Текст книги "Япония по контракту"

Автор книги: Ольга Круглова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 41 страниц)

Закрытые лавчонки Асаичи выглядели невзрачно. По воскресеньям рынок не работал – в этот день женщины не могли ходить за покупками, они обслуживали отдыхающих дома мужей. И она навещала теперь рынок по будням или по субботам, как японка, и не платила столько, сколько написано на табличках, заткнутых в чашки с фруктами, а торговалась. Даже её скудных знаний японского для этого хватало – надо было просто называть числа чуть меньше цены и ждать согласного кивка торговца. Уверенно пробираясь по запутанным тёмным переулкам, она старательно обогнула утоптанную земляную площадку под навесом, припомнив, как однажды она шагнула было за границу круга, отмеченную соломенным валиком, а шедшая рядом Намико остановила её резким возгласом:

– Нельзя! Это площадка для борьбы сумо! Сюда не позволено входить женщине! Да и мужчине – только в специальной одежде.

По вечернему шоссе полз плотный поток машин со специальными штангами или пластмассовыми футлярами на крышах – для горных лыж. Значит, они ехали из Ямагаты. Она знала теперь, что на горных лыжах катаются в Ямагате, а яблоки выращивают в Аомори. Названия японских городов, островов и гор больше не были для неё пустым звуком – за ними стояли образы, люди… Она шла к себе домой на Ягияму, поглядывая на маячившую впереди телебашню, подсвеченную красным и жёлтым. Это означало, что завтра будет ясный день. Зелёно-фиолетовые огни зажигали на башне к ненастью, к дождю. Многое знала она теперь о Японии. Многое.

Дома она привычным движением включила обогреватель, прошлась по комнатам. Теперь здесь всё было иначе, чем вначале. В прихожей стояли три пары тапочек – меньше в японском доме никак нельзя. В комнате висело кимоно, в холодильнике хранились соевый соус и тофу. И коробочка мисо. В последнее время она покупала его только в специальном магазине, в центре. Там продавали свежее, душистое, лоснящееся мисо, привезённое прямо из деревни в больших деревянных чанах – много разных сортов. Она всегда выбирала широ-мисо, белое мисо – светлое, желтоватое, мягкое на вкус, не такое острое, как тёмное мисо. Теперь у неё был свой любимый сорт мисо. А совсем недавно она вообще не знала, что на свете есть такая штука – мисо. Она налила мисо-суп в глубокую чашку, положила рис в мелкую. Как могла она раньше считать одинаковыми эти японские чашки? Ведь они такие разные!

И в сортах зелёного чая она теперь разбиралась. И смотрела, чтобы чаинки в пакете были светлыми. Это означало, что чай свежий. Со временем чай окислялся, темнел, терял вкус. Мысли текли привычно, медленно. Простые японские мысли о покупках, о ценах… Она думала, что зря послушалась Хидэо и купила в комиссионном обшарпанные стулья – на распродажах новенькая мебель стоила ненамного дороже. И телефонную линию арендовала зря. Аренда съела за год почти четыреста долларов, а купленную линию можно было бы теперь продать и деньги вернуть. Найти покупателя наверняка помогло бы объявление в Кокусаи-центре, зря пугала её трудностями продажи Намико. Но она своих японских друзей не винила. Люди во всём мире плохо представляют, как устроиться приезжему в их родном городе. А японцы и подавно, путь их жизни узок: работа – дом…

Стол был усыпан засохшими цветами. У неё собралось много цветов в горшках. Первый горшок принесли на новоселье Хидэо и Намико.

– Вы можете наслаждаться цветением, пока здесь живёте, а когда уедете, оставите цветок нам, и наслаждаться будем мы. Ведь Вы не увезёте его с собой в Москву? – спросил Хидэо.

Она растерялась – в России не дарили подарки, которые можно забрать назад. В день её рождения супруги Кобаяси снова принесли в подарок комнатный цветок. То ли идея им понравилась, то ли её заверение с собой в Москву горшки не возить?

– Японцы любят цветы и не мыслят жизнь без них, – думала она, принимая от Хидэо в дар третий горшок.

Ещё два ей преподнесли в магазине в качестве подарков за дорогие покупки. Наверное, здесь так было принято: дарить цветы в горшках? Горшки заняли половину её большого стола – на узком, как рейка, подоконнике им не нашлось места. Каждый вечер, возвращаясь с работы, она находила на столе опавшие цветы – белые, фиолетовые, розовые – квартира сильно выстывала за день. Она решила отдать цветы Хидэо, пока они не замёрзли совсем.

– Намико будет рада Вашему подарку, она – мастерица разводить цветы, – ласково отозвался Хидэо. И, перелистывая её последнюю статью, улыбнулся. – А Вы многому научились за время пребывания в Японии. Вы стали так аккуратно наклеивать картинки…

Раньше она рассмеялась бы. Теперь приняла похвалу всерьёз – небрежно наклеенные картинки не украшают любую работу. Даже очень хорошую. В студенческий зал вошёл Шимада с большой коробкой в руках. Магазин уже дважды менял принтер, который Шимада купил для лаборатории. Шимада включил машину и нахмурился – принтер опять барахлил – японский принтер! Прежде она удивилась бы. Но теперь она многое знала о Японии.

Прощание

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела…

О, с какой неохотой!

Басё «Покидая гостеприимный дом»

Ищет сладкого, а пирожок на полке лежит.

Японская пословица

Хидэо переменился – стал ласковее, тише. Их роли менялись – из подначальной сэнсэю сотрудницы она превращалась в иностранного профессора. И всё-таки он ею всё ещё руководил.

– Вы говорили, что собираетесь работать в Мексике? Но ведь у Вас было ещё предложение из США? Вам следует выбрать США! Так мне будет удобнее контактировать с Вами. Впрочем, я считаю, что профессор должен обучать студентов в своей стране. А малая зарплата на Вашей Родине не должна препятствовать этому. Вам следует жить экономнее!

Хидэо не знал, что бывают суммы, из которых ничего не выкроишь, сколько не экономь. Но она не сердилась на него. Она улыбалась – с ней прощалась японская вертикаль.

Научный фонд в Токио, обязанный снабдить её авиабилетом домой, всё тянул, хотя она послала туда бумаги загодя. За три дня до отъезда она забеспокоилась, позвонила.

– Ваши бумаги я ещё не видел, – сознался чиновник. – Они назначены к исполнению на завтра. Послезавтра Вы получите билет.

С ней прощалась японская привычка делать всё в последний момент. А зачем беспокоиться заранее в стране, где всё работает, как часы? И почта доносит письмо в любую точку Японии на следующий день, без задержек и сбоев. Через день утром в канцелярии её ждал конверт. А после обеда Хидэо устроил прощальное чаепитие. Она ждала доброго слова – за увесистую пачку написанных ею работ, за лекции, прочитанные студентам сверх программы… Но Хидэо только пожелал ей счастливого пути.

– Вы уезжаете в понедельник в шесть утра? – спросил Шимада. – Мы с женой хотели бы проводить Вас…

– Меня отвезёт сэнсэй Кобаяси, – начала она, но Шимада прервал её: – Вы меня не поняли, я не предлагаю довезти Вас. Я и моя жена хотели прийти на вокзал, чтобы извиниться за то, что мы не приглашали Вас в гости, хотя посещали Ваш дом.

С ней прощался японский долг благодарности, который Шимада не мог исполнить, потому что дом свёкра, где он жил, был стар, убог и тесен. Шимада пожал ей руку, улыбнулся:

– До скорого свидания!

Вечером она прошлась по опустевшей квартире: книги были розданы русским, кастрюли китайцам. На полу стояли раскрытые чемоданы. Она не увлекалась покупками – в Японии всё так дорого! И всё-таки это оказалось нелёгким делом – упаковать целый год жизни. Увезти хотелось всё: чёрные лаковые чашки для риса, чайник со странной, вбок торчащей ручкой, японских кукол… В последнюю щелочку она втиснула пакетик нори и зелёный чай – она пыталась увезти с собой Японию, её запах, вкус… Чемодан не закрывался. Пришлось перекладывать вещи вновь. И проверять, сколько всё это весит. В последний день сбора крупного мусора она взяла с тротуара единственную вещь – весы. Багаж не должен быть тяжелее, чем двадцать килограммов, иначе не возьмёт агентство по перевозкам. Специальная служба в течение суток перевозила вещи в любую точку Японии. Она называлась Ток-кубин – "От двери до двери". Машина с чёрной кошечкой на жёлтом поле завтра подойдёт к её дому и заберёт чемоданы, чтобы вернуть их уже в аэропорту перед отлётом. Теперь она не будет мучиться с вещами на пересадке в Токио, а пройдёт её, как японка, налегке.

В субботу утром приехала Намико, чтобы помочь отправить багаж. И объяснила, что можно, не теряя времени на ожидание фургона, отнести чемоданы в ближайший магазинчик Сэвэн-илэвэн – Ток-кубин может забрать вещи и оттуда. Сэвэн-илэвэн мог не только накормить, но и принять оплату телефонных счетов, и даже чемоданы. Намико делала заказ по телефону по-японски. У милой Намико весь этот год было трое подопечных: муж, свекровь и ещё иностранка. И Намико вела её по японской жизни, не жалея ни времени, ни сил. Вот и сегодня приехала. И привезла прощальный подарок – вышитый сестрой суконный кошелёк. Принимая вещицу, родственную, тёплую, она решилась по-свойски предложить Намико юбку от своего нового костюма – любая японская юбка была ей узка. А Намико она оказалась широковата. Но Намико всё равно обрадовалась подарку. И вышло, что они исполнили старинный японский обряд: обменялись одеждой при расставании.

– Вам не понравилась Япония, – вдруг тихо сказала Намико.

Здешние женщины зорче мужчин. Она крепко обняла Намико.

– Я тебя полюбила. А ваша страна… Она так хорошо организована!

– Нет! Нет! Вовсе не так хорошо!

Намико затрясла головой отрицательно, горячо. И вдруг поцеловала русскую подругу. Японцы не целуются. А Намико её поцеловала. По-русски. И ушла быстро, не оглядываясь, пряча глаза.

Пришла Зухра, вплеснула руками.

– Почему же Вы мебель не продали? Вернули бы свои деньги… – И долго не могла поверить. – Как это – сэнсэй не велел?

Они пили вино и вспоминали свои прогулки по Ичибанчо. Проводив подругу, она нашла на столе прощальный подарок и записку: домашний адрес, телефон и приписка: – С любовью, Зухра.

Позвонила Галя, поделилась горем – муж не разрешал ей купить музыкальный центр, говорил, что в Россию всё это не увезёшь. Да и напряжение там другое.

– А я об отъезде и думать не хочу! – печалилась Галя.

Но надежд не оставляла, потому что мужу предложили остаться в Японии ещё на год.

Правда, его перевели на другую должность, пониже. И квартиру заставили сменить. Новое жильё на первом этаже бетонной служебной пятиэтажки было тесное, тёмное, сырое.

– Но оно соответствует нашему новому положению, очень низкому – оправдывала хозяев Галя. – Вот если нам удастся продержаться здесь ещё год, придёт время повысить мужа в должности, и тогда нас переведут на второй этаж. Квартиры там посуше, посветлее. У них такие правила. Мы должны подчиняться. Главное, мы остаёмся! И музыкальный центр я смогу купить!

Сын Гали простыл и кашлял.

– Спать холодно на полу, – сетовала она. – И есть… Может, Вы отдадите нам свой стол?

Объяснению – сэнсэй просил оставить мебель – Галя не поверила и обиженно бросила трубку.

Вечером зашла Анна. Они проговорили до поздней ночи, бесстрашно гуляя по безлюдным улочкам. Она с нежностью смотрела на маленькие сонные домики, на подрезанные пластинами сосны – прощалась. А в воскресенье отправилась в университет, чтобы закончить работу. Вошла в свой кабинет – удобный, уютный. В России у неё никогда не было такого. И вряд ли будет. Собирая бумаги, она поглядывала на часы. Последний воскресный автобус из университетского городка уходил рано. За приоткрытой дверью послышались шаги.

– У меня скоро защита диплома… Потому я и пришёл в выходной, – студент Миура словно оправдывался. – А Вы можете не спешить. Я на машине, я отвезу Вас домой.

В коридоре бухнул знакомый кашель.

– Я же сказал Вам, что мы скоро увидимся! – засмеялся Шимада. И, указывая на свой тренировочный костюм, объяснил:

– Я тут на прогулку шёл, да вот завернул кое-что сделать…

Но в свой кабинет не ушёл, сел с ней рядом, выправляя заминку с компьютером. В дверях показался студент Адачи. Этот заговорил не скрываясь, напрямик:

– Может, надо помочь?

Она никогда не видела их в университете по воскресеньям. Выходит, они пришли ради неё? Пришли, не сомневаясь, что она поступит, как нормальный японский человек – оставит кучу дел на самый последний момент. Она целый год искала этого – душевности, сочувствия, а они, оказывается, были рядом – Шимада, студенты… Она почувствовала, как у неё защипало в носу.

– Вы – настоящие патриоты, – она постаралась выбрать самую лестную для японца похвалу.

Да ведь это и вправду было так – поверх всех своих японских неприятностей она положит тёплую память об этом дне.

– Спасибо, что пришли помочь! – сказала она, прощаясь.

Шимада замотал головой, отказываясь:

– Нет, нет, нам надо было поработать…

С ней прощалась японская скрытность. И японская деликатность – её не хотели связать долгом благодарности. Миура подвёз её до дома, спросил:

– Что Вам понравилось в Японии больше всего?

И она искренне ответила:

– Молодёжь, студенты! С сэнсэями мне было труднее.

Миура радостно закивал и вдруг стал жаловаться: сэнсэй дал ему плохую тему для диплома – сделать с ней ничего путного нельзя, сиди не сиди. Он жаловался откровенно, обильно, по-русски. Кажется, старательно превращая её в японку, японцы и сами восприняли от неё частицу русского духа. Миура научился жаловаться, Намико – целоваться…

Перед сном она зачеркнула последнюю оставшуюся до отъезда клетку в календаре со скворцом, сняла его со стены и выбросила в мусорницу. Как улику. Порадовалась, что уезжает. Подумала, что будет скучать по кое-как закрытым дверям, по вымытым до блеска улочкам, по большой японской зарплате, по вежливым поклонам, по сашими, нори… По Японии. Утром она подошла к окну, полюбовалась свинцом зимнего Тихого океана – пора прощаться. В шесть ноль-ноль у её подъезда загудела машина Кобаяси. С ней прощалась японская пунктуальность. И японский обычай рано вставать – сегодня Хидэо пришлось подняться раньше пяти. И японское чувство ответственности – сэнсэй опекал её до самого конца.

– Ничего не забыли? – хлопотала Намико. – А мусор я сама вынесу, не утруждайтесь! – С ней прощалось дотошное японское гостеприимство.

Машина летела по проспекту к вокзалу.

– Это всё построено недавно! – Хидэо часто повторял эту фразу. Но сегодня он произносил её так, словно просил: – Не суди нас слишком строго! Да, у нас многое не так, но мы начали с руин и сделали немало.

– Да, вы, японцы, многого достигли! – сказала она.

И супруги Кобаяси счастливо улыбнулись – с ней прощался японский патриотизм. И, словно почувствовав тепло её слов, Хидэо откликнулся ласково:

– И Вы много сделали за год!

А она почувствовала угрызения совести – много она тут наделала ошибок! Зря обижалась на людей, вовсе не хотевших обидеть её, зря их обижала…

– А доктор Чен не уезжает, – вдруг сказал Хидэо. – Я оставил его на более долгий срок, чем Вас! Чуткий Хидэо, словно уловив сентиментальную слабину, тут же решил заставить строптивую гостью раскаяться. Пришлось собраться. Нельзя расслабляться, пока ты на японской земле!

– Это очень мудрое решение! Доктор Чен – самый подходящий партнёр для Вас!

Сэнсэй согласно кивнул, не заметив иронии – с ней прощалось японское отсутствие чувства юмора.

– Сразу после Вашего отъезда Чен начнёт самостоятельную научную работу. Такую же, как у Вас…

– При чём здесь мой отъезд?

Сэнсэй промолчал. А она не стала настаивать на ответе. Потому что знала – послушного партнёра здесь предпочтут плодотворному, японская практичность непременно отступит перед японским желанием самоутвердиться. А впрочем, может, именно практичность выбрала китайца – он стоил дешевле.

– Вы оставили деньги на Вашем банковском счету? – забеспокоился Хидэо, выходя из машины. – Намико придётся оплатить Ваши счета за электричество, газ… – Копеечные счета. С ней прощалась японская скрупулёзная бережливость.

На платформе Хидэо обнял её за плечи – неловко, неумело. Поправил запотевшие очки… Последний год она занимала немало места в его жизни, немалых стоила волнений и трудов. Он так много сделал для неё, этот маленький японец – вырвал хотя бы на время из русской нищеты, дал увидеть свою удивительную страну, помог рассмотреть её, узнать, полюбить…

– Спасибо! – сказала она Хидэо. От всей души. И поцеловала.

Он не отстранился, прижался к ней щекой. Он больше не был ей начальником и не обязан был вести себя, как положено сэнсэю. Она улыбнулась, чтобы не расплакаться. А Хидэо заметил укоризненно:

– Тут недавно уезжал один русский сотрудник нашего факультета, так он плакал.

Сэнсэй воспитывал её, честно исполняя свой долг. До последней минуты. Но его время кончалось. Двухэтажный Шинканзен подлетел к платформе. Хидэо, подхватив сумку, помог ей подняться наверх. Последний раз проплыли перед глазами три иероглифа на здании вокзала, мелькнули за окном две хрупкие фигурки – Хидэо и Намико, взмахнули прощально руками, стремительно отлетая в прошлое. На столике перед ней лежал их прощальный подарок – красивый свёрток с пышным бантом, а внутри – две кассеты с церковной музыкой.

Стылая февральская Япония мчалась у её ног. Солнце всходило над Страной Восходящего Солнца, освещая бесцветные деревушки, холодные утренние города… Она смотрела на сумятицу мелких домишек – они больше не казались ей чарующими, прекрасными. Почти наяву она видела, как в нетопленных, тускло освещённых комнатах поднимаются с татами невыспавшиеся мужчины и женщины. Как выбираются они, дрожа, из футонгов, плещут ледяной водой на усталые, припухшие глаза, близко к лицу подносят чашки с пресным рисом… С плаката на стене вагона улыбалась шустрая скуластая девушка, похожая на Митико, из репродуктора лилась тихая музыка кото. Она смотрела на серые поля за окном и вспоминала ласковый плеск морской волны на жёлтом песке, солнечные пятна на зелёном татами розовые лепестки сакуры, засыпавшие город… Что-то горячее, влажное, покатилось по её щеке. Теперь Хидэо был бы ею доволен – она вела себя правильно.

В зале ожидания у выхода к русскому самолёту какой-то парень воевал с питейным автоматом, бушуя в панике:

– Ну как с ней справляться, с этой Японией? С деньгами пива не попить! Помогите! – взмолился он. – А то я сую эту деньгу Хо-Ши-Мином вперёд, а автомат выплёвывает, не берёт. Может, попробовать Хо-Ши-Мином назад?

И он протянул ей банкноту в десять тысяч йен с портретом строгого пожилого японца в чёрном кимоно. Именно его парень звал по-вьетнамски Хо-Ши-Мином. Наверное, это было единственное восточное имя, задержавшееся в его весёлом мозгу. Она расправила скомканный ман, аккуратно направила его в желобок автомата и тут же услыхала, как в ящике внизу стукнула выпавшая банка, в кармашек посыпалась сдача.

– А не так уж трудно справиться с этой Японией! – в восторге завопил парень. – Просто надо знать, как вложить Хо-ши-мина в автомат…

Япония – каждый день

Вновь прилети весной!

Дом родной не забудь,

Ласточка, в дальнем пути!

Исса

Тяжёлая дверь московской квартиры едва дрогнула от лёгкого нажима её руки, привыкшей к невесомым японским дверям. После мягко пружинящего татами паркет показался слишком жёстким, воздух – неприятно сухим, жарким от пышущих батарей, душным от плотно закрытых окон. Цветы на обоях и яркий ковёр раздражали. Хотелось белых стен, монотонной зелени татами, щелястых форточек, пропускающих свежий ветер. Обилие вещей и книг душило. Выгруженные из чемоданов японские глиняные чашки сиротливо потерялись среди сверкающего хрусталя и пёстрого фарфора, словно полевые цветочки на клумбе. Длинный бумажный свиток какэмоно повис блёклым пятном рядом с картинами, написанными маслом, не выдерживая слепящего соседства. Японские вещицы из бумаги, глины, травы, казавшиеся такими прелестными у себя на родине, вдали от неё тушевались, уходили в тень…

– Ты поправилась, – сказал муж.

– Стала спокойнее, – заметила подруга.

И решила, что это – от сои, весьма полезной женщинам в определённом возрасте.

– Ты стала считать каждую копейку! – морщились друзья.

Считать копейки, как в Японии, в России и впрямь не стоило. Зарплаты научного сотрудника всё равно ни на что не хватало.

– Что за фантазия – сидеть в горячей ванне? – недоумевали домашние.

– И как это можно есть? – морщилась дочь, подозрительно нюхая нори. И отодвигала сущи: – Какую гадость ты приготовила – икру с рисовой кашей!

– Стоит ли возиться с такой ерундой? – сердились сослуживцы.

Но она долго писала деловое письмо, упрямо стараясь сделать его красивым. И обращала внимание на мелочи. И избегала душевных откровений и длинных разговоров "просто так" – они стали её утомлять.

Она изменилась. И всё изменилось вокруг. В родном гастрономе, увидев уродливо скрюченных, состарившихся в холодильнике безобразных серых рыб, она почувствовала тошноту, спросила:

– А свежая рыба у вас есть?

– А эта какая? – буркнула продавщица, неохотно оторвавшись от болтовни с товаркой. И бросила презрительно: – Что Вы понимаете в рыбе!

Она вспомнила розовые бруски тунца на Асаичи, оранжевых влажных лососей, услужливых продавцов… У входа в метро толпились нищие. Посиневшие на сквозняках старухи, жалко улыбаясь, торговали сигаретами и турецким нижним бельём.

– Мы должны перенести непереносимое, – просил своих подданных японский император в день капитуляции Японии в сорок пятом.

Теперь перенести непереносимое пыталась Россия.

Возле дома к ней подскочил бульдог, оскалил слюнявую морду, выставил жёлтые клыки.

– Возьмите собаку на поводок! – испугалась она.

– Нервы лечи, психопатка! – лениво огрызнулась дама и отвернулась, а пёс отправился к детской песочнице справлять нужду.

Она вспоминала, как пожилой японец не выпустил из рук ремешок даже когда его собака рванулась, уронив хозяина на асфальт. А в руке старик всегда носил совок и пакетик, чтобы за псом убрать. Пятачок газона возле её московского дома походил на скотный двор, откуда давно не вывозили навоз – в Москве бушевала дурная собачья мода. В подъезде она споткнулась о разбитую плитку пола, уткнулась взглядом в раскарябанную надписями стену, подумала с тоской – нелегко ей будет привыкать к родной стране! И попробовала себя утешить – ведь и японцу трудно возвращаться в свою аскетическую, работящую, общинную Японию после сколько-нибудь продолжительной жизни в эгоистической Америке или в развращённой комфортом Европе. Правда, у японских граждан трудности были иного рода.

Её тело обеднело кальцием за японский год – от сущей ерунды хрупнула косточка. Она с жадностью ела русский творог. И скучала по нори, страдая в материковой Москве без океанского йода. У каждой страны свои достоинства, свои недостатки. В родном институте денег почти не платили, зато свободы было – хоть отбавляй. Она отдыхала от несвободы слишком хорошо организованной Японии. Она скучала по японскому порядку. И встреченному на улице японцу улыбнулась, как родному. И жадно ждала известий от обретённых в Японии друзей.

Вернулась из Японии Анна. И вскоре получила от своего сэнсэя письмо, отправленное экспресс – почтой.

– Мы, японцы, просим у Вас прощения…

Сэнсэй извинялся за то, что иностранке было неуютно в его стране. Извинялся за всю Японию. Но Анна ждала не извинений, а делового письма об обещанном продолжении сотрудничества. И, не дождавшись, сама послала сэнсэю проект совместной работы и сделала приписку: лопушник го-бо, выращенный ею из японских семян на подмосковной даче, получился невкусный, не такой, как в Японии. Ответ снова пришёл экспресс-почтой. В письме был подробный рецепт приготовления салата из го-бо.

– Натёртый корень надо подержать в холодной воде, потом немножко поварить, чтобы он стал мягким, добавить майонез, морковку… – писал сэнсэй. – Если это не поможет, значит, го-бо вырос слишком далеко от Японии, и с этим уже ничего поделать нельзя… – О работе в письме не было ни слова.

Приехала на побывку в Москву Леночка, подурневшая, потухшая. Её пышное прежде тело съёжилось до японских размеров, потерялось в вялых складках серенького крапчатого платьица, золотистые волосы поблекли. Должно быть, на неё больше не оглядывались на улицах японские мужчины. Да и собственный муж внимания не обращал. Одичавшая от одиночества Леночка жила без мужа, без друзей. Её весёлый щебет сменился говором тихим, тусклым.

– Вы так громко разговариваете! – Леночка заслонялась рукой как от яркого света.

И по телефону отвечала японским "моши-моши", слегка красуясь. Ей нравилось ощущать себя богатой иностранкой в Москве, когда-то морившей её бесправием и нищетой. Муж Леночкины путешествия не одобрял. Перед отъездом он прекратил давать ей деньги на хозяйство, коль скоро у неё водятся суммы, достаточные для дорогих прогулок.

– Но я сама зарабатываю уроками! – негодовала Леночка, – А муж каждый год приезжает в отпуск в Москву, а меня с собой не берёт. Он не держит слово! Когда женился, обещал, что будет отпускать меня на родину! А теперь не хочет сам себя обслуживать в моё отсутствие – готовить завтрак, кормить животных, выносить мусор… Вот муж соседки выносит мусор, а мой никогда! – Леночка жаловалась мелочно, тоскливо. Но, в общем, находила свою жизнь сносной. – Не стоит меня жалеть. В конце концов, Япония – это мой выбор. В России меня никто не ждёт. И кому тут нужны уроки русского и кулинарии? В Москве мне работу не найти. А вернуться к себе в провинцию я не могу – там на меня все пальцем показывать будут – по заграницам покаталась, да ни с чем вернулась! Мне некуда возвращаться, в России кризис.

Так русский кризис достал дом японца Кеничи, лишил его детей.

– Я живу даже лучше, чем японки, – хвасталась Леночка, – они начинают путешествовать только после смерти мужа, когда получают наследство или страховку. Правда, они успевают поездить. Мужчины здесь живут недолго, они слишком много работают. И много пьют. Мой муж каждый день выпивает. И растолстел он страшно! – Сочувствия в Леночкином голосе не звучало.

О своём здоровье Леночка заботилась истово, исступлённо, в надежде когда-нибудь родить ребёнка, может, не от мужа.

– Нет, нет, мяса я не ем! – отказалась она от угощения. – По телевизору говорили про коровье бешенство…

Коровы болели в Англии, но Леночка на всякий случай не ела и русскую говядину, и курятину, и свинину, перестраховываясь многократно, как японка. От предложения встретиться ещё раз Леночка испуганно отказалась.

– Вы так критикуете Японию… А мой муж часто бывает в Москве. До него могут дойти Ваши высказывания. Он может заподозрить меня, что я Вам даю такую информацию. – И поинтересовалась опасливо: – А Вы не боитесь, что японцы узнают о Ваших словах и никогда больше Вас к себе не пригласят?

– Японцы не продлили мне контракт, – жаловался прилетевший ненадолго Виталий. – А вернуться в Россию мы не можем – дети совсем забыли свой язык, даже дома между собой говорят по-японски.

Виталий уезжал в Канаду, хотя работы для него там не было. Он не огорчался – на канадское пособие по безработице можно было жить. Позвонила из Питера Галя, поделилась горем:

– Японцы пообещали оставить мужа, да вдруг ему отказали – вместо него пригласили доктора из США. Мы билеты в Россию купили, квартиру сдали. А за две недели до отъезда сэнсэй говорит: "Американец приехать отказался, продолжай работать!" Мы билеты сдали, нашли частное жильё. Заплатили огромный взнос при вселении. И не жалели, рады были, что остаёмся. Но через несколько дней сэнсэй опять передумал, взял вместо моего мужа китайца. Японцы постоянно меняют решения! – Но на японцев Галя не сердилась. – Там нам деньги платили. А здесь на что мы будем жить? Господи, если бы мужа опять пригласили в Японию, я бы на крыльях полетела!

Но лететь на крыльях в Японию готовы были не все.

– Почему Вы не можете найти студентов для меня? – изумлялся в своём письме Тагами. – Не может быть, чтобы в России не нашлось людей, желающих работать в Японии!

Он прислал договор о сотрудничестве между институтами: её – русским и его – японским. Японцы почему-то называли эти отношения сестринскими. Тагами зачем-то прислал ей четыре экземпляра, вложенные в толстые папки и четыре конверта с фотографиями начальства японского университета, запечатлённого в момент подписания договора. Посылка приехала в огромном ящике.

– Благодаря этому документу Вы наконец-то сможете посылать в Японию русских студентов, – Тагами писал так, словно она давно ждала этого момента. – Но студенты должны быть хорошие, из тех, что входят в пять процентов самых лучших!

Тагами плохо понимал ситуацию – отобрать пять процентов из пяти последних студентов, задержавшихся в институте, было невозможно. И никто из них ехать в Японию не пожелал – молодые прежде всего интересовались зарплатой, а платить Тагами обещал скудно. В конце концов она нашла трёх добровольцев в соседних институтах.

– Платить стипендию студентам я буду один год, – делился своими планами Тагами, – но если они станут экономить, то смогут прожить на скопленные в Японии деньги не один год, а два, ведь одинокому молодому человеку немного нужно. В этом случае у них будет больше времени на то, чтобы работать в моей лаборатории.

Она не рассказала студентам о планах сэнсэя, иначе они отказались бы поехать вовсе.

Через три месяца после отъезда ребят она получила возмущённое письмо Тагами – один из них собирался вернуться домой – ему не понравилась работа и отказ сэнсэя пригласить его молодую, недавно обвенчанную жену.

– Какая жена! – негодовал Тагами. – Студент не может быть женат! В Японии женятся, когда кончают курс!

А в России, когда влюбляются. Но объяснить это сэнсэю ей не удалось. Приглашать жену он не собирался.

– Стипендия студентов рассчитана так, чтобы обеспечить жизнь только одного человека, а если жена хочет приехать, она должна найти в России средства для жизни в Японии и документально это подтвердить.

Парень улетел домой. А разъярённый Тагами сообщил ей о новых проблемах: двое оставшихся, брат и сестра, хотели жить вместе экономии ради.

– Они должны жить там, где я их поселил! – бушевал Тагами. – На разных концах города! Я отвечаю за девушку! – И Бог знает, что он имел в виду.

Студенты жаловались ей, что на шестьсот долларов стипендии, половина из которых уходила на квартплату, жить невозможно. И что вместо доплат, которые обещал им Тагами, он снабжает их наставлениями:

– Надо жить экономнее, а не поднимать шум, что вам мало платят!

На неё Тагами ругался в своих электронных письмах:

– Студенты должны работать, раз Япония их пригласила! Делать то, что им велят! А они то уезжают, то скандалят! У Вас плохие студенты! Вы – плохой профессор! О, мы поняли теперь, кто такие русские! У них другая культура!