутствии неуместно. Поэтому просто угощала хозяев дома молодым грузинским вином и домашней выпечкой, что привезла с собой. Расспрашивала о Москве, рассказывала о своей жизни. Мне она подарила самоучитель грузинского языка, выпущенный издательством Тбилисского университета. В нем был и курс грамматики, и разговорник, и словарь – все, что нужно! Я сразу же с головой зарылась в книгу.
Для меня стало открытием, что грузинский алфавит не имеет ничего общего ни с кириллицей, ни с латиницей. Буквы в учебнике смахивали на китайские иероглифы. Каждая – этакий маленький рисунок. Я сразу поняла, что над их правильным написанием придется попотеть. Но и произношение тоже не обещало даться легко! В грузинском языке обилие согласных. В словах они могут использоваться по три-четыре подряд! Например, 'здравствуйте' звучит как 'гамарджбатт', а 'звезды' – 'варсклавеби'... Тетка Циала объяснила мне, что в грузинском ударений нет, вместо них на определенном слоге повышается тон. Отсюда особенная певучесть в звучании фраз, которая так нравилась мне в речах Отари. Этому тоже следовало поучиться!
К вечеру я освоила азы грузинской письменности и решила написать Отари записку на его родном языке. Тетя Циала сказала:
– Про суд он лучше нас знает, раз из Сабуртало в Москву меня вызвал. Напиши только, что придем, привет от меня передай.