![](/files/books/160/oblozhka-knigi-alyaska-si-258133.jpg)
Текст книги "Аляска (СИ)"
Автор книги: Ольга Платонова
Жанр:
Разное
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
То же самое я производила и с куртками. Моей фантазии не было предела.
У меня здорово получалось! Тетя Наташа по моему заказу связала мне из толстой шерстяной пряжи 'продвинутое' пальто. Точнее, некий оригинальный жилет – длиной до пят и без рукавов. Я украсила его декоративными вставками из мулине и щеголяла в нем, притягивая взгляды, как настоящая модница!
Мое стремление к эпатажной внешности этим не ограничивалось. Я продолжала опыты с театральным гримом. Конечно, меня теперь совсем не устраивали жирные гримировальные краски на вазелиновой основе. Но других у меня не было. Декоративная косметика в стране, по существу, не производилась. Правда, было в Москве несколько крупных универмагов, где продавалась хорошая импортная косметика – 'Лейпциг', 'Ядран'... Но за ней выстраивались километровые очереди из женщин, жаждущих красоты! Однажды, буквально чудом, мне удалось купить красную губную помаду и компактную пудру.
Ну, а еще в моем арсенале была знаменитая 'плевательница' – тушь для ресниц 'Ленинградская'. Она представляла собой черный восковой прямоугольник. Для того, чтобы ею воспользоваться, нужно было сначала на нее плюнуть. Под действием слюны твердая тушь становилась пластичной и образовывала на кисточке густую черную массу. Да, выглядело это не очень эстетично, зато эффект накладных ресниц был обеспечен!
Вот этим набором – грим, помада, пудра, тушь – я и оперировала. То, что мне удавалось сделать с лицом, уже совсем не походило на былую детскую мазню. Но и украшением внешности это назвать было трудно. Макияж получался довольно грубый. Зато яркий, как я и хотела!
Раскрашенная, напудренная, напомаженная, я хлопала по щекам черными опахалами ресниц и надевала синюю спортивную куртку с желтыми рукавами и карманами.
И в таком виде шла на каток.
Там я познакомилась с моими будущими подружками – Иркой Решетниковой и Ленкой Кругловой. Они были намного старше меня – разбитные шестнадцатилетние девицы ничем не примечательной наружности. Учились они в медицинском училище, особым умом не отличались. Зато были бойкие и общительные. Как-то пристали ко мне с вопросами: 'Где косметику достала?' и 'Как удалось такую классную курточку отхватить?'. Я посвятила их в свои секреты. Так мы и подружились.
Ирка и Ленка поразили меня. Они легко ругались матом, смело и грубо отвечали на замечания взрослых, курили и непрерывно травили анекдоты. Они делали все то, что осуждалось ненавистной школой! Они были свободны в своих проявлениях! Они плевали на запреты!
Это было то, что нужно. Это отвечало моим бунтарским настроениям на все сто. Это превращало невеселую жизнь 'толстой Платонихи' в приключение. Я жадно внимала своим новым подругам.
Они часто говорили о любовных отношениях. Рассказывали о тех, кто за ними ухаживал, с кем они целовались, в кого влюблялись. Рассуждали о половой жизни. Корректные медицинские термины при этом, конечно, не использовали. К тому времени и я, и мои подружки-сверстницы уже испытывали явный интерес к отношениям полов. И летом в пионерском лагере мы с девчонками, лежа в кроватях после отбоя, уделяли обсуждению этой темы немало времени. Но по сравнению с тем, что я слышала от Ирки и Ленки, тайные беседы юных пионерок казались невинным лепетом!
Разговоры новых подруг отдавались во мне терпко-сладкой тревогой.
Однажды Ирка Решетникова указала на дальний конец катка:
– Смотри, это проститутки! Я их знаю, они на улице Горького, напротив 'Интуриста', стоят.
Я увидела, как на каток вышли три изящные девушки. На них были укороченные разноцветные импортные куртки и обтягивающие светло-синие американские джинсы. Я смотрела на проституток во все глаза. Меня не интересовала их запретная профессия. У меня вызвали жгучую зависть джинсы. Я мечтала о них уже долгое время. Это был супермодный и, как большинство импортных вещей, недоступный предмет одежды. Ходить в джинсах для девушки в то время значило быть красивой и счастливой. Но купить их можно было только у фарцовщиков – людей, подпольно торгующих привезенными из-за границы товарами.
– Эх, мне бы такие джинсы! – завистливо вздохнула я.
– Ну, если деньги есть, купи у них! – легко сказала Ирка.
– А они продадут?
– Да ты чего! – засмеялась Ирка. – Думаешь, они с иностранцами за доллары спят? За шмотки! Доллары нигде не принимают, только в валютных барах. С валютой одна морока, а шмотки всегда продать можно! У них этих джинсов – вагон и маленькая тележка!
– Тогда нужно брать! – неожиданно для себя сказала я.
И стала быстро соображать. Денег на покупку у меня явно не хватало. За последнее время мне удалось накопить всего пятьдесят рублей. А джинсы стоили как минимум сто. Что делать? Если проститутки фарцуют, то их может заинтересовать какой-нибудь импортный товар. Они его купят для перепродажи. А что, если предложить им заграничное бирюзовое платье, которое подарила мне мама?..
Да! Это был выход!
– Ну, познакомить тебя с ними? – заинтригованно глядела на меня Ирка. Покупка дорогущих джинсов была для нее немыслимым делом. А тут вдруг Олька, младшая подружка, можно сказать, мелочь пузатая, вдруг всерьез над этим задумалась. Чем же дело кончится?
– Познакомь!
Проститутки оказались нормальными, свойскими девчонками. Мы быстро сговорились. На следующий день я выкрала – иначе это не назовешь! – из дома свое бирюзовое платье, добавила к нему пятьдесят рублей и отнесла на каток.
В тот вечер моя мечта исполнилась: я стала обладательницей американских джинсов всемирно известной торговой марки 'Levi Straus&Co.'! Они оказались немного длинноваты, но для меня это проблемы не представляло. Я укоротила их и пристрочила металлические молнии к краям штанин. Чтобы не истрепались. Получилось и стильно, и практично.
С тех пор на катке я появлялась только в джинсах. Душа моя пела. Я ощущала себя выше, стройнее, сильнее, и, казалось, не каталась на коньках, а парила надо льдом в волнах щенячьего восторга!
Мои старшие подруги стали относиться ко мне с большим уважением. Я оказалась способной вершить дела, на которые они даже замахнуться не смели!
– Да и вообще ты классная девка! – однажды выдала мне Ленка Круглова. – Характер имеешь, прикид... Правда, Решето?
Ирка Решетникова согласно кивнула. Я удивленно на нее посмотрела. Ленка назвала ее Решетом при мне впервые. Ирка засмеялась:
– Чего вылупилась? Это у меня на Лисе кличка такая! А Ленка там – Кругляш! Поняла? Давай, в общем, приходи к нам на Лису. С хорошими людьми познакомишься! Целоваться научишься, пора уже! Ага?
И лукаво мне подмигнула.
У меня заколотилось сердце. Старшие подруги выдавали мне пропуск в свой мир! Я знала, что они входят в какую-то компанию старших ребят, и очень хотела в нее попасть. Из разговоров подруг я составила о ней смутное романтическое представление. В мире Ирки и Ленки взрослые парни и девушки постоянно решали какие-то важные вопросы, влюблялись и ссорились, дрались с неведомыми врагами и вели себя совершенно свободно от всяких дурацких ограничений. Там ценились дерзость и сила. Грубость и решительность. Презрение к общепринятым нормам поведения и утверждение своего закона.
Я чувствовала: в этом мире меня примут такой, какая я есть. Там меня не осудят за плохое поведение. Не станут презирать за плохие отметки. Не прикажут стереть с губ помаду. Там мой внутренний бунт и внешняя борьба с 'толстой Платонихой' найдут понимание и одобрение.
И вот, я оказалась достойна войти в этот мир!
– На Лису? А где это? – еле сдерживая радостную улыбку, спросила я.
– Во дает! – округлила Ирка глаза. – Да ты туда, наверное, сто раз ходила! Вольер с лисой знаешь? Во дворах, на Алексея Толстого?
Я сразу поняла, о чем она говорит. Несколько лет назад учитель зоологии из школы, в которой учился мой брат, задумал устроить возле детской площадки во дворе своего дома мини-зоопарк. Натаскал туда панцирные сетки от кроватей, старые лифтовые двери и выстроил из них восьмиугольный вольер. Сначала запустил в него ежиков. Потом там недолгое время жили кролики. А пару лет назад в вольере поселилась бурая лиса. У нее была остренькая хитрая мордочка, янтарные глаза, на груди – белый меховой передник. Она обычно молча кружила по вольеру, волоча за собой шикарный пушистый хвост. Мы с Юлькой Горбовой и Олькой Морозовой часто ходили на нее смотреть.
– Так вы на детской площадке собираетесь? – уточнила я.
– Ну да! Только вечером, когда с нее все уйдут. И когда на каток не ходим.
Она рассказала, что наша округа от улицы Горького до Нового Арбата и от Садового кольца до Тверского и Никитского бульваров поделена между тремя враждующими компаниями. 'Ребята с Лисы' контролировали дворы на улицах Алексея Толстого и Герцена. 'Ребята с Полярников' – вокруг Патриарших прудов и около станции метро 'Маяковская'. Там стояли дома, в которых жили известные исследователи Севера, капитаны Арктического флота СССР, полярные летчики, герои Советского Союза. А в районе улицы Воровского, сегодня это Поварская, заправляли 'Воры'.
Закон улицы был таков: ребята из одной компании были врагами ребят из другой. Если кто-то забредал на чужую территорию, сильно рисковал быть избитым.
– Ну, мы говорим какому-нибудь барану с Полярников: 'Пошел отсюда!', – разъясняла Ленка Круглова. − А если борзеть начинает, наши ему морду бьют.
– А за что? – удивленно спрашивала я.
– Нефига по нашим улицам шастать! – зло сузила глаза Кругляш. – У нас только каток общий. Зимой. Никто никого не трогает. Потому что деваться некуда, все сюда кататься приходят. Но если кто возникать начнет, – угрожающе повела она взглядом по сторонам, – быстро схлопочет!
– Это классно! – вырвалось у меня. 'Ребята с Лисы' были сплоченным боевым отрядом! И я могла стать его членом!
– Э-эх! – сладко потянулась Ирка Решетникова. – Давно на Лису не ходили! Ленка, пошли завтра! Крот с Перцем там всегда сидят, – пояснила она мне. – Девчонки, может, подойдут. Винца попьем, песни послушаем, Крот здорово на гитаре играет!
– Придешь? – испытующе посмотрела на меня Ленка Круглова.
– Приду!
Так я стала 'девчонкой с Лисы'. Или, как позже выразилась моя мама, 'связалась с плохой компанией'.
***
...Я завершила волшебное превращение мужской сорочки в модную блузу, надела обновку и осталась довольна своей работой. Посмотрела за окно. Наступали быстрые осенние сумерки. Пора на Лису! Наши, наверное, уже все собрались. Как говорит Крот, 'темнота – друг молодежи!'.
Нужно еще накраситься! Я быстро, привычными движениями, наложила на лицо грим, припудрилась и удлинила тушью ресницы. Натянула джинсы и внимательно оглядела обтянутые плотной тканью бедра.
Я купила джинсы прошлой зимой. Была тогда почти на год младше. За прошедшие месяцы я немного вытянулась и заметно постройнела. Моя борьба с 'толстой Платонихой' давала свои плоды!
Я вспомнила, как часами носилась на коньках по льду Патриарших прудов. Джинсы сослужили мне тогда плохую службу. Я отказалась в их пользу от шерстяных рейтуз. Какие рейтузы, ведь они полнят! И, по заведенному мною правилу 'Быть стройной во что бы то ни стало!' надевала модные штаны на голое тело. Неудивительно, что в конце зимы я простудилась. А потом меня стали мучить сильные боли в низу живота. Я посоветовалась с будущей медсестрой Иркой Решетниковой.
– Придатки воспалились! – сразу поставила она диагноз. Как ни странно, он оказался правильным. – Соседка это дело соком алоэ лечит. Столетник дома есть?
– Есть.
– Выжми из него сок и сделай пару уколов. Сразу все пройдет!
Я последовала ее совету. Выжала из пыльных листьев столетника сок и наполнила им нестерилизованный шприц. На месте укола через день возникло нагноение. Поднялась температура, боли в животе стали невыносимыми. 'Скорая' доставила меня в больницу. В ней я пролежала две недели. Доктор тогда сказал:
– Девочка, если воспаление придатков возникает как осложнение простуды в таком раннем возрасте, знай: гинекология – твое слабое место! Не переохлаждайся, береги себя. А то потом не сможешь рожать!
Я тогда уверенно оправилась от болезни. А на следующий день после выписки из больницы надела джинсы и пошла на каток. И в эту зиму тоже пойду! Плевать мне на врачей, я должна быть стройной!
В окно ударил сильный порыв ветра. Старый тополь у храма Большого Вознесения закачался, стряхивая последнюю листву. На Лисе будет холодно. Зато весело!
Я сунула в карман куртки пачку сигарет и несколько рублей. Скинемся на вино – согреемся! Вперед!
Если бы я знала, что мне приготовила в тот вечер Лиса! Наверное, осталась бы дома.
Глава II
НА ЛИСЕ
На детской площадке возле вольера с лисой тренькала гитара, в темноте вспыхивали огоньки сигарет, раздавались взрывы смеха. Все было как обычно. На скамье возле песочницы Ирка Решетникова целовалась с Бананом, Крот флегматично перебирал струны гитары, Перец пытался удержать на коленях Ленку Круглову, а она хихикала и вырывалась. Обола с другими девчонками расположился на соседней лавочке. Маленькая Лялька качалась на качелях.
Я подошла к песочнице и небрежным жестом обозначила приветствие всей честной компании.
– О, кого мы видим! – Ленка вырвалась, наконец, из объятий Перца и подошла ко мне. – Привет! Ты вовремя! Мы на бормотуху собираем! У тебя как с монетами?
Я позвякала металлическими рублями в кармане куртки.
– Отлично! Банан с Красным сейчас в 'Вина-воды' сгоняют! Банан, оставь Решето! Вставай! Где Красный?
На Лисе обращение друг к другу по имени было не принято. Все имели клички. Причем довольно странные: они никак не отражали ни особенности внешности, ни характеры их обладателей. Как правило, прозвища вырастали из фамилий. Решетникова – Решето, Круглова – Кругляш. Рослый мордатый обалдуй Бананов стал на Лисе Бананом. Он учился в ПТУ вместе со своим дружком Красновым, как две капли воды похожим на него. Тот получил кличку Красный.
Мне на Лисе прозвища не дали. Я могла бы иметь кличку Платон, но этого не случилось. Теперь я понимаю, что ребят сбивала противоречивость моего облика и поведения. Я не укладывалась в стереотипы. В компании никак не могли определить мой статус. По возрасту я была одной из самых младших, но взрослое количество косметики, дорогие американские джинсы и экстравагантные куртки не позволяли занести меня в разряд 'мелкоты'. Я охотно вместе со всеми травила анекдоты и хохотала до упаду, пила вино и курила. Но не позволяла с собой фамильярничать. Огрызалась жестко и умело: научилась за годы травли в школе. К тому же у меня намного чаще, чем у других, были деньги и сигареты. Это здорово повышало мой авторитет.
В общем, ребята, похоже, запутались, и сняли вопрос о моем прозвище с повестки дня раз и навсегда. Меня это вполне устраивало. Выступать под мужским именем древнегреческого философа не хотелось. Другое дело, что и Олей меня не называли. Обходились без обращения. Мне это нравилось. Лучше быть интригующей persona incognito, чем каким-то Платоном.
Я достала из кармана деньги и отдала Ленке.
– Отлично! Теперь точно хватит! Красный! – заорала Ленка. – Ты где?!
Тот вывалился из ближайших кустов, застегивая брюки.
– Что за кипеж на болоте! Здесь я! Курить есть?
Я протянула ему пачку сигарет. Красный и Ленка закурили. Подошли еще две девчонки, потянулись к пачке. Это было нормально. На Лисе курили почти все. И постоянно 'стреляли' друг у друга сигареты. Никто из нас не имел возможности покупать их ежедневно. Но каждый вечер у кого-то из компании они обязательно находились. А если все как один приходили на Лису без сигарет, собирали по карманам мелочь и покупали 'общаковую' пачку.
Не участвовал в этом только Крот. Он курил исключительно папиросы 'Беломорканал'. Их у него никто не просил: от дешевого крепкого табака душил кашель и саднило в горле. Мы предпочитали курить сигареты с фильтром – советскую 'Яву' или болгарские 'Стюардесса', 'Ту-134', 'Опал'. Иногда кто-то из девчонок разорялся на дорогое, но очень ароматное 'Золотое руно'.
Крот был самым старшим из нас, имел на Лисе непререкаемый авторитет и статус главаря. Мосластый рослый парень с побитым оспой лицом, он к своим двадцати двум годам имел уже две судимости. В школьные годы отбывал срок в колонии несовершеннолетних за воровство. Потом сидел за грабеж. Пальцы его рук были украшены перстневыми тюремными татуировками. Каждая из них имела свое название и давала о своем владельце определенные сведения.
– Во, смотри! – протягивал нам крупные узловатые пальцы Крот. – Видишь, белый крест на черном фоне? Значит, судим за грабеж. А черный квадрат – 'От звонка до звонка' называется. Отсидел без досрочного освобождения. А вот эта наколочка – 'По стопам любимого отца'. У меня папаша тоже ведь сидел!
Никто не знал, чем Крот занимается, где учится или работает. Зато знали, что в кармане своей длинной черной кожаной куртки носит обломок кирпича.
– Если с Полярников кого встречу – башку отшибу! – говорил он, направляясь на Пушку, то есть Пушкинскую площадь, там у него тоже были знакомые. – Ведь это нам раз плюнуть, ага? – И подмигивал Перцу. Тот в ответ заговорщицки скалился. Перец, длиннорукий жилистый паренек с хитрым личиком, был его лучшим другом. Иногда у них вдруг оказывалось много денег. Тогда вино на Лисе лилось рекой. Я подозревала, что Крот и Перец изредка занимаются разбоем. Ну, а то, что Перец грабит школьников, я сама видела.
Крота в нашей округе знали и боялись. Я этим пользовалась в борьбе со своими обидчиками в школе. Многим из них было известно, что я хожу на Лису и кто там в доме хозяин. Поэтому с недавних пор я не стала трогать на переменах придурков, у которых привычно слетало с языка 'толстая Платониха'. А встречала их после занятий возле школы.
– Алё, Панкратов! – окликала я любителя позабавиться за мой счет. – Поди-ка сюда!
Я стояла, затягиваясь сигаретой, портфель валялся у ног. Заинтригованный одноклассник подходил:
– Чего тебе?
– Ты Крота знаешь?
Я делала сильную затяжку.
– Ну, знаю...
Я выпускала изо рта струю дыма ему в лицо и говорила:
– Ну так вот, дятел. Еще раз назовешь меня Платонихой – я ему расскажу, какой ты урод. И он из тебя отбивную сделает. Сечешь?
Этот ход срабатывал безотказно. Одноклассник начинал обходить меня стороной. В последнее время я ни от кого в школе не слышала оскорблений.
На лавочке, где сидели девчонки, раздался дружный заливистый смех. Обола, красивый парнишка-семиклассник с вьющимися каштановыми волосами, закончил рассказывать анекдот. И тут же начал новый:
– Самолет терпит над океаном крушение. Американец, француз и русский оказываются на необитаемом острове. Смотрят – волна выкидывает на берег ящик водки...
Сын дипломата, он имел благородную дворянскую фамилию Оболенский. И был не виноват в том, что на Лисе ее так некрасиво сократили. Я иногда думала об этом пареньке с уважением. Он учился в моей школе – пионерский активист, председатель совета дружины и круглый отличник. Ему бы шарахаться от Лисы, как от огня. Наша компания была совершенно чуждой и враждебной средой для таких, как он. Но Оболенский, очевидно, имел широкий набор жизненных притязаний. То ли он решил себя испытать, то ли его по-настоящему влекла романтика 'плохих компаний', только однажды он пришел на Лису. Уж не знаю, как ему удалось доказать, что он имеет право проводить здесь время, меня тогда не было. Но он это сделал. Его приняли за своего. За это он расплатился своей красивой фамилией: стал Оболой.
– Крот, чего брать будем? – обратилась Ленка к главарю. – 'Тридцать третий', 'Как дам' или 'Три топора'?
Все это были переиначенные названия дешевых советских портвейнов. 'Тридцать третий' – портвейн ? 33. 'Как дам' – азербайджанский 'Агдам'. А 'Три топора' – так в народе называли портвейн ? 777 из-за сходства графики цифры семь с формой топора. Говорили, что все эти портвейны – не крепленое вино, а просто смесь виноградного сока со спиртом. Дрянь, одним словом, бормотуха. Я была склонна этому верить: меня от них всегда мутило.
– А может, сухаря возьмем? – предложила я. Так мы называли белое сухое вино 'Рислинг'. Оно было кислым, зато настоящим. Мы с девчонками всегда делали выбор в его пользу. Тем более, что 'Рислинг' был ненамного дороже портвейна.
– Если не будет бормотухи, возьмем сухаря, – сказал Банан, вставая со скамейки. 'Рислинг' намного уступал крепостью портвейну. А ребята всегда предпочитали пить что покрепче. – Пошли, Красный!
Они скрылись за углом дома. Крот проводил их взглядом и сильно ударил по струнам гитары:
– Ну что, споем?
– Давай, Крот! – придвинулась к нему Ирка Решетникова. Ленка Круглова снова уселась к Перцу на колени. Обола с девчонками на соседней лавочке затихли. – Давай про старушку-маму! Или 'Таганку'!
Крот хорошо играл на гитаре и выразительно пел густым хрипловатым баритоном блатные песни. Знал он их в немереном количестве. Да и не только он. Тогда воровской жаргон и блатные песни звучали повсюду. Иначе и быть не могло. Мы жили в стране, где сталинские репрессии превратили в зэков миллионы людей. В стране, пережившей послевоенный всплеск преступности. Где совсем недавно, в хрущевскую 'оттепель', из тюрем и лагерей освободились сотни тысяч заключенных. И были среди них не только невинно осужденные...
Тюремная субкультура пронизывала всю жизнь СССР.
Крот пел о тяжелой воровской доле, о чести вора, его подвигах, тоске, любви и страданиях. Нам все это очень нравилось.
Он бежал из лагеря в голубые да-али,
Он бежал из лагеря ночи напроле-е-о-от,
Чтобы увидеть Танечку и старушку-ма-а-аму...
Спустя несколько лет я поняла, что большинство текстов блатных песен были откровенно бездарными: примитивными и сентиментальными. Но тогда они производили на всех нас сильное впечатление. Иные девчонки, слушая особо слезливые баллады Крота, всхлипывали. Наиболее известные песни за ним начинала подтягивать вся компания. А 'Таганку' мы орали так, что в окрестных домах дрожали стекла. Из окон высовывались жильцы:
– Хулиганье! Сейчас милицию вызовем!
Мы переругивались с ними и пели до тех пор, пока во дворе не показывался милицейский 'козлик'. Тогда наш хоровой коллектив в срочном порядке разбегался во все стороны!
Но сильно шумели мы редко. Только тогда, когда выдавался совсем уж тоскливый вечер и денег на вино наскрести не удавалось. Сегодня же все было в порядке: ждали Банана и Красного – с добычей. Поэтому Крот не поддался на уговоры Ленки Кругловой: 'Таганку' петь не стал.
Ритмично ударяя по струнам и чеканя слова, он придал голосу характерной хрипотцы:
– Мне нельзя на волю – не имею права, -
Можно лишь – от двери до стены...
Это была песня Владимира Высоцкого. Она в исполнении Крота звучала редко, но нравилась мне больше остальных. Теперь я этому не удивляюсь. Высоцкий оказал уголовному миру неоценимую услугу: ярко, зримо, значимо выразил то, о чем невнятно пытались пропеть бесталанные тюремные барды.
Я присела на лавочку возле Оболы. Маленькая Лялька тут же слезла с качелей и пристроилась рядом. Я посадила ее на колени. Девочка хлюпнула красным от холода носиком-кнопкой и прижалась ко мне.
Лялька была абсолютно заброшенным существом лет семи-восьми от роду. Росла она без отца, жила с матерью-пьяницей. У Ляльки был только один комплект одежды: потрепанная и нестираная школьная форма, грязноватое пальтецо и видавшие виды детские ботинки. Конечно, с таким заморышем никто из сверстниц дружить не хотел. Да и родители не разрешали им играть с дочерью алкоголички. После школы Лялька слонялась по дворам одна, а вечерами торчала на Лисе. Наши девчонки ее привечали, угощали конфетами. Домой она приходила только переночевать. Побывав у нее в гостях, я поняла, в чем дело.
Как-то она затащила меня в свое жилище. Я тогда чуть в обморок не упала от неожиданности. Такого и в страшных снах не увидишь! Однокомнатная квартира, в которой жили Лялька и ее мать, сгорела. То есть во время пожара выгорела изнутри дотла. Я оказалась посреди мрачной пещеры: черные голые стены с обрывками проводки, над головой – покрытый сажей потолок, под ногами – головешки обугленных паркетных плашек. Посреди комнаты стоял круглый стол. На нем валялись пустые консервные банки из-под кильки в томате и засохшие куски хлеба. В углах комнаты на полу лежали грязные матрасы. На них, видимо, Лялька с матерью и спали...
– Ну, как дела? – спросила я, поглаживая ее по жиденьким светлым волосикам.
– Вчера дядя Жора мамку побил. У нее теперь фингал под глазом, – пожаловалась Лялька. Жора был одним из сожителей ее матери. – А еще один грузин на Палашах мне подзатыльник дал...
'Палашами' называли колхозный рынок, что располагался недалеко от Патриарших прудов, в Большом Палашевском переулке. Вечно голодная Лялька приворовывала на нем: таскала с лотков чернослив и орехи. Я нащупала в кармане единственный оставшийся там рубль и отдала его Ляльке:
– Не воруй у грузин. Купи себе орехов.
Лялька заулыбалась, благодарно сморщила носик и крепко обняла меня за шею.
– Ага, не ждали! А вот и мы! – раздался из-за кустов веселый ор Банана. Он выскочил к песочнице, победно тряся над головой двумя бутылками портвейна 'Агдам'. За ним появился Красный, прижимая к груди еще три. Быстро они обернулись!
– Девки, кто из горла не будет, вон, на кусте стакан висит! – сказал оживившийся Крот. И достал из кармана нож, чтобы срезать с бутылок плотные пластмассовые пробки.
И тут, как из-под земли, на площадке возник Афоня. Я сняла Ляльку с колен и зачем-то встала. Сунула в рот сигарету. Махнула ему рукой:
– Привет!
Я была в него тайно влюблена. Девичье сердце покорил обаятельный черноглазый цыган. Ему было тридцать пять лет, но выглядел он как юноша. Стройный и гибкий, курчавый, с вечным румянцем на смуглых высоких скулах и яркими чувственными губами – Афоня был красив. А еще, так же, как и Крот, отлично играл на гитаре и пел. Но исполнял не только 'блатняк'. Порой он выступал совершенно неожиданно. Задумывался, опускал голову, пальцы его осторожно перебирали струны. Звучал красивый перебор, и Афоня начинал исполнять одну из песен Булата Окуджавы.
Заезжий музыкант целуется с трубою.
Пассажи по утрам так просто, ни о чем...
Он любит не тебя, опомнись, Бог с тобою!..
Именно Афоня открыл для меня авторскую песню. Душевность, мягкая лиричность, красота слога, тонкий юмор или глубокая мысль – в ней я нашла все то, что неосознанно ждала от 'блатняка' Крота. Через несколько лет я увлекусь авторскими песнями всерьез. Но пока увлекалась Афоней – он так здорово их исполнял!
Позже я поняла: все то, о чем словами Окуджавы пел Афоня, не имело к нему никакого отношения. Его цыганская натура тянулась к эстетике высокой поэзии, благородных мыслей и чувств. Но не более. Афоня мало о чем задумывался, а душа его дремала.
Он был алкоголиком. Нигде не работал и целыми днями ошивался по округе в поисках спиртного. С ребятами он держался на равных, как говорится, 'не выделывался'. Его любили за веселый нрав и умение играть на гитаре, принимали и угощали вином в любой компании – и на Лисе, и на Полярниках, и у Воров. Но этого ему было мало. И тогда он стоял с местными пьяницами у магазина 'Вина-воды' на Герцена или распивал водку в подворотнях на троих. Он никогда сильно не напивался. Но постоянно находился под хмельком. Как ему удавалось при таком образе жизни сохранять внешнюю привлекательность, веселую беспечность и цыганское обаяние – одному Богу известно!
Афоня сделал мне ручкой и, лукаво поблескивая черными маслинами глаз, проследовал мимо. Ему не было до меня никакого дела. Он давно положил глаз на Ирку Решетникову. Она же каждый вечер целовалась с Бананом, но все чаще стала поглядывать и на Афоню. Все чаще отвечала на его знаки внимания. Я ревниво наблюдала за ними и злилась на старшую подругу. Путалась бы с мордатым пэтэушником Бананом – нет, моего цыгана ей подавай! Дурацкое Решето!..
Крот первым сделал из бутылки несколько глотков и передал ее Афоне. Ирка стояла рядом и заливисто хохотала. Афоня выпил, приобнял ее за талию и зашептал что-то на ушко. Она, кокетливо улыбаясь, слушала. Потом приняла из его рук бутылку и, томно вытянув губы, отхлебнула из горлышка портвейн. Банан поодаль распивал с Перцем и Красным. Он не обращал на игры своей подружки никакого внимания. Какая разница? Ирка отскочила – завтра Ленка поцелует. А цапаться с Афоней кому охота, за него Крот...
Жгучая ревность подсказывала мне, чем все это закончится. Ирка поссорится с Бананом. Найдет какой-нибудь пустяковый повод, чтобы с ним разойтись. И станет гулять с Афоней. А я буду смотреть на них, как последняя дура!
Бутылка дошла до меня. В ней оставалось не меньше, чем полстакана портвейна. Я зло, в один присест, выпила все до дна. Терпкое вино обожгло горло. По телу разлилась горячая волна.
Ну и черт с ними! Я отбросила пустую бутылку в сторону и закурила. Все равно у меня не было никаких шансов. А вот Решето еще с Афоней наплачется!
Так оно и случилось. Через год Ирка Решетникова забеременела от Афони. Цыган, конечно, замуж ее не позвал: какой из него семьянин! Его образ жизни нисколько не изменился, только вот на Лисе он появляться перестал: избегал встреч с Иркой. Она родила девочку и вслед за Афоней пропала с Лисы навсегда. Больше я никогда ее не видела.
Я снова села на лавочку, маленькая Лялька тут же плюхнулась рядом. Крот с ребятами затянули очередной 'блатняк' – 'А на дворе чудесная погода...' Аркаши Северного. Обола продолжал рассказывать анекдоты, девчонки хихикали. Выпитое вино мягко ударило в голову. Стало тепло и спокойно. Лялька достала из кармана печенье и стала задумчиво его грызть. Выглядела она печальной. Мне захотелось поднять ей настроение:
– Слушай, а хочешь, я тебя научу песенник делать?
Тогда, в середине 70-х, мы заслушивались песнями модных ВИА – вокально-инструментальных ансамблей. Они имели оглушительный успех. ВИА создавались по типу зарубежных рок-групп – 'Битлз', 'Пинк Флойд', 'Роллинг стоунс', 'Скорпионс'... Суперпопулярный западный рок был в стране под запретом. Его слушали, покупая у фарцовщиков импортные грампластинки или воспроизводя плохие записи на катушечных магнитофонах. А вот официально разрешенные ВИА можно было услышать везде. Они выступали на радио, на телевидении, давали концерты по всей стране. Конечно, им не позволяли играть рок. И вообще, мало что позволяли. Но все-таки они во многом стали советскими аналогами зарубежных рок-групп, от которых сходила с ума Европа и Америка. Музыканты в ВИА играли на электрогитарах, электроорганах, синтезаторах. Как и полагается, вовсю использовали ударные, усилители, звуковые спецэффекты. Выдавали сильный, разнообразный, профессиональный вокал и богатые аранжировки. В общем, были на уровне.