Текст книги "Япония по контракту"

Автор книги: Ольга Круглова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

– Секретари – это очень важно!

За четыре года, которые Миша прожил Японии, он выучил японский язык и дослужился до чина ассистента профессора. На большом щите у входа на инженерный факультет его имя было вписано среди имён прочих сэнсэев несмываемой масляной краской. Но Миша знал, что держат его до срока, пока шеф не найдёт подходящего японца. Сотрудников здесь искали тщательно, не торопясь, боясь ошибиться. Потому что отделаться от принятого на работу японца непросто – в Японии существовал пожизненный наем.

– Как только мой сэнсэй найдёт подходящего японца, меня уволят, – бесстрастно говорил Миша. – Больше шести лет здесь всё равно, как правило, не держат.

Миша, как и Гриша, собирался в Соединённые Штаты. Он даже потратился на поездку в Россию, чтобы сменить русскую фамилию отца на более выгодную для Америки еврейскую фамилию матери. До этого четыре года Миша в Россию не ездил. И не звонил – экономил деньги. Только изредка посылал электронной почтой письма на адрес приятеля, а тот передавал послания Мишиным родителям.

Тогда на Ягияме, глядя на сутулого худого Мишу с размокшей бумажкой в руке, она пожалела его и пригласила заходить в гости. Когда-нибудь. На следующий день Миша зашёл к ней в кабинет и стал перечислять свои заботы на все ближайшие дни. Выходило – приглашать его надо сегодня. Вечером Миша постучался ровно в шесть, словно боялся её упустить. Но в шесть заканчивали рабочий день только техники и секретари, а у неё ещё были дела. Миша без приглашения сел на диван и стал терпеливо ждать, пока она закончит. Зайти в магазин у него не осталось времени, и так вышло само собой, что в гости он явился с пустыми руками. Ел Миша много, жадно. Насытившись, молча выпрямился и стал ждать, когда ему зададут вопрос. Сам разговора не начинал. Как японец. И отвечал, как здесь положено, кратко.

– Как доехать до горячих источников?

– Это просто!

– Как оформить кредитную карточку?

– Это трудно.

На вопрос о проблемах он пожаловался, что в его кабинет сносят старые компьютеры, как в чулан. Но ему это не мешает. От себя Миша зачем-то сообщил, что держит дома котатцу. Как японцы. Должно быть, Миша считал обзаведение котатцу признаком лояльности и старался оповестить о своём котатцу всех в университете. Разговор быстро затух, Миша поднялся с облегчением и, пообещав принести в подарок старый радиоприёмник, удалился. На следующий день, увидев её в университетском городке, Миша перешёл на другую сторону улицы и сделал вид, что увлечён музыкой. Он всегда ходил с плэйером и наушниками, размахивая руками, словно дирижируя. И теперь, увидев её в зале, он отвернулся, склонившись почтительно перед рыжим американцем в таком же, как у Миши, неопрятном свитере.

– Рад Вас видеть! – к ней подошёл улыбающийся профессор Такасими, в точности повторил слова президента: – Мы должны стать открытой страной! – И сообщил, что часто летает в Америку. Эта тема возникала в их беседах неизменно. Хотя теперь она была вполне уместна. В свете кампании интернационализации. – Как Вам нравится моё произношение? – улыбнулся в ожидании комплимента Такасими. – У меня чисто оксфордское произношение! А вот у него ужасное произношение, – Такасими указал на Мишу. – У русских вообще произношение скверное!

О том, что она тоже русская, Такасими постоянно забывал, запомнив свою первую мысль, что она американка. Пока Такасими ругал Мишино произношение, сам Миша, бросив американца, повернулся к нему и стал кланяться, то ли здороваясь, то ли соглашаясь.

– Да у него нормальное произношение! – не выдержала она не то упрёков Такасими, не то Мишиных кивков.

Она не Мишу защищала, себя. Потому что это была неправда – про скверное произношение русских и оксфордское Такасими. И вообще это заявление было не в духе кампании интернационализации. Такасими перестал улыбаться, отошёл.

– Вы доверяете женщине защищать Вас? – набросилась она на Мишу.

– А что он такого сказал?

Миша вяло пожал плечами и, согнувшись, попятился прочь, надеясь спастись под столом у Гриши. Они дружили.

– Смотрите, сколько здесь наших! – весело воскликнул, подходя к ней, Лазарь Аронович – пожилой доцент с химфака МГУ. – Только в одном университете, где мы с Вами трудимся, сейчас около пятидесяти наших соотечественников! Идёт активная утечка мозгов!

Лазарь Аронович почему-то радовался. А она думала, что мозги, которые могут течь – недостойная внимания, жидкая субстанция. И в России, пожалуй, ничего ужасного не случится, если мозги Миши и Гриши утекут. А если в японской науке с приездом Миши и Гриши появятся проблемы, то это – забота Японии. Ведь она сама их выбрала, этих иностранцев, чем-то очень похожих друг на друга: в России Миша таскал столы, Гриша торговал цветами, Галин муж устраивал концерты, Наташин копал картошку… Конечно, кризис у нас. Но ведь не все ушли копать и торговать, не все уехали, кто-то остался в институтах, в России…

– Россия… – рассеянно повторил Лазарь Аронович, словно припоминая, что это такое? – Я каждый день смотрю CNN. В последнее время там о России ничего нет. Нет такой страны – Россия! – И он весело рассмеялся.

Великолепие банкетных столов быстро таяло под натиском гаджинов. Китайские детишки шныряли под ногами, хватая ручонками всё, что поближе к краю. Закуску подметали чистенько, до последнего ломтика, до веточки петрушки.

– Какой прекрасный приём! – сияющий Хидэо подлетел к ней, повторил слова президента: – Мы должны стать открытой страной!

И добавил тихонько, задорно поглядывая на неё:

– Вы произвели большое впечатление на профессора Такасими! Вы вообще прекрасно выглядите, – сегодня Хидэо был особенно ласков. – А Вам понравился банкет?

Хидэо спросил рассеянно, наверняка ожидая услышать "да". Только "да". Но она добавила:

– Но некоторые иностранцы – нет!

Удивлённо поглядев на неё, Хидэо стал говорить о строгих правилах отбора и о том, что критика в адрес людей, удостоенных чести работать в Японии, неуместна, поскольку рикошетом задевает тех, кто их пригласил.

– Только особенно блестящие учёные могут получить предложение работать в Японии, – укоризненно сказал Хидэо. Он так и сказал: "особенно блестящие"… – Кстати, я заметил, что у Вас просто талант заводить друзей! У Вас здесь столько знакомых! И многих из них я не знаю.

Значит, беседуя с деканом, Хидэо внимательно наблюдал за ней?

Створки раковины (Слишком много свободы)

Какая грусть!

В маленькой клетке подвешен

Пленный сверчок.

Басё

Хидэо вызвался доставить её с банкета домой. Она привычно забралась на заднее сиденье машины – она привыкла к его заботам, к заботам его жены. Эти милые люди с первого «Здравствуйте!» на вокзале словно взяли её под руки и повели – возили, объясняли, помогали, давали денег взаймы… Стоило только намекнуть, и в её неприятно пустой квартире появлялись чашки, ложки, абажуры, шторы, печки. И ещё без намёков прибывало много чего-то мелкого, очень нужного. Машина Кобаяси подкатывала к её дому, как фургон армии спасения. У неё были замечательные друзья! Пока она жила себе беспечно в Москве, они всё продумали и предусмотрели! Хидэо даже составил программу её действий – что и где купить, куда сходить – не поленился, времени не пожалел, взвалил на себя этот тяжкий труд совершенно бескорыстно. А её роль была совсем простенькой – сесть на заднее сиденье машины и ехать, куда везут. И делать, что велят. И благодарить.

– Мы сняли для Вас квартиру!

– Спасибо!

– Я распорядился отремонтировать Ваш кабинет!

– Спасибо!

Ей уютно было внутри мягкого кокона заботы. Но однажды она вдруг задумалась, а не слишком ли часто она говорит "спасибо!" Не многовато ли? Даже по вежливым японским нормам. И ещё одно немного смущало: вопроса – а устраивает ли это Вас? – ей никто не задавал. То есть задавали иногда, но мимоходом, ожидая лишь очередное "спасибо". Устраивает ли её квартира? Не очень. Слишком большая и холодная. И дорогая. Хидэо её робких сетований не принял.

– Ну что Вы! Прекрасная квартира, мне очень нравится. И расположена удобно, я могу заезжать к Вам по пути в университет!

– Смените квартиру, – посоветовала Франсуаза. – Мне мой сэнсэй тоже снял очень холодную квартиру в общежитии иностранцев, но я позвонила во Французское посольство, и мне помогли найти новую, тёплую. Правда, мой сэнсэй остался недоволен.

Она не решилась поступить, как Франсуаза – не уверена была, что русское посольство станет ей помогать, да и не хотелось ей обижать Хидэо, опекавшего её так заботливо. Иногда даже слишком заботливо.

Помнится, тогда был май. Солнышко светило ласково. Утро было прелестное, хрупкое. Сакура цвела, и розовые лепестки кружились, опадая, как снег. На тротуарах росли душистые сугробы. Она вышла из дома, ступила в цветочную пену и пошла в направлении университета. Приблизительно. И долго брела наугад, вороша носками туфель цветы. В окне притормозившей машины показалось улыбающееся лицо Хидэо.

– Садитесь, подвезу!

Ближе к обеду он вошёл в студенческий зал, сел рядом, заговорил о цветущей вишне. Это было удивительно – обычно у него не находилось времени на светскую болтовню. Разговор иссякал, но Хидэо не уходил, мялся, словно хотел сказать что-то ещё, но не решался. И вдруг словно между прочим спросил:

– Вы были в Кокусаи-центре? Зачем?

Зачарованная цветами, она даже не заметила, где он её подобрал. Она улыбнулась и заговорила о том, как славно идти по весеннему городу. И вдруг осеклась, поймав взгляд Хидэо – холодный, жёсткий. Он ей не верил?

– Кстати, я хотел сказать, чтобы Вы не ходили на работу пешком – это опасно! Дорога узкая, машин много… Я отвечаю за Вас! А Вы часто ходите пешком! Я видел!

Боже, да ему известен каждый её шаг! Он что, следил за ней?

Она почувствовала себя рыбкой в аквариуме, сквозь стеклянные стенки которого хорошо видно каждое её виляние хвостиком. Спрятаться рыбке было некуда, разве что в уютные водоросли лжи.

– Да, я была в Кокусаи-центре, встречалась со знакомым… – ещё не вполне оправившись от утренней радости, она решила порезвиться, – со знакомым мужчиной.

Хидэо оставил её резвость без внимания, кивнул серьёзно. И не уходил, ждал. Так и звенело в воздухе:

– Фамилия? Адрес? Место работы?

Малодушно сдаваясь, она промямлила первое, что пришло на ум:

– Он русский… Тоже работает в университете…

Ответ, кажется, успокоил Хидэо, он ушёл.

– Наше японское гостеприимство, оно того… Иногда немножко утомляет, – утешил её Шимада.

Должно быть, он заметил её расстроенное лицо. Она благодарно улыбнулась Шимаде и, чтобы успокоиться и отвлечься, решила написать письмо знакомому японцу, профессору из Киото. Они встречались на международных конференциях, а потом она приглашала коллегу в Москву, принимала у себя дома, водила по музеям и театрам. Он называл себя её другом. А другу следует сообщить, что она приехала в его страну. Прошла неделя. Друг наверняка получил письмо – в любую точку Японии почта приходила на второй день. Но ответа не было. Через несколько дней Хидэо сказал:

– Мне надо с Вами поговорить! – И начал сухо: – Должно быть, Вам не известно, что Ваш друг из Киото скоро уходит на пенсию и потому не сможет пригласить Вас и оплатить Ваш визит.

Она смотрела на Хидэо, ничего не понимая. О каком визите идёт речь? При чём тут пенсия? И вообще, откуда Хидэо известно, что у неё есть друг в Киото и что она ему писала?

– Как откуда? – теперь пришёл черёд Хидэо удивляться. – Сэнсэй из Киото позвонил мне и сообщил о Вашем письме. – Хидэо говорил так, словно это обычная вещь – вторгаться в чужую переписку. – Почему Вы не известили меня, что писали в Киото?

А почему, собственно, она должна была извещать? И почему её киотский друг решил ответить ей таким странным образом – через босса? И, наконец, с чего он взял, что она просила пригласить её в Киото и тем более за это заплатить?

– Возможно, Вас так можно было понять, – Хидэо говорил уклончиво, – я мог бы сказать точнее, если бы Вы показали мне копию Вашего письма.

Это было чудовищно – читать чужие письма! Она выпалила возмущённо:

– Я не храню копий!

– Напрасно, – Хидэо говорил назидательно, спокойно, – копии следует хранить. Я всегда это делаю. И Вам советую поступать так же. Теперь копия пригодилась бы…

Закрывшись в своём кабинете, она пыталась усмирить обиду и понять, что же произошло? Ей необходимо было в этом разобраться, чтобы не попадать в такие дикие ситуации впредь! Она взяла лист бумаги и стала рисовать нечто вроде схемы. Получилось пять пунктов, соединённых стрелками.

1. Японский профессор в Киото получил письмо от иностранки, которая в данный момент находится в Японии.

2. Из пункта один с точки зрения японца вытекает, что она просится в Киото. Прямой просьбы в письме нет. Да кто же в Японии просит прямо? Все иностранцы непременно хотят приехать в Киото, иначе зачем ей было бы писать?

3. Из пункта два, а также из того, что дама русская, а, следовательно, денег не имеет, профессор заключил, что его просят не только принять гостью, но и оплатить её визит.

4. Сэнсэй собирается на пенсию, скоро его доходы резко упадут. В такой ситуации обращённое к нему требование финансовой поддержки невыполнимо и бестактно.

5. На основании вышеперечисленного друг из Киото поступил так, как следует поступать дисциплинированному японцу: он обратился к её начальнику, доведя до его сведения пункты один и четыре. А уж на этом основании Хидэо без труда восстановил всю последовательность, ведь он тоже был японцем.

Схема выглядела правдоподобно. Она поставила себе пятёрку за освоение японской логики и двойку за поведение. И признала – в стремлении Хидэо контролировать каждый её шаг был свой резон. Сообщи она ему заранее о письме, он не посоветовал бы его отправлять, ибо мог предвидеть реакцию сэнсэя из Киото. Но она, поступив своевольно, поставила в неловкое положение киотского друга, вынужденного отказать ей, и навредила репутации Хидэо, допустившего неосмотрительный поступок своей сотрудницы. Так кто же был неправ? Кого оскорбили? Чувствуя угрызения совести, она решила впредь честно информировать Хидэо обо всём. И слушаться его советов.

Сакура отцветала. Безжалостные уборщики сгребали лепестки и отправляли на мусоросжигательный завод. Город возвращался к безупречному порядку. Здесь не допускали хаоса, даже если он происходит от цветов. Здесь всюду был порядок. Телефонные разговоры все записывали в специальную тетрадь. И она записывала. Но однажды к ней в кабинет с тетрадью в руках вошёл Хидэо.

– Чей это номер телефона? Я не знаю такого! Профессора Ямагути? Зачем Вы звонили ему?

Хидэо спрашивал, не сомневаясь, – он имеет право учинять ей допрос: с кем встречалась, кому писала, с кем говорила по телефону? На мягкий кокон заботы это уже не походило. Скорее, это напоминало колпак – прозрачный и жёсткий.

– О чём Вы говорили с профессором Ямагути? – в голосе Хидэо звучала нешуточная тревога.

– Профессор Ямагути может помочь нам с измерениями, – залепетала она. – Я звонила ему по поводу сотрудничества.

На скулах Хидэо загорелись багровые пятна.

– Никогда не делайте так! Я сам позвоню профессору Ямагути!

Губы Хидэо подрагивали. Он был в ярости. Она – в недоумении. Ведь сотрудничество – это нормально!

– Нет, сотрудничество между лабораториями непопулярно у нас в Японии, – ухмыльнулся Шимада.

Шимада всегда появлялся в студенческой, когда в нём была нужда. То ли студент не справлялся с компьютером, то ли ей срочно требовалось разъяснение. Или поддержка. Он был какой-то другой, этот сэнсэй Шимада, не такой, как все вокруг. Высокий среди низких. Разговорчивый среди молчаливых. Он обладал вещами редкостными в здешних местах: искренностью, лысиной и чувством юмора. А из Америки привёз ещё и неяпонскую манеру выражаться напрямик.

– Сотрудничество вынуждает профессоров впускать посторонних в свои лаборатории. Профессора этого боятся. – Шимада помолчал немного, словно не решаясь говорить. Решился. – Посторонний человек может обнаружить, что профессора преувеличивают свои заслуги. Совместная работа вскрывает правду, а это не всегда желательно.

Да, в науке многие боятся мальчика, который может крикнуть:

– А король-то голый!

В науке много нынче голых королей. Но Хидэо – смелый человек, впустил её в свою лабораторию. Впустить-то впустил…

– Мне надо поехать в Токио, к профессору Сакагути, – сказала она Хидэо.

С Сакагути она познакомилась пять лет назад на конгрессе в Риме. Он заговорил о сотрудничество, которое показалось ей полезным – она пригласила Сакагути в Москву. Они написали план совместной работы, её лаборатория получила первые результаты. Теперь она хотела обсудить их с коллегой.

– Мы договорились с Сакагути ещё в Москве о моей поездке в Токио!

Нет, Хидэо не сказал: "не езди". Но её визит стал обрастать сложностями, проволочками.

– Но мы уже согласовали дату!

Хидэо помрачнел. Сакагути – это серьёзно. Сакагути – влиятельный токийский профессор. И как раз в той области, где работает Хидэо. Опасно перечить Сакагути. Хидэо закрылся в своём кабинете. Через некоторое время он вбежал к ней, улыбаясь, – он нашёл выход.

– Не могли бы Вы дать мне телефон профессора Сакагути? О, конечно, он у меня есть, просто куда-то задевался. Теперь нет времени искать…

Через пару минут из кабинета Хидэо донеслось обильное:

– Йорошику онегай-таши-мас!

Это "йорошику" трудно переводилось. Оно представляло собой нечто очень любезное вроде "располагайте мной" или "я всегда к вашим услугам".

– Я рассказал профессору Сакагути, что Вы временно работаете в моей лаборатории. А поскольку Вы проявляете интерес к работам Сакагути, я помогу Вам посетить его институт в Токио, – Хидэо говорил так, словно мысль о её визите к Сакагути посетила его только что.

Японские обычаи – штука замысловатая. То её представляют Кумэде, с которым она накануне проболтала чуть не полчаса, то объявляют о её визите к Сакагути после того, как они уже согласовали дату. А происходили все эти странные вещи потому, что она действовала неправильно, через голову шефа. Хидэо исправил её оплошность, взял ситуацию под контроль. И Сакагути вовсе не удивился, а включился в игру. Следующее его письмо начиналось словами:

– Ваша поездка, организованная сэнсэем Кобаяси…

Через несколько дней выяснилось, что Хидэо пригласил токийского коллегу посетить свою лабораторию. Она узнала об этом, когда на пороге её кабинета явился величественный Сакагути, а за его спиной – сияющий Кобаяси. Он не только взял события в нужные берега, но и обернул её прыть себе на пользу – заманил в гости знаменитого столичного профессора, что очень полезно для репутации. Теперь Хидэо мог кому угодно говорить:

– Когда меня посещал профессор Сакагути…

За окнами мок сезон дождей. Визит к Сакугути откладывался, измерения у Ямагути не проводились. Она металась в поисках какого-нибудь выхода – звонила Ямагути, писала Сакагути – рыбка билась о стеклянные стенки аквариума.

– А Вы проявляете инициативу! – улыбался Хидэо.

И в его улыбке было что-то недоброе. Он стал считать её беспокойной и опасной. И принял меры. Она почувствовала, что её связи с внешним миром потихоньку перекрываются одна за другой. Створки японской раковины медленно, незаметно сжимались и однажды – клац! – захлопнулись совсем, оставляя её в узеньком пространстве лаборатории. Пытаясь защитить свою свободу, то, что от неё осталось, она бросилась за советом к соотечественникам – они встречались изредка в столовой, в факультетском магазинчике… Соотечественники не удивились, у них творилось то же самое.

– Здесь Вашу прыть тормознут! – хмыкнул Гриша.

– Будете сидеть в лаборатории и носа не высунете! – язвительно заметил Миша.

А новоприбывший Олег – высокий, сильный – сказал:

– Тюрьма здесь! Тюрьма открытого типа.

Как и положено профессору физики, он умел давать чёткие формулировки.

– За такую зарплату можно и в тюрьме посидеть! – зло отрезал Гриша.

А Миша поспешил отойти в сторонку.

Вечером, возвращаясь домой, она, как обычно, любовалась картинками японской жизни: женщиной в кимоно, крошечным деревцем в витрине магазина, сосной с причудливой слоистой кроной. Но теперь она замечала и другое: красивые японские картинки забраны в тесные рамки несвободы. Женщина в туго запахнутом длинном кимоно, в негнущихся сандалиях семенила мелко, сдавленно. Крошечное деревце было творением знаменитого японского искусства бонсай, искусства так замучить дерево, чтобы то, чему природа предназначила стать высокой, вольной сосной, превратилось в жалкого карлика. Большой сосне тоже не позволяли расти свободно, её крону разделяли на горизонтальные пласты, туго прикручивая ветви к деревянной раме. Клетки рамы, похожей на тюремную решётку, неестественно распластывали, выгибали дерево. Однажды супруги Кобаяси специально подвели её к этой сосне, чтобы показать раму.

– Так сосне придают нужную форму, – объяснял Хидэо. – А слишком длинные ветки обрезают. Всё чрезмерное нехорошо!

Ей захотелось защитить длинные ветки, остановить занесённый над ними нож, спасти сосну от клетки:

– Может, лучше дать дереву свободу?

– Слишком много свободы – нехорошо, – заученно произнесла Намико.

Хидэо одобрительно посмотрел на жену и строго на иностранку. Потому, что она смеялась и спрашивала:

– А что такое слишком?

Японский вакуум (Поговорим!)

Плотно закрыла рот

Раковина морская.

Невыносимый зной.

Басё

Осторожность иногда заставляет промолчать.

Японская пословица

Молодой немец, увидев её в коридоре, широко улыбнулся, радостно поздоровался, остановился. Он любил с ней поболтать. А ей нравилось слушать, как синеглазый парнишка с нежностью рассказывает о маме – докторе и о дедушке – известном хирурге, который дал внуку денег на поездку в Японию к профессору Сато. Дед считал – внуку полезно поработать в лаборатории, знаменитой на весь мир миниатюрными приспособлениями, которые можно использовать и в медицине тоже. Вскоре в разговорах, кроме мамы и дедушки, стал появляться и другой предмет – японские девушки, особенно одна из них – юная секретарша сэнсэя Сато Томоко. Парень, кажется, был влюблён.

Возвращавшийся с собрания Хидэо, заметив её рядом с немцем, остановился, посмотрел внимательно, скрылся в своём кабинете. Через несколько минут он приоткрыл дверь, выглянул, явно нервничая. Потом, потеряв терпение, с озабоченным видом вышел в коридор, как бы невзначай приблизился к беседующим, прислушиваясь, и, наконец, не выдержал, окликнул её:

– Зайдите ко мне! – Встретил вопросом: – О чём Вы беседовали с аспирантом сэнсэя Сато?

– О японских девушках, – улыбнулась она.

Хидэо посмотрел подозрительно, пожал плечами.

Вечером позвонила Намико. Она никогда не звонила просто так, а тут заговорила о пустяках и вдруг…

– Вы, кажется, подружились с Клаусом?

Оказывается, молодого немца звали Клаусом. Телефонная трубка замолчала, словно ожидая признаний, и, не дождавшись, спросила напрямик:

– Интересно, о чём вы беседуете?

Намико помогала мужу. И так же, как он, не поверила версии "о девушках". Наутро Хидэо снова позвал её к себе, сказал раздражённо:

– Я отвечаю за Вас!

Она не поняла, какую опасность для неё представляют беседы с немцем? Тем более о девушках. Из пространных наставлений Хидэо выходило, что в разговоре с посторонними людьми она нечаянно может сказать что-то не то. И не так. А что такое то и как это так, она может и не знать. Поскольку иностранка. А сэнсэй всё это знает, но не может её поправить, потому что она ведёт неподконтрольные ему беседы. В результате её неосторожные разговоры могут навредить репутации сэнсэя Кобаяси. Хидэо советовал не увлекаться общением с посторонними, а ещё лучше вовсе не выходить за стены лаборатории. Здесь её окружают только свои люди, и даже если она скажет нечто неправильное, её слова вреда не принесут. Не желая навредить Хидэо, она стала беседовать с Клаусом пореже.

К счастью, мальчишка этого не заметил. Он вообще ничего, кроме Томоко, не замечал. Хидэо успокоился. Но однажды он услыхал её разговор с Митико.

– Физика переживает кризис, – говорила она, а Митико слушала, по-детски приоткрыв рот. – Мы должны уделять больше внимания выбору темы исследования, искать новые пути.

Хидэо насторожился, снова вызвал её в свой кабинет, раздражённо сообщил, что не приемлет слово "кризис", а также "новые пути". Что в физике вообще, и в его лаборатории в частности, всё обстоит прекрасно, а тему исследований студентам задаёт он, так что проблема поиска новых путей их волновать не должна.

– Какой кризис! Я вообще не понимаю, о чём Вы говорите? – Хидэо нервно ходил по комнате.

– Но наука действительно переживает кризис, – она решила пошутить. – Вы заметили, в физику перестали идти красивые ребята.

Хидэо погрозил ей пальцем.

– Я вот расскажу об этих Ваших словах Митико! Разве она нехороша собой?

Но Митико собиралась работать на фирме. И красавец Кубота, и умница Адачи… На фирмах платили лучше, чем в университетах.

– Нет никакого кризиса, – строго выговаривал Хидэо. – Моя идея получает всё новые подтверждения. Вы просто пессимистка! А я – оптимист! Я – оптимист! – повторял он, словно хотел уговорить себя, что теперь, когда он добрался, наконец, до желанного профессорства, никаких кризисов быть не может. И не должно.

Вскоре она почувствовала – Хидэо отгораживает от неё студентов. Завидев её с ребятами, он замедлял свой бег, прислушивался подозрительно. И перебивал, встревая в разговор. Он говорил по-японски, косясь на неё, посмеиваясь. Может, он произносил нечто вроде – не слушайте её! Она того, с причудами! Обиженная, она уходила, и сэнсэй охотно уступал ей дорогу. В хорошие минуты Хидэо качал головой с завистью.

– Как горячо Вы дискутируете! Студенты никогда не дискутируют со мной так!

– Какие же дискуссии могут быть, если Вы требуете от ребят только "хай!" и безусловное подчинение?

На этом хороший разговор заканчивался – её "хай!" Хидэо злило.

– Вы внушаете студентам неправильные мысли! – сердился он.

Он был абсолютно уверен – своих мыслей у студентов быть не может.

Она замолчала совсем. Впрочем, здесь молчали все. Утром студенты бросали, входя, "охайо госаймас!" и утыкались в компьютеры. Каждый в свой. Это в России работали командами: один тянул расчёты, другой – измерения, что кому сподручнее. И все подолгу обсуждали планы и результаты. В коллективистской Японии работали поодиночке, один студент – одна тема. И молчали – в студенческой всегда стояла тишина. И сэнсэи молчали, скользя по коридорам, церемонно кланяясь друг другу. Уста они размыкали только для "йорошику". И невозможно было вообразить, что запечатанные в строжайшие костюмы сэнсэи улыбнулись бы вдруг не по процедуре, а от души и вместо "йорошику" спросили бы друг друга "как дела?", да поговорили бы про жён-детей или футбол-хоккей… Вообразить такое было так же невозможно, как представить себе сэнсэев, вдруг двинувшихся по университету в исподнем. Здесь все помалкивали. В транспорте, на улицах, в магазинах… Даже стайки детей, подростков шли в полной тишине.

Вечерами она бросалась к телефону, чтобы отвести душу в дамской болтовне. Но дамы – Зухра, Намико, отвечали одинаково:

– Извините! Сейчас я не могу разговаривать, муж дома, я должна его обслуживать!

А позвонить подружкам с работы было нельзя, праздные разговоры по служебному телефону здесь не вели. Спасаясь от душившего безмолвия, она стала обильно приглашать гостей. Две пары хорошо знакомых людей – супруги Шимада и Кобаяси – пришли без опоздания, принесли дорогие подарки, сели за стол и… замолчали. Молчание японцев, кажется, не тяготило. Но она не выдержала, заговорила… Её вопрос, их ответ – краткий, лаконичный и опять молчок – нормальный японский разговор. Она пошарила в голове в поисках темы, которая дала бы возможность гостям хоть немного поговорить, а ей накрыть на стол.

– На японском телевидении все передачи так похожи друг на друга и мнение только одно – официальное. У вас есть оппозиция?

Мёртвая тишина, висевшая над столом, ещё больше помертвела. Дамы глядели друг на друга. Вопрос был адресован, конечно, им, у японских мужчин времени смотреть телевизор нет. Дамы молчали. Не знали, что такое оппозиция, или не хотели обсуждать такую опасную тему? Мучительное напряжение свело лица женщин. Испарина на их лбах проступила даже сквозь толстый слой пудры. Это походило на старт велогонки, когда никто из спортсменов не хочет тронуться первым, чтобы рассекать плотный воздух, и все стоят, прокручивая педали, повиливая рулём, соревнуясь, у кого первого дрогнут нервы.

Нервы дрогнули у неё. Она почувствовала себя садисткой, пытающейся вырвать нечто запретное из уст невинных созданий.

– Да Бог с ней, с оппозицией! Хотите, я дам вам рецепт голубцов?

Ветерок облегчения овеял собрание. Дамы защебетали оживлённо, доставая из сумочек блокноты. Мужчины принялись горячо обсуждать, как записать по-японски это странное русское слово "голубцы"? Плотный воздух пришлось рассекать ей, и она, естественно, проиграла, обессилела. Потому что уметь разговаривать в Японии – это уметь молчать. Когда Хидэо и Намико ушли, Шимада решился объясниться:

– Мы, японцы, от разговоров очень устаём, для нас это чрезмерная нагрузка.

А его жена добавила:

– Наша императрица от общения с журналистами даже заболевает, теряет дар речи…

– А знаете, почему японцы молчат? Они проговориться боятся, – говорил американец Дик.

На автобусной остановке она увидела белобрысого парня, поздоровалась по-английски… Этого оказалось достаточно, чтобы незнакомец заговорил. Даже не спросив, кто она и откуда, едва представившись, он заговорил быстро, обильно, словно торопясь высказать накопившееся.

– Японцы боятся сказать лишнее, что может навредить репутации, карьере… Здесь ведь не прощают ничего и придают огромное значение любой мелочи. Поэтому каждое слово японцу приходится тщательно проверять. А это утомительно. Потому здесь и не любят говорить. – Парень излагал свои наблюдения долго, даже пропустил свой автобус. – Конечно, для карьеры лучше помалкивать в любой стране, но здесь особенно. Потому японские начальники и боятся говорливых. Любой японский босс предпочтёт молчаливого сотрудника способному. Здесь высшая похвала – спокойный.

Иногда безмолвие лаборатории становилось особенно невыносимым. Никогда в жизни, нигде не испытывала она такого страшного, такого полного одиночества, как в Японии, знаменитой своим коллективизмом! Она подходила к окну, смотрела на ворон, летевших молча, мечтала – хоть бы каркнули! Всё-таки живой голос! Ища спасения, уходила бродить по университетскому городку в надежде встретить своих. В библиотеке часто попадалась Анна.