![](/files/books/160/oblozhka-knigi-alyaska-si-258133.jpg)
Текст книги "Аляска (СИ)"
Автор книги: Ольга Платонова
Жанр:
Разное
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
На полу образовалась целая гора скомканных намыленных простыней, пододеяльников, наволочек, полотенец. От них по всей кухне растекались потоки воды. А Марфуша, как ни в чем не бывало, заперлась в ванной на крючок и залезла под душ!
Человек показал характер... Может быть, в какой-нибудь другой части света или в другие времена столь сильное действие повергло бы противников в шок и осталось безнаказанным. Но только не в нашей московской коммуналке! Дворничиха, наткнувшись в кухне на результат Марфушиного злодейства, подняла такой вой, что все жильцы повыскакивали из своих комнат.
– Ах ты, дрянь такая! – вопила Людка. – Ах ты, тварь!.. Да я тебя сейчас!..
Ее муж Володька был в тот вечер изрядно пьян. Он примчался на кухню, вылупил глаза на кучу белья на полу и с озверелым видом схватил длинный столовый нож.
– Володя! Не надо!!! – испуганно заверещала Людка.
Но Володька не собирался убивать Марфушу. Он поддел ножом крючок, на который она заперлась, и распахнул дверь ванной настежь.
– Смотрите! – заорал он. – Голая баба моется! И не закрылась! Хочет, чтоб ее все видели! Ха-ха!
Карлица Марфуша, испуганно прикрывшись руками, стояла в ванне, не зная, что ей делать. А Володька выбежал из квартиры и стал то же самое орать на лестнице. Сильно он в тот день напился!
Отец прекратил все это безумие. Успокоил Володьку, закрыл дверь в ванную, помог Людке собрать белье. Проводил плачущую, наспех одетую карлицу до комнаты.
Она потом неделю не выходила из своего убежища. Во всяком случае, не попадалась никому из жильцов на глаза...
Однажды, когда Марфуша стояла на кухне у плиты, я украдкой заглянула в ее комнату. И увидела: на аккуратно убранной постели карлицы сидели большие красивые куклы. Много кукол! Все они были чистенькие, ухоженные – хозяйка о них заботилась. Может быть, играла с ними...
Наверное, душа карлицы отдыхала в мире детских грез – от своей несчастной доли, от ненавистной коммуналки, от людей...
***
Вот такие персонажи обитали в нашей квартире, и кого-то из них мы с папой обязательно встречали каждое утро. Он со всеми соседями держался ровно, доброжелательно, вежливо. Даже с теми, кого накануне вынужден был призывать к порядку. Он был сильным, мой папа. И терпимым к людям. Его за это уважали.
Мы проходили в кухню. Это было самое большое помещение в нашей квартире, площадью метров тридцать-сорок. В нем умещались ванна, раковина для мытья посуды, две обширные газовые плиты о шести конфорках и пять столов, стоящих вдоль стен, – по одному для каждой семьи. Под потолком были протянуты бельевые веревки, на них постоянно висело сохнущее белье. Впрочем, оно никому не мешало: потолки в нашем доме были высокие.
Кухня имела два недостатка.
Во-первых, она служила проходом в туалет. Попасть в него можно было только отсюда. А выйти из него, соответственно, можно было только сюда. Мне это очень не нравилось. Я стеснялась постоянно присутствующих на кухне соседей – и в детстве, и в юности. Когда ко мне в гости стали приходить друзья, мне перед ними было очень неудобно.
– Оль, а где у вас туалет?
Так сразу и не ответишь... Не скажешь ведь: 'На кухне!'. А то вежливо спросят: 'Там, где едят?..'
Вторым недостатком нашей кухни был тот, что зимой она плохо отапливалась. В ней было холодно, особенно в морозы. А как в таких условиях папа мог меня купать? Фанерное строение без крыши, которое представляла собой наша ванная, тепла не держало. С мокрой головой, даже сидя в горячей воде, я рисковала простудиться. И папа придумал! Он зажигал все двенадцать газовых конфорок на обеих газовых плитах. Для меня это было завораживающее зрелище! Я смотрела на мощно гудящее сине-оранжевое пламя, рвущееся из горелок, на багровеющие поверхности конфорок. И с трепетом ощущала, как откуда-то сверху, из-под потолка на меня изливаются невесомые потоки горячего воздуха. Кухня прогревалась, и тогда папа вел меня в ванную. А после купания плотно заворачивал с головы до пят в большое розовое полотенце и относил в постель.
Это было счастье!..
***
По утрам на кухне мы с папой принимались готовить завтрак. Я доставала из ящиков нашего семейного стола посуду, выкладывала на тарелку хлеб. Гладко выбритый и благоухающий одеколоном папа ставил чайник, делал бутерброды с сыром или колбасой, варил яйца. Он умел быстро и вкусно приготовить, что называется, блюда первой необходимости – сварить кашу, зажарить картошку, сделать салат... Когда я болела и оставалась дома, в обеденный перерыв он приходил домой кормить меня. От административного здания МВД на Огарева, ныне это Газетный переулок, до нашего дома – десять минут ходьбы. Папа варил картошку, готовил пюре и приносил мне в постель. Я капризничала, отказывалась есть. И тогда папа прибегал к хитростям. Ловко орудуя ложкой, он строил в тарелке картофельный замок, в котором жила девочка-котлетка или семейка сосисок, возводил горы и ущелья. Эта горячая, пахучая сказочная страна незаметно оказывалась съеденной мною без остатка! И она была такая вкусная!..
На кухне появлялась мама в домашнем халате и с полотенцем на плече. Как всегда аккуратная, сосредоточенная и спокойная. Она ровно здоровалась с нами и шла в ванную.
– Доброе утро, Валенька! – говорил папа.
– Доброе утро, мама! – живо оборачивалась я.
Но наши приветствия неизменно запаздывали и звучали за ее спиной. Мне хотелось бы весело поболтать с ней перед тем, как мы расстанемся на целый день, прижаться, ощутить на щеке ее легкий поцелуй. Но это никогда не удавалось!..
Мама относилась ко мне рассеянно. Или скажем так: без горячего участия. После работы и занятий с Сашей у нее не оставалось ни времени, ни сил. И она была вынуждена отстраниться от меня.
Одним словом, она честно 'разделила детей'.
Так бывает. Я ее не виню...
Она оторвала меня от груди после двух месяцев кормления. После этого проблему моего питания решала уже тетя Наташа: покупала молоко у кормилиц. За первые четыре года моей жизни на 11-й Парковой мама навещала меня редко. Это не могло не отразиться на ее материнском чувстве. Она по-своему любила меня, но...
Любовь ведь бывает разная. Есть любовь-объятие – так мне отдавали свои сердца отец и тетя Наташа. Есть любовь-восхищение – такое чувство к маме пронес через всю жизнь отец. Есть любовь-покровительство – так мама относилась к отцу. И есть любовь-присутствие. У мамы со мной получилось именно так. Она пребывала рядом, но мало участвовала в моей жизни. Она вмешивалась в процесс моего воспитания только тогда, когда одного отца было явно недостаточно.
Прежде всего, она беспокоилась о развитии во мне эстетического начала. Обращала мое внимание на красоту линии, формы, звука. Играла для меня на фортепиано и пела. Она очень хорошо играла и пела, моя мама! Но делала это редко. Она вообще была очень сдержанным в своих проявлениях человеком... Мама направляла нас с отцом на экскурсии в музеи. Учила меня одеваться со вкусом, а за столом пользоваться ножом и вилкой. Пыталась вызвать интерес к изучению английского языка, правда, до поры безуспешно.
Многое из всего этого мне казалось скучным. Но спустя годы, в другой, своей взрослой жизни, я поняла: мама совершила тогда нечто удивительное. Всего несколькими необязательными касаниями она заложила во мне основу такого огромного личностного преобразования, о котором можно было только мечтать!..
***
Теперь мне кажется забавным, что именно тогда она всерьез занялась 'культурным воспитанием' отца! Как-то я услышала их разговор:
– Когда ты предложил мне руку и сердце, Коля, – строго говорила мама, – я согласилась с одним условием. Ты его помнишь?
– Ну а как же, Валя! – виновато отвечал отец. – Я должен был получить высшее образование! Поступить в академию! Но...
– Теперь никаких отговорок, – менторским тоном сказала мама. – Ты воспитываешь нашу дочь. Это тебя ко многому обязывает. Так что выполняй свое обещание!
– Будет сделано! – бодро взял под козырек отец. Здесь намерения родителей совпадали. Отец рассказывал мне, что с момента знакомства с мамой его не покидало чувство неудовлетворенности собой. Он не мог похвастать маминой образованностью, эрудицией, знанием этикета, тонким вкусом и музыкальностью. Чем он мог удивить любимую женщину? Порой в общении с ней он чувствовал себя человеком второго сорта. Со свойственным ему мужским самолюбием он собрался доказать ей обратное. И с радостью согласился на необычное условие их брака. Он знал: высшее военное образование даст ему многое и поднимет в маминых глазах! Неизвестно, что сорвало планы отца, но теперь, спустя годы, он вернулся к ним с тем же энтузиазмом, что и ранее.
– Еще можно успеть подать документы в Высшую школу МВД, – вслух размышлял он. – На факультет инженеров противопожарной техники и безопасности...
– И еще, Коля, – требовательно прервала его мама. – Я купила абонемент в консерваторию, по воскресеньям будем ходить с тобой на концерты.
Может быть, папа и не был в восторге от классической музыки, но зато обожал проводить с мамой время в театрах и концертных залах. Он с восторгом согласился!
С тех пор в моей памяти остались две сцены из нашей жизни.
Первая. Мама и папа собираются в консерваторию. Мама стоит перед зеркалом и поправляет прическу. На ней – черное бархатное платье, лакированные туфли на каблуке, на шее – жемчужное колье. Отец в строгом сером костюме ждет ее в дверях. Большой зал Московской консерватории имени Чайковского находится совсем недалеко от нашего дома. Мои родители не спешат. Они чинно пройдутся рука об руку по нашей улице, пересекут Тверской бульвар и немного прогуляются по улице Герцена. А в точно назначенный час займут свои места в концертном зале.
Я думаю: в такие часы они были счастливы...
И вторая сцена. Я просыпаюсь среди ночи и вижу: отец сидит за столом, свет настольной лампы льется на раскрытые учебники, тетради, схемы, чертежи. Он что-то пишет. Иногда поднимает глаза, смотрит невидящим взглядом в стену, губы его шевелятся.
Пишет конспект. Или курсовую. Или готовится к сдаче экзамена...
Он, как и собирался, поступил в Высшую школу МВД. Учился заочно, ночами. И осуществил свое намерение – получил высшее специальное образование! Этот нелегкий жизненный демарш был совершен не ради формального обретения более высокого образовательного статуса. Отец ничего не делал формально, никогда не лгал ни себе, ни людям. Он получал знания ради Дела. Он всегда был первоклассным специалистом. Но после окончания Высшей школы МВД стал автором четырех учебников по пожарной безопасности и ее техническому обеспечению!
Я узнала об этом через много лет, уже после смерти отца, от его коллег. Он никогда не хвастал своими успехами...
***
Вообще говоря, если отец ставил перед собой какую-то задачу, то он ее обязательно выполнял, чего бы ему это не стоило. Через дорогу от нашего дома, возле храма Большого Вознесения разбит сквер, в нем стоит памятник Алексею Толстому. На высоком гранитном постаменте – бронзовая скульптура: автор 'Хождения по мукам' и 'Петра I' сидит в кресле, заложив ногу на ногу, с блокнотом и карандашом в руках. Вокруг памятника – обширная мощеная площадка. И вот однажды зимой отец задумал залить на ней каток. Для любимой дочки!
– На 'Динамо' я не всегда могу с Олей пойти, а одна она не доберется, – сказал он маме. – Пусть рядом с домом катается, когда захочет.
Мама и представить себе не могла, чем для нее это обернется, поэтому только рассеянно кивнула в ответ.
Отец пошел к соседям в комнату напротив.
– Люда, помоги каток залить, – попросил он дворничиху. – Ведь в твоем хозяйстве есть шланг! Мы с Володей его из подвала к памятнику протянем. Поможешь? – повернулся он к соседу.
– Да какие вопросы. Сделаем... – вяло ответил похмельный сосед. – Наши-то, Петька с Танькой, на Патриаршие пруды ходят кататься. Далеко это. Мать, вон, всегда волнуется. А тут – рядом с домом будут! Только потом обмоем это дело, лады?
– Обмоет он! – уперла руки в боки Людка. – Я тебе!.. Да и обмывать-то нечего! Ты видел, какой у меня шланг? Тридцать метров. От крана до дороги дотянете, и все! А оттуда до памятника еще метров пятьдесят, если не больше! Длины вам не хватит!
Володька взъерошил и без того всклокоченные на голове волосы:
– А если еще один шланг к твоему прирастить?
– А где я тебе его возьму? В ЖЭке нет, а дворники не дадут! Недавно на собрании участки делили, так я теперь со всеми на ножах...
Отец молча слушал. Задуманное дело срывалось.
– А если ведрами? – неуверенно спросил Володька.
Отец только махнул рукой:
– Не натаскаешься! Подумать надо...
Думал он недолго. Решение поставленной задачи требовало решительных действий. И бывший рядовой пожарный Николай Платонов, который в молодости не раз обеспечивал подачу воды в зону возгорания в самых немыслимых условиях, их совершил!
На следующий вечер посреди нашего коридора возвышалась куча свернутых пожарных рукавов. Каждый из них заканчивался соединительными головками. Один был с узким металлическим наконечником, пожарным стволом.
Оказывается, отец взял их на складе Главного управления пожарной охраны. А Володька на своем автобусе заехал к нему на работу, забрал рукава и привез их домой.
– Ну вот, Оленька, – удовлетворенно оглядывал отец брезентовые рулоны. – Сейчас мы все это соединим и протянем от крана до памятника – через наше окно!
Из своей комнаты вышел Володька. За ним выбежали Петька и Танька. Мы с ними весело защебетали и стали бегать вокруг рулонов.
– Ну, что, Харитоныч? Сейчас и начнем? – потирая руки, бодро спросил Володька у отца. Он был трезв, и ему, определенно, нравилось предстоящее дело.
– А чего тянуть? – весело ответил папа. – Поехали!
И наши мужчины принялись за работу. Размотали рукава, один протянули в кухню, второй присоединили к нему, стали прилаживать третий. Я прыгала рядом и хлопала от радости в ладоши. Соединительные головки стучали по паркету, рукава шуршали. Папа насадил один конец образованной магистрали на кран кухонной раковины, Володька закрепил его проволокой. Второй конец бросили у порога нашей комнаты. На шум и возню в коридоре стали выглядывать соседи. Вышли мама и брат. Мама удивленно округлила глаза:
– Коля! Что это?!
Папа объяснил.
– Через наше окно?! – воскликнула мама. – На улице мороз! Комнату выстудишь! Паркет поцарапаешь! Коля!
Она была в ужасе.
– Ничего страшного! Мы за полчаса управимся! – успокаивал ее отец. – А дети оденутся и пойдут с нами каток заливать! Валя, – увещевал он маму, − пойми, гидранта поблизости нет. В подвале рукавами не подсоединиться, там кран сорван!..
Решили всей семьей одеться и выйти на улицу. Мама бросилась в комнату:
– Если окно откроешь, сквозняк будет!
И стала поспешно собирать со стола Сашины тетрадки и учебники.
Отец потащил конец импровизированного трубопровода через всю комнату к окну. Рукава зацепились головками за ножки стола, он сдвинулся, два стула полетели на пол. В серванте зазвенела посуда. Мама ахнула.
Отец распахнул окно. Из вечерней зимней черноты улицы в комнату повалили клубы морозного пара.
– Это какое-то хулиганство! – возмущенно закричала мама и попятилась к двери. Что она могла сделать? Отец уже по пояс высунулся из окна и стравливал конец с пожарным стволом на улицу. Он ее не слышал.
– Принимай! – кричал он Володьке, который уже был внизу. Обернулся и озорно мне подмигнул.
Я жадно смотрела на всю эту картину. На отца, по пояс стоящего в белом клубящемся тумане. На звездное небо в оконном проеме. На распахнутую настежь дверь. На многометровую брезентовую кишку, ползущую через порог через всю комнату к окну. На лежащие на полу стулья. На растерянную маму, поспешно надевающую шубу.
Вот это да! Я была в восторге от папиного хулиганства!
Мама взяла меня за руку и поспешно вывела из комнаты. Растерянно глядя на проползающую мимо соединительную головку рукава, крикнула отцу:
– Николай! В выходные пора паркет натирать!
– Есть натирать! – раздался веселый ответ.
– Обязательно! – возмущенно воскликнула мама. – После такого разбоя!
Раз в месяц папа прилежно натирал паркет мастикой. Причем не только в нашей комнате, но и по всему широкому и длинному коммунальному коридору. Бабушка Леля очень хорошо помнила, что когда-то была наследницей всей квартиры, и считала своим долгом заботиться о состоянии паркета. И маму к этому приучила. А паркет того стоил! Изготовили его еще в XIX веке из отборных дубовых плашек высочайшего качества. И выложили не как-нибудь, не стандартной 'елочкой', а знаменитым узором 'Шереметьевская звезда'! Он прекрасно сохранился и был настоящим украшением квартиры!
Святая обязанность ухода за 'фамильным' паркетом была возложена мамой на отца. А что такое натереть несколько десятков квадратных метров паркета мастикой? Часы монотонной, нелегкой физической работы! Сначала папа подметал пол, в особо загрязненных местах протирал его влажной тряпкой, потом – сухой. После этого приступал к главному...
Для натирки паркета отец использовал водорастворимую мастику, которая тогда продавалась в оранжевых полиэтиленовых тубах. До сих пор помню ее стойкий специфический запах. Отец покрывал тонким слоем мастики всю площадь пола. Делал он все это на коленях, орудуя специальной серпообразной щеткой, предназначенной для подобных работ. Спустя пару часов, когда мастика высыхала, вдевал правую стопу в петлю широкой паркетной щетки и полдня тщательно полировал полы. После этого паркет обретал первозданный глянец и блестел как новенький! А папа утирал пот со лба и удовлетворенно улыбался!
Он не боялся никакой работы! Ему было все нипочем! Он мог годами сидеть за учебниками ночи напролет, мог часами натирать паркет, а мог притащить домой пожарные рукава, перевернуть в доме все вверх дном лишь для того, чтобы залить для меня каток!
...Когда мы вышли из дома на улицу, сосед Володька уже топтался у памятника с пожарным стволом в руках. Прохожие с интересом смотрели на происходящее. Отец стоял в окне.
Володька махнул ему рукой:
– Давай, Харитоныч!
Отец пропал из виду, а через минуту рукава раздулись, и тугая струя воды брызнула из пожарного ствола. Прямо на ноги Алексею Толстому! Мне показалось, что писатель, беспечно сидевший в кресле, от неожиданности вздрогнул!
– Есть! – радостно закричал Володька. – Спускайся, Николай!
На следующий день на новом катке возле памятника собралась вся окрестная детвора! Родители, которые привели сюда детей, говорили:
– Давно нужно было здесь каток устроить! Прекрасное место! И залили как хорошо, лед отличный!
Один мужчина спросил:
– А кто же это сделал?
Я подъехала к нему и с гордостью сказала:
– Это мой папа!
***
Самый лучший метод воспитания – личный пример. Вряд ли отец задумывался об этом, но воспитывал меня именно так. Он не нагружал мои детские мозги занудными нравоучениями. Просто однажды подарил мне свою жизнь и проживал ее вместе со мной.
И порой я получала от него такие уроки, которые запоминала навсегда.
Зимой отец частенько вывозил нас с братом в Измайловский парк – кататься на лыжах с гор. Мы доезжали на метро до станции 'Измайловская' и тут же оказывались в зимнем лесу. Нас окружали заснеженные деревья. Накатанные лыжни уводили от станции в глубь лесного массива. Изгибаясь и пересекаясь, они терялись среди раскидистых берез, стройных ясеней, старых высоких тополей. По ним деловито сновали, бегали, неторопливо прогуливались лыжники всех возрастов: школьники, студенты, пожилые пары, целые семьи. За родителями ковыляли, падая и теряя лыжные палки, облепленные снегом детишки. Повсюду звучал смех, веселые крики, задорные призывы.
Что в те времена, что сегодня – эта картина с годами не меняется: москвичи – большие любители провести воскресенье в лесу на лыжах!
Разрумянившийся отец с наслаждением, всей грудью вдыхал чистый морозный воздух, широко улыбался и оглядывался на нас.
– Оля, Саша! Встаем на лыжи!
Нам предстояло добраться до Оленьих гор. Так местные жители называют склоны Оленьего пруда. Пруд очень старый, вырыт еще в петровские времена. Он мелкий и постепенно усыхает, летом в нем не поплаваешь. Зато зимой его берега – где-то крутые, где-то пологие – превращаются в прекрасное место отдыха для любителей лыжного спорта.
От станции 'Измайловская' до Оленьих гор всего полтора-два километра. Для отца – сущий пустяк. Но с такой командой, как я и Саша, ему приходилось попотеть. Я совсем не умела ходить на лыжах, а Саша... Он любил кататься с гор, но, когда дело доходило до передвижения по равнине, мгновенно уставал и становился, как вареный. Поэтому по дороге к Оленьим горам отцу нужно было все время Сашу понукать. А меня он просто-напросто тащил по лыжне. И вот как он это делал.
Он помогал нам справиться с креплениями, а потом весело говорил мне:
– Теперь давай упряжь готовить!
Я с готовностью отдавала ему свои коротенькие лыжные палки. Он протягивал одну из них ручкой в кольцо другой – до тех пор, пока кольца обеих не упирались друг в друга. Получался этакий длинный шест с рукоятками и петлями на обоих концах. То же самое папа делал и с двумя другими нашими палками. Потом вставал на лыжи впереди меня, вдевал руки в петли, зажимал 'шесты' под мышками и командовал:
– Цепляйся!
Я крепко хваталась за петли своих лыжных палок.
– Готов, Саша? – спрашивал отец.
Брат без особого энтузиазма докладывал о своей готовности к походу.
– Поехали! – командовал отец. И делал первые осторожные шаги. Кольца сталкивались и щелкали, 'упряжь' натягивалась. Она тянула меня за руки вперед, и я начинала плавно скользить по лыжне.
Так и катил меня отец до самых Оленьих гор. Ходьба по наезженной скользкой лыжне без опоры на лыжные палки – само по себе дело непростое. А если ты еще тащишь за собой лыжника, пусть это и всего лишь маленькая девочка, – работа вообще не из легких. Для того, чтобы тянуть меня за собой, не проскальзывая, отцу приходилось все время держаться прямо, ступать короткими шагами, идти ровно и размеренно.
Он, конечно, уставал, но виду не показывал. Не то что мой брат Саша! Тот уныло влачился за нами, вяло переставлял палки и все время дергал отца:
– Пап, подожди, крепление соскочило! Пап, подожди, шнурок развязался! Пап, давай отдохнем!..
Отец терпеливо останавливался и ждал, пока его нерадивый сын отдохнет, приведет в порядок обувь и крепления. Но тогда начинала ныть я:
– Пап, поехали! На горку скорей хочу!..
Вот такая занудная лыжная команда была у отца!.. Но он всегда уверенно и спокойно приводил ее к финишу, как говорится, с хорошим спортивным результатом!
***
В тот день, когда с отцом случилась беда, мы добрались до Оленьего пруда позже, чем обычно. Погода не радовала: небо было пасмурным, сыпал снежок, порывами налетал ветер. Саша по обыкновению капризничал. Но как только мы подошли к подножью Оленьих гор, оживился и быстренько нас оставил. Уехал кататься с давно облюбованного им пологого склона. А мы с отцом пошли к невысокой горке, где резвились самые маленькие ребятишки.
Папа учил меня забираться по склону вверх 'ступеньками' и 'елочкой'. Показывал, как сохранять равновесие при спуске. Внимательно наблюдал, как я с визгом скатываюсь вниз, и указывал на ошибки...
И все посматривал на дальний берег пруда. Конечно, ему хотелось пойти туда! Там был самый высокий и длинный склон, настоящий рай для любителей быстрого спуска! На нем всегда было особенно много лыжников. Папа обычно катался на самых крутых откосах этого берега. Один из них оканчивался обрывом. И отец частенько прыгал с него, как с трамплина. У меня всегда замирало сердце, когда я смотрела на его прыжок. Он выполнял его мастерски! Набирал на спуске немыслимую скорость, приседал, заводя концы лыжных палок за спину, а в момент отрыва от трамплина выпрямлялся, сильно отталкиваясь ногами от земли. И взлетал над прудом!
Немного среди лыжников находилось смельчаков повторить этот трюк! Обрыв-то был высокий!
Отца, конечно, тянуло туда. Я это видела. И, немного покатавшись со своей детской горки, всегда говорила ему:
– Ну, пойдем! Теперь ты кататься будешь!
Так было и в этот раз. Я стояла у подножия склона и смотрела, как отец сноровисто по нему взбирается. Вершину берега украшал сосновый массив. Несколько сосен росли на склоне, а одна стояла рядом с тем спуском, который вел к отцовскому трамплину, слева от лыжни. Я давно заметила, что, когда отец мчался с горы к трамплину, инстинктивно прижимал к корпусу левую палку сильнее, чем правую. Это было видно по ее наклону. Он не мог не думать об угрозе столкновения с деревом...
Отец встал на вершине горы, несколько раз присел и оценивающе посмотрел вниз. Я помахала ему рукой.
– Папа опять прыгать собрался? – подъехал сзади Саша.
Я не ответила, смотрела на отца. Он подпрыгнул, сильно оттолкнулся палками и помчался вниз по склону.
В тот пасмурный денек народу на Оленьих горах было меньше, чем обычно. Но на этом берегу пруда лыжников хватало. Склон был усеян людьми. Как обычно, никто никому не мешал. Те, кто карабкался вверх, внимательно поглядывали на спускающихся с горы и держались от них подальше. Кому охота столкнуться с летящим вниз лыжником?
Но в этот раз случилась какая-то нелепица. Внезапно мальчишка лет семи, который взбирался на гору вместе со всеми, развернулся и поехал поперек склона. По направлению к спуску, по которому ехал отец! До лыжни отца ему оставалось сделать всего несколько шагов. Он двигался быстро и решительно, хотя ему, конечно, было неудобно: он соскальзывал боком вниз.
Что его вело наперерез отцу? С кем-то разругался и пошел прочь от обидчика? Или в голову пришла какая-то мальчишеская придумка, и он захотел ее немедленно осуществить? Или просто поддался случайному слепому импульсу?.. Такое с детьми бывает. Тогда они не смотрят по сторонам.
Отец несся вниз. Мальчишка, склонив голову, упрямо шел наперерез ему. Сколько времени длится спуск со склона по лыжне длиной не более пятидесяти метров? Несколько секунд. А с того момента, как отец заметил движение мальчишки, у него на оценку ситуации и принятие решения оставалось и того меньше. Нелепость состояла в том, что именно в эти секунды мальчишке что-то стукнуло в голову. Именно в эти секунды он сделал свой безумный рывок в сторону и оказался на пути отца. Именно эти секунды использовал так, чтобы не оставить папе ни одного шанса избежать столкновения.
Отец летел на него с бешеной скоростью.
Я видела, как он, пригнувшись, вперил напряженный взгляд в мальчишку. Между ними было не более двадцати метров. И как раз на этом участке слева от лыжни росла та сосна, которая всегда вызывала у отца подсознательное напряжение. Мальчишка стоял на лыжне. Столкновение было неминуемым. Если бы оно случилось, мальчишка наверняка умер бы от удара!
Отец не мог этого допустить. Он сделал резкий и сильный толчок в сторону правой ногой. Его развернуло, и он понесся на сосну. Я закричала. Отец попытался уйти от столкновения с деревом, перенес вес тела влево, чтобы увести лыжи вправо. И стал заваливаться набок.
И вот так, в падении, врезался левым плечом в сосну.
Удар был страшным. Голова отца резко мотнулась назад, он свалился на бок, его потащило вниз, правая лыжная палка отлетела в сторону, из-под спутанных лыж брызнул снежный фонтан.
– Папа!! – завопила я, сбросила лыжи и со всех ног бросилась к отцу. Саша бежал за мной.
Когда мы добрались до папы, он уже сидел, опершись спиной о ствол злополучной сосны. Из носа у него текла кровь. Он держался за плечо и морщился от боли. Взглянул на нас с Сашей и с трудом выговорил:
– Ничего, дети, все нормально... Сейчас пойдем домой...
Попытался пошевелить левой рукой и застонал.
– Кажется, ключица сломана.
Как потом оказалось, он действительно получил перелом ключицы. И сотрясение мозга средней тяжести...
Я сидела возле него на коленях и плакала навзрыд. Мне было жалко папу. Мне было за него страшно. Я содрогалась от мысли, что мы не выберемся из леса.
В тот момент я надолго провалилась в горестное забытье. Не помню, как отец поднялся на ноги. Не помню, что он говорил и делал. Не помню, как мы встали на лыжи.
Очнулась я недалеко от станции. И нашла себя стоящей на лыжах, сжимающей 'упряжь' в руках. Отец, тяжело дыша, катил меня по лыжне к метро. Саша, понурившись, молча плелся за нами.
Значит, отец – с переломанной ключицей, с разбитой головой! – превозмогая боль, тащил меня через весь лес!
Когда мы вошли в вестибюль станции 'Измайловская', я полностью пришла в себя. Отец, изнемогая от усталости и боли, присел на батарею парового отопления. Со стоном склонился к ногам и свесил левую руку между колен. Мы с Сашей стояли рядом и смотрели на него. Я тихо всхлипывала.
– Не плачь, Оленька, – сквозь зубы прошептал отец. – Сейчас папа отдохнет, и поедем.
Я беспомощно озиралась. Мимо нас к турникетам метро проходили люди, много людей. Но никто из них не остановился, не захотел помочь папе! А он и не просил ни у кого помощи. Просто сидел и набирался сил, чтобы встать и все сделать самому – как привык, как нужно, как должно быть...
В шаге от нас остановился солидный, с большим животом, мужчина. За руку его держала полная ухоженная дама.
– Вот, посмотри, – сказал мужчина даме, бесцеремонно указывая на отца пальцем. – Напился, как свинья, а детей повез на лыжах кататься! Совсем народ с ума сходит!
Дама искривила ярко накрашенные губы в презрительной усмешке.
И тут я бросилась на этого здорового толстяка! На этого глупого холеного борова! Я врезалась ему головой в живот, он хрюкнул и попятился, а я подступила к нему снова, колотила его кулачками в брюхо и кричала:
– Мой папа не пьяный! Не пьяный!! Он мальчика спас! А ты, дурак, ничего не знаешь! Мой папа из-за мальчика в дерево врезался! Он руку сломал! Папа не пьяный, понял?!
Отец поднял голову:
– Оля! Прекрати! – С трудом встал и оттащил меня здоровой рукой от толстого мужчины. – Извините, – сказал он ему.
Мужчина изумленно и растерянно глядел то на него, то на меня. Лицо его вытянулось. Он взял даму под руку, и они молча ретировались.
Отец повернулся ко мне и слабо улыбнулся.
– Оленька, ну, ты что раскричалась? Все хорошо. Бери лыжи и пойдем.
– Я тебя не отдам! – выпалила я.
– Все правильно. – Отец погладил меня по голове. – Умница! Так держать!
И мы поехали домой.
***
Такими в те годы мы были. Так жили. Я, папа и все-все-все, кого мы знали.
Глава IV
ТОЛСТАЯ ПЛАТОНИХА
– Оля пойдет учиться в двадцатую спецшколу! – объявила однажды мама за семейным обедом. И все посмотрели на меня. А я сидела и широко улыбалась. Мое первое 1 сентября приближалось! 'Первый раз в первый класс!' – эти слова, которые я за последнее время нередко слышала от родителей, звучали для меня сладкой музыкой. Они во мне звенели, сияли, искрились и обещали что-то жутко интересное, радостное, важное!.. Что-то вроде большой игры, в которую одновременно играют много-много ребятишек, и взрослые с ними заодно. Игра захватывающая, но долгая и непростая. Поэтому принимают в нее не всех детей, а только тех, кому исполнилось семь лет. А мне уже исполнилось! И вот совсем скоро меня примут в школьную игру!